7. Павел Суровой Мои Червоне гитары

2006–2010 — Концерты и ретроспективы
После выпуска O.K. группа полностью погрузилась в живую работу с публикой. Каждый концерт превращался в событие, где новые песни с диска соседствовали с давно любимыми хитами. Сцена становилась ареной встречи поколений: те, кто рос на «Tak bardzo si; mojego przez parkem», теперь приводили своих детей, а новые поклонники открывали для себя классический мелодичный рок польской легенды.

2006–2009 годы были насыщены гастролями: Tухоль, Быдгощ, Илава, Щецинек, По;лчин-Здруй и множество других городов видели обновлённый состав группы на своих сценах. Каждый концерт был как маленькая ретроспектива истории Czerwone Gitary — от первых аккордов «Historia jedno Wiedzy» до новых треков с альбома O.K.
Фанаты отмечали не только музыку, но и энергию исполнения: коллектив сумел сохранить искренность и живость первых лет, даже спустя более сорока лет после своего дебюта. Зрители подпевали каждому слову, аплодировали после каждой партии, а взаимодействие сцены и зала превращалось в особый ритуал, где музыка была мостом между временем и поколениями.

В 2010 году завершилось сотрудничество с Дарьюшем Ольшевским, музыкантом, который участвовал в двух периодах: 2000–2004 и 2010–2022. Его уход стал заметным, но группа продолжала работать и развивать свое звучание, удерживая узнаваемый стиль и эмоциональный заряд.

 2011–2020 — Новые записи и концертная активность
Следующее десятилетие стало временем творческого обновления и экспериментов. Группа, пройдя через несколько смен состава, по-прежнему сохраняла дух оригинальных Czerwone Gitary, гармонично сочетая классическую мелодичность с современными аранжировками.

 2015 год стал особенно значимым — сразу два релиза показали зрелость и разнообразие группы:
    • Jeszcze raz — студийный альбом, включающий новые песни и переработки старых хитов. Материал был тщательно отобран, чтобы сочетать мелодичность и современное звучание, сохраняя фирменный почерк Czerwone Gitary.
    • Symfonicznie — уникальный проект с симфоническим сопровождением, демонстрирующий, как композиции группы могут звучать на новом уровне, приобретая оркестровое богатство и глубину. Этот альбом показал, что группа умеет не только сохранять классическое звучание, но и экспериментировать, не теряя своей идентичности.

 Концертная активность в этот период оставалась высокой. Czerwone Gitary продолжали гастролировать по Польше и за рубежом, соединяя в сет-листе старые хиты и новые композиции, позволяя публике пережить музыкальную историю группы «вживую».

 Каждый концерт был как путешествие во времени: от энергичных рок;партов до камерных лирических моментов, где зал наполнялся совместным пением и эмоциональной отдачей. Важной особенностью этого периода стало то, что группа уже не просто исполняла песни — она создавала атмосферу живой истории, где каждый слушатель чувствовал связь с поколениями, кто рос на музыке Czerwone Gitary.
2020–2025 — Современные концерты, юбилеи и сохранение наследия

 Начало 2020-х годов стало временем уверенного творческого зрелого этапа для группы. Несмотря на изменения состава и уход некоторых участников предыдущих лет, Czerwone Gitary оставались ярким символом польской музыкальной истории, соединяя традиции 60–70-х с современными концертными форматами.
Концертная жизнь группы оставалась насыщенной: залы по всей стране — от Гданьска и Варшавы до Кракова и Познани — вновь наполнялись звуками старых хитов и новых аранжировок. Каждый концерт превращался в живую ретроспективу, где песни вроде «Anna Maria», «Tak bardzo si; mojego przez parkem» и «Jeszcze gra muzyka» соседствовали с более поздними работами, демонстрируя органичное единство поколения и современности.

 Особую роль играли юбилейные проекты. 2020-й и последующие годы группа отмечала несколько ключевых дат:
    • 50-летие сольного пути Северина Краевского, который, несмотря на долгую историю группы, продолжал оставаться связующим звеном, отражавшим дух классического Czerwone Gitary.
    • 55-летие самой группы, когда юбилейные концерты превратились в настоящие фестивали памяти и радости для нескольких поколений поклонников. На сцене звучали оркестровые версии хитов, совместные выступления с молодыми музыкантами и камерные акустические сеты, позволяющие слушателям почувствовать глубину каждой композиции.

 В 2021–2022 годах группа провела серию концертов под открытым небом, что особенно хорошо подходило для семейной аудитории. Музыка объединяла поколения: бабушки и дедушки подпевали вместе с внуками, создавая уникальное чувство преемственности и времени, где каждая песня превращалась в общую память.
Параллельно с концертами шла работа над новыми аранжировками и записью материала, который позволял показать классическую мелодичность группы в современном звучании. Эти проекты включали как переиздание старых хитов в новых студийных версиях, так и свежие композиции, создаваемые совместно с молодыми авторами.
Социальные и медиапроекты также стали частью работы группы: участие в телевизионных ретроспективах, документальных фильмах о польском роке, онлайн-концертах и проектах с караоке;версиями песен. Czerwone Gitary не просто играли музыку — они сохраняли и передавали культуру эпохи, делая это ярко и доступно для современных слушателей.

 Каждое выступление 2020–2025 годов показывало, что Czerwone Gitary — это не просто группа, а живой феномен, в котором энергия молодых лет не потерялась, а лишь приобрела мудрость и глубину. Публика ощущала это: старые хиты звучали как воспоминания, новые — как обещание, что музыка будет жить ещё десятилетия.

ПЕРСОНАЛИИ.

Хенрик Зомерский

 Он появился тихо — не так, как входят лидеры и не так, как входят бунтари. Скорее, как человек, который знает: музыку не нужно проталкивать локтями. Достаточно просто встать в правильное место — и она сама начнёт работать.
Хенрик Зомерский был гитаристом и инженером по складу ума. Не в бытовом смысле, а в музыкальном: он слышал конструкцию песни, её каркас, понимал, где держится мелодия, а где она может рухнуть, если добавить лишний аккорд. Его гитара никогда не спорила с вокалом — она поддерживала, подстилала звук, как деревянный пол под шаги.

 В ранних Czerwone Gitary он был тем, кого редко замечают сразу, но отсутствие которого ощущается мгновенно. Не герой афиш, не лицо плакатов, а тот самый человек, благодаря которому ансамбль переставал быть набором голосов и становился группой.
Он не стремился к доминированию.
Он не рвался к микрофону.
Он играл так, будто знал: музыка — это не место для самоутверждения, а пространство для равновесия.

 На репетициях Зомерский был собран и точен. Он не повышал голос, не размахивал руками, не доказывал правоту — он просто снова и снова брал гитару и показывал, как должно звучать. И спор сам собой заканчивался.
Внутри группы, где постепенно нарастало напряжение характеров, амбиций и разных представлений о будущем, Зомерский оставался человеком середины. Не компромисса — а устойчивости. Он понимал, что песня живёт не в конфликте, а в согласии, и потому часто оказывался тем, кто незаметно склеивал трещины.

 Но именно такие люди первыми чувствуют, когда пространство меняется.
Когда в группе начали вырисовываться другие векторы — более резкие, более амбициозные, более персонализированные, — для Зомерского стало ясно: музыка уходит от того состояния, где ему было комфортно и честно. Не хуже. Просто иначе.
Его уход не был драматическим.
Без хлопанья дверей.
Без громких слов.

 Он ушёл так же, как и пришёл: спокойно, почти незаметно — но оставив после себя фундамент, на котором ещё долго держался звук Czerwone Gitary.
В истории группы Хенрик Зомерский остался не как герой легенд, а как человек структуры. Один из тех, благодаря кому ранние песни звучали цельно, ясно и по-настоящему ансамблево. Музыкант, который знал: иногда самое важное — не быть впереди, а держать форму.

Йозеф Каселла

 Он был первым.
Не по важности — по присутствию.
До того как появились названия, афиши, поклонницы у служебных входов и разговоры о «польских битлах», был он — с гитарой, упрямством и ясным ощущением, что музыка должна звучать здесь и сейчас, а не когда-нибудь потом.
Йозеф Каселла не стремился стать легендой. Он вообще не думал в таких категориях. Его интересовало другое: ритм репетиции, чёткость вступления, ощущение, что песня «держится» и не рассыпается. Он был из тех людей, которые начинают движение, даже не подозревая, что за ними пойдут.
В ранних Czerwone Gitary Косселла был инициатором — тем, кто первым поверил, что всё это возможно. Он соединял людей, договаривался, уговаривал, собирал. Его энергия была не сценической, а организационной, внутренней. Он создавал условия, в которых музыка могла случиться.
На сцене он держался без позы.
Без демонстрации.
Без желания понравиться любой ценой.

 Его гитара звучала прямо, иногда почти сурово. В ней не было романтического надрыва — но была честность. И эта честность задавала тон раннему периоду группы, когда всё ещё было хрупким и легко могло развалиться.
Но история редко бывает благодарна к тем, кто стоит у истоков.
По мере того как группа набирала форму, как появлялись яркие авторы, сильные вокальные личности, харизма и конфликт, роль Косселлы начинала растворяться. Он не исчез — он просто перестал быть центром притяжения. Музыка пошла дальше, в сторону более выраженной авторской индивидуальности, более сложных мелодий, более личных текстов.

 И он это чувствовал.
В отличие от других, он не боролся за лидерство. Не вступал в открытые конфликты. Он понимал: группа изменилась, и в этой новой конфигурации его функция больше не является ключевой. Для одних это трагедия. Для него — факт.
Его уход не был громким.
Он не сопровождался мифами.
Он просто вышел из кадра.
Но именно такие фигуры остаются в истории иначе. Не как звёзды, а как точки начала. Без Косселлы не было бы первого шага. Без первого шага не было бы ни споров, ни альбомов, ни легенд.

 Когда в 2017 году его не стало, это было воспринято спокойно — почти так же, как он сам прожил свою музыкальную судьбу. Без шума. Без лишних слов. Но с пониманием, что ушёл человек, без которого эта история не началась бы вообще.
В романе Czerwone Gitary Йозеф Каселла — не герой кульминации.
Он — пролог.
А иногда пролог важнее всего остального.

 Кшиштоф Кленчон

 Он появился как ветер — тихо, незаметно, но с обещанием перемен. В те первые дни Czerwone Gitary, когда коллектив ещё искал своё лицо, Кленчон быстро занял своё место. Не на фронт-лайне гитаристов, не в роли организатора — его сила была внутри. В музыке. В чувстве. В способности делать каждый аккорд и каждую мелодию живой и настоящей.

 Если Косселла был точкой начала, то Кленчон был сердцем, которое начало биться с собственным ритмом. Его песни рождались медленно, почти тайно. Он не спешил подстраиваться под модные веяния, под вкусы продюсеров или публики. Он писал о том, что чувствовал сам, и в этом его магия: каждый куплет — маленькая история о любви, тоске, радости, которую можно было прочувствовать каждой клеткой.
Его самые чувственные песни, такие как   «Tak mocno si; stara;em», «Moda i mi;o;;» — не просто песни. Это было искусство проникать в душу слушателя. Когда Кленчон брался за гитару и начинал петь, казалось, что время останавливается: клубные огни становились мягче, шум публики — приглушённым, а внимание каждого человека в зале было захвачено дыханием его мелодий.

 Он умел сочетать сложные аккорды с простыми эмоциями, делать музыку одновременно интеллектуальной и сердечной. В ансамбле Czerwone Gitary его талант был важен: именно он привнёс в репертуар группы ту особую романтичную и лирическую составляющую, которая отличала их от других биг-бит коллективов Польши.

 Но Кленчон был не только создателем песен, он был и конфликтной личностью. Его внутренняя страсть часто сталкивалась с другими членами группы, прежде всего с Краевским. Их противоречия рождали напряжение, которое, тем не менее, трансформировалось в творчество. Споры о том, какая аранжировка лучше, какой темп подходит, какие слова трогают сильнее, — всё это делало песни более глубокими и сложными. Можно сказать, что конфликт стал топливом для его гениальности.

 Со временем Кленчон начал постепенно уходить от ансамбля, отдавая предпочтение своей сольной дороге, где мог полностью раскрыть свои эмоции, не ограничивая себя рамками группы. Его уход был болезненным для коллектива, но его песни остались, как вечный след, как доказательство того, что музыка способна быть одновременно популярной и глубокой.

 В романе о Czerwone Gitary Кленчон — это голос души, голос, который иногда шептал, иногда кричал, но всегда заставлял слушателя почувствовать, что любовь, тоска и радость — вещи, которые невозможно выразить иначе, кроме как через мелодию, которую он создавал.
Кшиштоф Кленчон: музыка как дыхание

 Кшиштоф появился на горизонте польской сцены в начале 1960-х годов, когда биг-бит и рок-н-ролл только начинали проникать в Гданьск и Труймясто. Он был музыкантом с чувством мелодии, которое сразу отличало его от других. Уже тогда заметно было: когда Кленчон брал гитару в руки или садился за фортепиано, он создавал музыку, которая цепляла за сердце. Его композиции были эмоциональны, порой страстны, а порой — нежны и мечтательны, как вечерний бриз над Балтийским морем.

 До прихода в Czerwone Gitary Кшиштоф участвовал в различных студенческих коллективах, пропитан духом эксперимента. Он увлекался не только западной музыкой — Битлз и Rolling Stones, но и джазом, шансоном, элементами народной мелодики. Эти влияния потом проявились в чувственных песнях, которые становились визитной карточкой группы. Уже тогда он был тем, кого можно назвать создателем песен, способных тронуть душу, а не просто музыкальной последовательностью.

 Когда Кленчон вошёл в Czerwone Gitary, он привнёс в коллектив свою уникальную лирическую глубину. Если кто-то строил ритм и гармонию, то Кленчон строил эмоции. Его песни, такие как «Tak bardzo si; staram», «Consuelo» или «Moda i mi;o;;», становились теми моментами, когда группа превращалась в нечто большее, чем просто ансамбль: они создавали атмосферу, где каждый слушатель ощущал личное переживание, историю, эмоцию.

 Его роль была двойственной: он был и вокалистом, и композитором, и духовным сердцем коллектива, хотя порой его взгляд на музыку расходился с остальными. Конфликты с Краевским и другими участниками не были просто разногласиями — они были источником творческой энергии, от которой рождались самые чувственные, эмоционально насыщенные песни. Эти споры помогали выявлять новые гармонии, неожиданные аранжировки и драматургию композиции.

 После ухода из Czerwone Gitary Кшиштоф не остановился. Его сольная дорога была путь музыканта, который ищет личный голос и пространство для выражения эмоций, недоступное в коллективе. Он писал песни, выступал с собственными проектами, иногда сотрудничал с другими артистами, и каждое его появление на сцене было праздником мелодии и чувств. Его музыка оставалась эмоционально искренней, часто глубже и лиричнее того, что делали его коллеги в коллективе.

 Кленчон умел создавать моменты интимной близости с аудиторией, которые не зависят от масштаба сцены: будь то камерный зал или большой концертный зал, его песни всегда звучали так, будто кто-то поёт прямо для тебя. Он остался тем музыкантом, который в истории Czerwone Gitary был символом чувственности, романтики и тонкой эмоциональной игры, и чьи композиции продолжают быть источником вдохновения для новых поколений слушателей.

 Его творческий путь — это история внутреннего поиска, честности и преданности музыке, которая не иссякала даже после ухода из группы. Кшиштоф Кленчон доказал, что эмоции и мелодия могут быть главным языком общения с миром, а песни, которые он создавал, живут дольше любых туров, наград и временных признаний.

 Krzysztof Klenczon в Niebiesko-Czarni

 Прежде чем Krzysztof Klenczon стал одним из самых узнаваемых и чувственных композиторов Czerwone Gitary, он делал свои первые шаги на большой сцене именно в Niebiesko-Czarni. Этот период для него был школой мастерства, эмоциональной выразительности и сценической уверенности, где он учился сочетать мелодическую нежность с драйвом рок-н-ролла.

 Klenczon быстро выделялся среди других участников группы своей музыкальной интуицией и чувством гармонии. Уже тогда он писал песни, в которых проявлялась глубокая лиричность и романтическая экспрессия, будущий знак его творчества: мягкие, обволакивающие аккорды гитары, проникновенные тексты и умение находить универсальный язык эмоций, понятный любой аудитории.

 Работа в Niebiesko-Czarni научила его структурировать композиции, играть с аранжировкой, обращаться с ритмом и вокальными партиями, взаимодействовать с публикой и другими музыкантами на сцене. Это была сцена и лаборатория одновременно, где он видел, как рождается хит, как звук и образ группы создают узнаваемый стиль.

 Именно там Klenczon отточил навыки лидера и автора, которые позже принесут ему славу в Czerwone Gitary: его песни станут самыми чувственными, романтичными и эмоционально насыщенными, а он сам — не просто гитаристом, а душой и мелодическим архитектором группы.

 Любопытно, что пребывание в Niebiesko-Czarni одновременно дало ему почву для творческой амбиции и опыт для самостоятельного пути, что позже выльется в конфликты и творческое соревнование внутри Czerwone Gitary, но именно этот опыт сделал его музыку такой глубокой и личной.

 Кшиштоф Кленчон сидел за роялем, пальцы его пробегали по клавишам, а иногда касались и струн гитары, подбирая аккорды. Рядом стояла тетрадь Janusza Kondratowicza, исписанная чернилами почти до края: стихи, наброски, фразы, которые будто сами просились в песню.
— Слушай, — сказал поэт, слегка наклонившись, — эта строка должна дышать, а не просто звучать. Почувствуй её, а потом сыграй.
Кленчон молча посмотрел на строчки: «Tak bardzo pragn; by; tym, kim nie mog; by;…» — «Так сильно я хочу быть тем, кем не могу быть…». Он закрыл глаза, вдохнул, и пальцы сами нашли путь через аккорды, чтобы передать всю боль, всю тоску и надежду, заключённые в этих словах.

 В студии между ними возникала невидимая связь, почти магическая. Кленчон — музыкант, который жил мелодией, и Janusz — поэт, который жил словом, — создавали единое целое: каждая песня рождалась как диалог двух душ, где музыка и текст переплетались неразрывно.

 На гастролях это влияние ощущалось ещё сильнее. Кшиштоф, исполняя песни на стихи Kondratowicza, иногда задерживал дыхание перед кульминацией, будто слышал внутренний голос поэта, который говорил через каждую ноту. Публика, не зная точных слов их совместной работы, всё равно чувствовала глубину и искренность эмоций, которые они передавали.

 Именно благодаря этому союзу Кленчон стал автором самых чувственных песен Czerwone Gitary. Его мелодии, наполненные страстью и драмой, в сочетании с точными и изящными текстами Janusza — создавали песни, которые становились настоящими хитами, которые трогали сердца слушателей и делали группу по-настоящему легендарной.

 Даже годы спустя, когда Кленчон ушёл из Czerwone Gitary, его работы на стихи Kondratowicza оставались живыми, почти осязаемыми, как воспоминания о том времени, когда музыка и поэзия были неразделимы, а творчество — полной жизнью, которую невозможно остановить.

  Кшиштоф Кленчон сидел на низком стуле у гитары. Рядом лежала тетрадь Janusza Kondratowicza, исписанная мелкими, но уверенными буквами. В комнате пахло старым деревом, гитарными струнами и лёгкой солью моря, который слышался даже сквозь стены студии.
— Послушай, — сказал Janusz, перелистывая страницу, — эта строка должна идти прямо к сердцу. Не просто слова, а внутренний крик человека, потерявшего друзей и близких.

 Кленчон склонился над гитарой. Его пальцы дрожали немного, но в этом дрожании было сосредоточение и уважение к тексту. «Bia;y krzy;…» — «Белый крест…» — эти слова висели в воздухе, словно туман над зимним кладбищем. Он перебирал аккорды, искал тональность, которая бы отражала тоску и священную скорбь, не делая песню тяжёлой и безнадёжной, а делая её чистой и трогающей душу.
— Можно чуть медленнее, — тихо сказал Кленчон, — хочу, чтобы каждая нота была как шаг к этому кресту.

 Северин Краевский, наблюдавший со стороны, почувствовал необычную тишину: каждый звук был пропитан вниманием и эмоцией, а слова поэта казались почти живыми. Они вместе пробовали разные варианты: флейта Доминика, лёгкий бас, аккуратная ритм-секция — всё подчинялось одной задаче: сделать песню, которая бы говорила сама за себя.

 Когда они впервые исполнили «Bia;y Krzy;» на репетиции перед другими участниками группы, зал словно замер. Даже ударные, обычно энергичные и дерзкие, звучали сдержанно, подчёркивая чувство утраты и надежды одновременно. Публика на концертах позже чувствовала то же: каждый аккорд, каждый вздох вокала передавал историю памяти, уважения и боли, а мелодия Кленчона становилась мостом между словами поэта и сердцем слушателя.

 Эта песня стала одной из первых в репертуаре Czerwone Gitary, где эмоции и лирика выходят на передний план, а не только мелодический драйв. Для Кленчона «Bia;y Krzy;» был не просто композицией — это было его личное обращение к прошлому, к тем, кто ушёл, и к тем, кто ещё рядом. Для Janusza Kondratowicza — шанс услышать слова ожившими, а для Краевского — урок того, как тщательно подобранные ноты и ритм могут создавать драму и красоту одновременно.

 Именно так, в тишине студии, среди гитар, флейты и чернил поэта, родилась песня, которая останется живой даже десятилетия спустя, напоминая слушателям о том, что музыка способна быть одновременно трагичной и чистой, сильной и хрупкой — как белый крест на горизонте памяти.

 Сопот, клуб «Белый Крест», весна 1969 года.

 Вечер был влажный и прохладный, ветер с моря приносил с собой запах соли и свежести. На сцене Czerwone Gitary готовились к своему первому исполнению новой песни. Кшиштоф Кленчон сидел за гитарой, пальцы его дрожали от волнения, а Северин Краевский поправлял микрофон, ощущая, как сердце ускоряет ритм. В руках у него была гитара, но она уже не была просто инструментом — она стала проводником эмоций всей группы.
— Готовы? — тихо спросил Кленчон, бросив взгляд на Janusza, который тихо кивнул из-за сцены. Его глаза светились необычным вниманием: слова, которые он писал, сейчас обретут голос.

 И началось. Первые аккорды зазвучали мягко, почти осторожно. Голос Кленчона шёл глубоко, проникновенно, а флейта Доминика, лёгкая и прозрачная, подхватила ноту, делая её воздушной. Северин подыгрывал тихо, создавая звуковую основу, на которой раскрывалась вся драма песни.

 Публика сначала молчала. Казалось, каждый присутствующий почувствовал: эта песня не просто музыка, это личная история, история утраты и памяти. С каждой строчкой слова Janusza становились живыми, каждая нота гитары Кленчона — словно шаг к белому кресту, символу памяти.
— Тишина, — прошептал кто-то с задних рядов. — Слушай…

 И действительно, тишина стала частью выступления. Аплодисменты не рвались сразу; они росли постепенно, как если бы зал сам выбирал, когда и как отдать своё признание. Когда песня закончилась, зал взорвался аплодисментами, смешанными со вздохами, и казалось, что каждый присутствующий на миг стал частью этой истории, частью музыки.

 После концерта музыканты сидели за кулисами, уставшие, но счастливые.
— Они поняли, — сказал Кленчон тихо. — Они услышали.
— И почувствовали, — добавил Северин. — Это больше, чем хит. Это песня, которая живёт.

 Так начиналась жизнь «Bia;y Krzy;» на сцене. С этого вечера каждое новое исполнение было как рождение заново, а гастроли по городам Гданьска, Сопота, Гдыня и далее — по всей Польше — превращались в живую хронику песни, где публика становилась соучастником, а музыканты — проводниками эмоций.
Каждый зал, каждый город добавлял в исполнение что-то своё: в одном месте зал замирал в абсолютной тишине, в другом — аплодировал в такт, словно каждое сердце билось вместе с мелодией и словами поэта. Кленчон и Краевский, идя плечом к плечу, учились слышать не только друг друга, но и публику, чувствовать её дыхание и переводить его в музыку, которая обретала живую плоть прямо на глазах слушателей.

 Именно так «Bia;y Krzy;» стал не просто песней, а символом чувств и памяти, моментом, когда музыка и поэзия слились в единое живое дыхание, оставившее свой след на поколениях слушателей.