У Доминика

У Доминика в самом деле было весело и приятно. Тепло. Тут плясали языки пламени в старомодном шведском камине, и на пурпурных отблесках живого огня шипело мясо зажариваемых молочных поросят, фазанов и маленьких рябчиков, этого особого вида блитванских куропаток, которых едят с блитванчиком – изумительно вкусно приготовленной кашей из гречневой, излюбленной в Блитве муки, из которой еще пекут блитню – блинную лепешку в грибном соусе. Все это было фирменными блюдами Доминика, которыми он под старыми закопченными балками этой веселой курляндской корчмы угощал блитванских чревоугодников, подавая к кушаньям знаменитое медитерранское вино в оригинальных графинах. Тут дымились целые телячьи окорока, сервированные по-фламандски крупными ломтями с белым салом на огромных серебряных блюдах. Белугами, стерлядью и розоватой лососиной были заставлены все столы вокруг буфета, где сновали повара в своих снежно-белых колпаках, разнося усатых омаров, соленую осетрину, колбасу и сыры во все стороны этого ярмарочного цеха, гудевшего и невнятно бормотавшего на трех десятках столов в большом зале. На эстраде под аккомпанемент гармоники пять привлекательных девушек пели наивные атлантидские шлягеры, повторяя до умопомрачения одно и то же в разных вариантах: что весна уже пришла, или что весна придет непременно, потому что моя дорогая ждет первое мое письмо весной. Все это сопровождалось битьем в барабаны и прочие негритянские музыкальные инструменты.

Summer days аrе coming,
Winter days аrе gone.
Меrrу birds аrе singing,
In the flow'ry dawn (1) .

Олаф Кнутсон и Нильсен опорожнили пять-шесть стопочек (2) рома да еще пять-шесть стопочек блитванской овсяной водки двойной перегонки, как сам черт обжигавшей горло, заказали еще особенное блитванское народное блюдо – викингский горшочек, горячую закуску с наперченными колбасками, запеченными в так называемом вареничке, необыкновенно сложном соусе из тридцати трех ингредиентов, из которых главнейшие – свиные ножки и телячий рубец, все мелко настругано с различными пряными травами, запечено на сковородке и залито вином.

Олаф Кнутсон воодушевился уже после третьей-четвертой стопки рома, а поскольку оба они были еще под впечатлением открытия ларсеновской выставки, Кнутсон принялся немедленно громить Раевского с такой яростью, что стало ясно – он до предела, до нервного срыва разозлен самим фактом существования Раевского, и то, что Раевский полностью закабалил Кнутсона, не только причина его постоянной раздраженности, но в какой-то степени уже навязчивая идея.

– Вы видели сегодня вечером, как кисло отнеслась старая обезьяна к этому воску Ларсена? Я вам говорю, если бы этот синий чулок, эта сноб из снобов, эта Ингрид Пороховская не пришла в восторг от посмертного опуса Ларсена (неизвестно, впрочем, кто на нее повлиял), то до этой выставки никогда бы дело не дошло, я вас уверяю! Раевский позеленел от злости, когда Пороховская пригласила его посмотреть эти скульптуры Ларсена! Раевский понял, что этот ход Ингрид Пороховской направлен против него! Он позеленел от злости и зависти. Раевский сразу убедился, что он и Ларсен относятся к разным величинам, что здесь речь идет о способностях, что в предсмертном вдохновении Ларсена проявилась та сила, которая вульгарно выражается одним словом – гениальность!

Нильсен ощутил потребность возразить Олафу Кнутсону. Но не потому, что был уверен в каком-либо особенном таланте Раевского, а потому, что ему сейчас, после шестой стопки рома казалось, что в Олафе Кнутсоне говорит обычная человеческая
зависть бесталанного болтуна.

– Но позвольте, Ларсен и Раевский – это, по меньшей мере, два совершенно независимых и разнородных потенциала.

– Никакие они не два потенциала! В Ларсене проявилось сверхгениальное вдохновение подлинного творца, настоящего поэта, ясновидящего, гениального, стопроцентно искреннего художника, а то, что делает Раевский, это блеф! Я не возьму в толк, как это никто из вас не понимает, что все творения Раевского есть самый обычный, бесстыдный обман! Я поражаюсь вам, Нильсен! Вы, например, видите ясно, что Пороховский это обман, что Пороховский – бесстыдство, что Пороховский – людоедство! Я, как видите, подписываюсь под всем, что вы сказали в своем открытом письме. До последней строчки! И тем не менее! Пороховский – это всего лишь политика! Обычная, повседневная, глупая или преступная (какая разница!), но политика! Вы не имеете понятия, до какой степени все то, что делает Пороховский, честнее, мужественнее, и, если хотите, позитивнее, чем то, что творит Раевский! Ибо политика – профессиональная шлюха, а искусство перестает быть искусством с того дня, когда отдастся без любви!

– Сказанное о политике абсолютно неприемлемо! Политика такое же идеальное мастерство, как и искусство! Талант Раевского, конечно, открытый вопрос. Но все-таки, он, видите ли, и за границей вызвал огромный интерес...

– Какой талант? Тут речь не о таланте, вызвавшем интерес, а о мистификации! Кто вызвал интерес за границей? Раевский? Полноте, прошу вас! Поразительно, что вы, сравнительно интеллигентный человек, выражаетесь так примитивно. Какой интерес вызвал Раевский за границей? Интерес как «художник»? Как живописец? Как скульптор? Нет! Он принят за границей как политик, а не как живописец. Он был представителем Блитвы в Париже, теперь же его изберут президентом Республики, и все эти атлантидские миллионерши, эти старые девы, которые приехали в Блитву, чтобы президент Республики написал их портреты, и которые ему за каждый портрет заплатят тысячу фунтов, все они, конечно, в нашем блитванском захолустье для вас и вам подобных – бесспорное доказательство, что Раевский «и за границей вызывает огромный интерес». Будь Пороховский художником, он точно так же продавал бы свои картины сегодня нормандским престарелым барышням, как и Раевский. Так разве это доказательство достоинств картин Пороховского в нашей стране? Вы, eй-богу, говорите об этом, как самый заурядный филистер! Все вы, политики, понятия не имеете, что в художественном творчестве в первую очередь речь идет о морали. Раевский аморальная свинья, а Пороховский, он же не притворяется третьеразрядным католическим монахом!

– Значит, вы лишаете художника права заниматься политикой?

– Нет, сударь мой! Я этого не говорил! Политика ли то, что воплотил Ларсен в воске? Да! Это политика в высшей степени! Только эта «политика» выражена в одухотворенной манере, нашедшей свою адекватную форму воплощения! Я отрицаю право художника добиваться какого-либо псевдохудожественного успеха политическими средствами! Так-то! Ибо Раевский за границей, Раевский в иностранной печати, Раевский в предисловиях своих каталогов для иностранной публики – ведь это прежде всего пропаганда блитванского предприятия господина Пороховского! Раевский подписал мир в Блате Блитванском, Раевский был председателем первого блитванского Конституционного комитета, Раевский был экспертом Блитвы на парижской конференции послов в восемнадцатом году, Раевский – кандидат в президенты Республики, Раевский – ближайший друг диктатора Блитвы Пороховского, Раевский сооружает памятник Пороховскому, Раевский построил церковь Святого Павла Блитванского, Раевский писал портрет Святейшего Папы, Раевский играет в маджонг у кардинала Армстронга, Раевский президент первой блитванской Академии и так далее, и так далее, и когда люди имеют дело с Раевским как художником, они, по существу, вступают в отношения с политическим шулером, картежником, тузом, типом, который положил Бурегард себе в кармашек и восседает над Блитвой как особого рода сверхчеловек! Люди кланяются Раевскому не как художнику, к тому же людей вообще искусство, как таковое, не интересует. Нет, они рассчитывают при содействии нашего народного блитванского гения подписать выгодные торговые договоры с Бурегардом. Вся эта шайка международных торгашей, приезжающих в Блитву, чтобы продавать подводные лодки, локомобили или швейные машины, является на поклон к этому господину Раевскому. Да и вы бывали на его общественных приемах, так что сами прекрасно знаете, как все происходит на сборищах у этого нашего репрезентабельного «Гения».

– Да, был, но полагаю, что все это для оценки достоинств художественного произведения не обязательно должно иметь решающее значение. Я, впрочем, во всех этих вопросах не разбираюсь, мне они кажутся чересчур сложными, неясными. Бесспорно одно – после каждого такого r;ception solennelle (3) я возвращался домой, чувствуя тяжелые моральные угрызения, сам не знаю только, относилось ли это к совести или вкусу? Во всяком случае, признаюсь вам, с чувством разлада, дисгармонии... Но, позвольте, я еще раз подчеркиваю – я отказываюсь быть судьей в этих вопросах, потому что трудно говорить о том, в чем глубоко не разбираешься!

– Так, значит? Вы отказываетесь от арбитража в этом вопросе? А что касается Бурегарда, тут вы в своей области? Насчет Пороховского вы считаете себя компетентным, а насчет Раевского нет? Прекрасная логика! Поздравляю! На здоровье! В политике вы разбираетесь, а Раевский не политика? Браво!

Счет дошел до одиннадцатой или пятнадцатой стопки рома Олафа Кнутсона, который отрезал себе на серебряном блюде куски лососины с ладонь шириной и в палец толщиной, и розоватая рыба таяла у него во рту и исчезала, словно ломтики неаполитанского мороженого.

– Вы, стало быть, не разбираетесь в вопросах творчества Раевского? В этом, значит, вы, господин доктор Нильсен, ничего не понимаете? Прекрасно! А те разные протестантские церковные иерархи, восторгающиеся контрреформаторскими, якобы стопроцентно католическими ангелами Раевского, эти протестантские и лютеранские богословы в данном вопросе разбираются? Конечно! За ними это надо признать! А наши провинциальные блитванские министры, которые знают западноевропейскую цивилизацию только с точки зрения качества американского крема для бритья или той или иной марки презервативов, эти бараны перед новыми воротами – тоже разбираются? И за этими ничтожествами следует признать, что они искренне понимают, о чем идет речь в творчестве Романа Раевского, когда, разглядывая коня для памятника Кристиану Пороховскому, они заявляют: «Ну, маэстро, вы превзошли самого себя! Magnifique!» (4)! Эти наши потешные полуграмотные адвокаты, которые моргают и щурят левый глаз на обнаженную женскую натуру во мраморе и полагают, что кого-то превзошли умом, когда из них, как из фаршированного гуся дерьмо, капнуло словечко «прекрасно», они, конечно, единственные компетентные лица в оценке критериев по данному вопросу, и к ним в этом случае надо обратиться за разъяснениями, предложив им хорошо составленную анкету, ибо эти господа компетентны выносить любое заключение! Подмаргивать, жмуриться, чесать затылок, шмыгать носом, поковыряться в носу, почесать между ног через карман штанов, выплюнуть зубочистку, бросить окурок, закурить сигарету – и все это совершить перед монументальной скульптурой Раевского, изображающей полуобнаженную мадемуазель Долорес в образе Блитвы в латах, так себя вести перед художественным произведением, как эта наша блитванская банда, «которая разбирается в искусстве»? Ха, дорогой мой дружище, если вы от всего этого отрекаетесь, как некомпетентный, несведущий человек, это, братец вы мой, никакая не покорность судьбе, а обыкновенная интеллектуальная леность. Если вам важно рассчитаться с Пороховским, а вы так и считаете, то я с вами согласен и полагаю, что вы имеете на это полное право, но и для меня как артиста, как художника, как человека, который дорожит чистотой творческой морали, для меня, следовательно, несоизмеримо важнее рассчитаться с Раевским. Вам, видно, Раевский не кажется важным! А что бы вы ответили, если бы я вам сказал, что мне, видите ли, не важен этот ваш Пороховский? «Я, мол, некомпетентен, чтобы участвовать в принятии какого-либо решения в связи с Пороховским, так как не разбираюсь в этой запутанной политической проблематике». Что бы вы мне ответили? Что я морально и интеллектуально ленивый паразит? Имели бы полное право! Потому, что вот в чем дело состоит! Пороховский и Раевский представляют собой одно и то же явление, одно и то же понятие в равной степени – нынешнюю взбалмошную бурегардскую Блитву! Это просто два символа Блитвы! Если вас занимает Блитва как моральный вопрос, то как вы смеете быть так беспечно ленивы по отношению к Раевскому? Ваше здоровье! Милый мой! Вот, в знак посмертной почести Ларсену я поднимаю эту чарку и почтительно приветствую вас за ваше открытое письмо и заявляю – честь имею! Шапку долой! Я вам не хамелеон, имеющий обо всем особое мнение с порядочным интеллектуальным и моральным резервом, и заявляющий – политика-де не мое призвание, и я не уполномочен принимать решение, потому что не разбираюсь в проблеме Пороховского. Я в этой проблеме еще как разбираюсь, и я восторгаюсь вами, вы единственный человек среди этого мусора, и я поднимаю эту чарку за ваше здоровье и выражаю свое глубочайшее и искреннее восхищение вашим рыцарским поступком! Но, услуга за услугу, я вправе попросить, лично вас попросить выслушать меня, один раз услышать, как необходимо правильно расставить все по своим местам в этом вопросе, который не менее важен, чем ваш Пороховский! На здоровье! Без этих демонических вампиров жизнь, видите ли, была бы не столь отвратительна... Summer days are coming, winter days are gone... Ваше здоровье!

– Слушайте, дорогой Нильсен, ради Бога! Знаете ли вы, что этот самый Роман Раевский заказал себе в Париже пятьсот серебряных табакерок со своей монограммой и гербом, и уже распорядился выгравировать на этих серебряных безделушках только
одну дату – дату своего избрания в президенты, и тогда не окажется в Блитве человека, у которого не было бы Президентской Штучки! Может быть, еще и мне выпадет такое счастье! Кто знает? Могу еще получить и золотую штучку с монограммой, если буду ждать, как верный пес, следующие пятнадцать лет! Я и так живу в тени Маэстро Раевского уже почти два десятилетия, и когда мы идем по улице, за нами слышится шепот: «Тсс, вон Раевский идет». И кто-нибудь время от времени догадается спросить: «А кто же это с ним, черт возьми?» И в толпе даже можно услышать: «Это Олаф Кнутсон… Кто? Олаф Кнутсон. А кто такой Кнутсон? Это личный детектив нашего маэстро». Это однажды одна баба заявила о моей персоне, когда мы проходили по улице. Вот так Олаф Кнутсон верноподданнически сопровождает своего властителя на его пути к Апофеозу, вот так Олаф Кнутсон стал кандидатом в число бессмертных блитванской Академии, только надо ждать покорно в прихожей, пока один из двенадцати избранных не отдаст свою бессмертную душу Господу. Однажды в «Тигденде» я прочитал, что Раевский, по сути, представляет собой «синтез народного блитванского мифа»! Он, пишет «Тигденде», «Мессия, Пророк, Победитель и блитванский народный синтез»! Он олицетворение блитванской души! Ангел-хранитель блитванской расы!

– А я? Кто я? Я человек без каких-то особых способностей, но, видите, мне это противно! Раевский меня растоптал, я это знаю, я сегодня рваная тряпка, никто и ничто, а Раевский действительно победил как «блитванский синтез», именно как «синтез блитванского народного мифа»! Я своего рода ливрейный слуга в его доме, и я знаю: этот человек меня ненавидит до такой степени, что мог бы приказать меня убить, ибо этот пронырливый и премудpый, замкнутый в себе господин Пророк, укутавшийся в достопочтенный плащ гранд-сеньорского молчания, превосходно знает, что я имел честь прозреть его и раскрыть его карты! Раздеть бы этого вора, показать бы его во всей неприглядной и безыдейной наготе, и тогда бы выявилось, что на нем нет ничего, кроме этого жалкого, шитого золотом, безвкусного академического фрака, который он подгонял для самого себя перед зеркалом, а я должен был ему перерисовывать из разных дипломатических пособий по протоколу около одиннадцати вариантов академических фраков с золотым шитьем, чтобы господин Роман Раевский мог достойно обрядить своих блитванских академиков! Идиотизм! Итак, две-три президентские штучки – серебряные табакерки, чаепития, приемы, рауты и малышка Долорес в образе Блитвы – и все! И под всем этим – никакого внутреннего достоинства, силы! Все только так, на поверхности – образ, отзвук, поза, копия, списывание, плагиат, пустота, смесь, отвратительнейшая смесь. Этот болван более получаса каждое утро завязывает перед зеркалом галстук, а стекла его очков всегда блестят столь сверкающе пусто, что никогда не знаешь, мерцает ли это на самом деле пустое стекло – такое пустое – или это пустота его взгляда? А его жена, госпожа Сильва, это обыкновенная уличная лгунья, верьте мне, доктор, это такое скаредное семейство, что и еда в их доме ниже всякой критики! Все в этом роскошном доме расставлено криво, все бестолково, чрезмерно, неинтеллигентно, искажено, все мне кажется в последнее время чересчур стилизованным по бурегардскому протоколу. Сейчас все в этом доме по полчаса завязывают галстуки перед зеркалом. Постепенно, изо дня в день атмосфера становится там все невыносимее! Я знаю, сегодня вечером я вам кажусь пристрастным! Не вижу, мол, ничего позитивного в этом человеке. Я помню, еще год-два назад вы время от времени приходили к нему, и в вашей позиции, в вашем отношении к его творчеству чувствовалось глубокое внутреннее уважение! Но в чем, прошу вас, этот «скульптор» отличается, например, от меня? Он что, правильно и хорошо моделирует? А я – нет? Таких умелых и опытных модельщиков, как он или я, на свете тысячи! Хорошо моделировать вовсе не означает обладать каким-то особенным даром, это как набивать чучела птиц или рисовать домашнюю мебель, а то, что он поднялся над нами, всеми остальными несколькими тысячами модельщиков, препараторов птичьих чучел или поденщиков-рисовальщиков, случилось не потому, что он лучший модельщик, а потому, что он картежник, и ему везет в картах. Разве я не такой же модельщик, и разве я, например, не моделировал коня и всадника для памятника Пороховскому совершенно самостоятельно (по его так называемому идейному эскизу), и все восхищаются «его» даром моделирования! А зануды скажут – да, сын мой, ты работаешь, это правда, но по «его» идеям!

Пауза. Коньяк. Сигарета. Дым. Еще два-три клуба дыма. Коньяк. Взгляд, скользящий по облаку дыма, теряющемуся вдали, а потом голос Кнутсона возвращается с дальних высот, и словно усталая птица кружит по этой корчме, чтобы снова прозвучать в приглушенном миноре:

– Эх, люди божьи, неужели никто из вас не примечает, что все эти «его идеи» никакие не «идеи», а самый обыкновенный обман? И вот, знаете, чему я удивляюсь уже много лет? Тому, что у этого человека хватает моральной смелости настолько, что он решается смотреть мне прямо в глаза. Он «маэстро», который имеет «свои собственные идеи», а я призван претворить эту «его» идею в «своем» рисунке, «своем» макете, «своей» глине, фреске, камне, дереве, я обязан договариваться со строителями, присутствовать при отливке, работать, мучиться днями и ночами (двадцать четыре часа у него на службе), а он барствует, он пророчествует, он лукаво подмигивает, он чешет задницу, он подписывает накладные, а я, естественно, пьяница, ничтожество, нищий духом, пропащий мизерабль, которого он, как великодушный меценат, взял, разумеется, на содержание. Ничего не понимаю в этом надувательстве, честное слово! Я знаю! Можно было бы со спокойной душой сказать вот так: зачем столько лет жалобно мычишь, словно яловая корова? Почему бы тебе не встряхнуться, не поплевать на руки и отправиться своей собственной дорогой? И сегодня ты бы был сам себе господин, как и он! И ты мог бы стать пророком, и ты мог бы сооружать фонтаны, возводить церкви, отливать бронзовых всадников по собственному разумению, а не лаять здесь годами, что тебя обвел вокруг пальца человек, на которого ты работаешь, в рабстве у которого ты уже много лет! Это в тебе говорит слабый человек, а право имеет тот, кто сильнее! И все-таки, ты ему лжешь, ты тоже своего рода лакей в его ливрее, и ты пес, виляющий хвостом перед своим хозяином, и ты ешь из его рук и никогда не скажешь ему правду в глаза, потому что у тебя нет характера! Да! Воистину так! У меня нет характера! А знаете ли, что должен был бы сделать с ним человек с характером! Он бы его убил, как собаку! И вот, когда год назад мы отправились в его славное турне в Атлантиду, на корабле произошел драматургически ясный случай, когда я должен был его убить, но я не сделал этого, потому что у меня нет характера, потому что я гнида, потому что меня родили таким, каков я есть: косноязычным, глуповатым, со слабым, водянистым кровообращением – настоящее ничтожество! Я не знаю, помните ли вы это турне Раевского от Нью-Йорка до Сан-Франциско и по южно-атлантидским республикам, его триумф в Рио-де-Жанейро, например? Мы сели в Анкерсгадене на «Блитванию», это был ее первый заокеанский рейс, это было, так сказать, вдвойне славное плавание – путешествие на первом блитванском океанском пароходе с первым блитванским Гением, везущим англосаксам и заморским испанцам послание Пороховского с его, уже ставшей исторической, фразой о блитванском Quattrocento! В Бремене, а особенно в Саутгемптоне, мы взяли на борт массу возвращающихся домой атлантидских пассажиров – эти миллиардеры испытывают, не знаю почему, особую слабость к девственным рейсам новых пароходов. Это разбойничья банда извращенцев, устраивающих своего рода миллиардерскую дефлорацию парохода! Как мухи по бифштексу, толпа состоятельных скитальцев расползлась по нашей «Блитвании», и, разумеется, Роман Раевский, знаменитый блитванский Гений, был для этой шайки перворазрядной сенсацией. Разумеется, я, как Санчо Панса нашего «синтетического народного пророка» и нашего национального Гения, напечатал в корабельной газете статью о Раевском: кто он, как он отправился в свое триумфальное турне, каковы его картины, как они представляют блитванскую эпопею, и что он своего рода пророк, потому что в своих полотнах еще в давние, минувшие довоенные дни напророчил «гибель Хуннии, великой блудницы над блудницами и Вавилона над Вавилонами» и в образах своих легендарных героев увековечил наши исконные блитванские жертвы, наши патриотические устремления, наши тысячелетние идеалы, так сказать, осуществил блитванскую мечту наших поколений, и то, что он принадлежит к благородному роду блитванских арменоидов, что он зодчий наших идеалов, душа наша голубиная и орлиная в одной мраморной мечте и так далее, как принято писать о нем в каталогах и монографиях, одним словом, в истории.

– Стоило Раевскому на борту нашей «Блитвании» появиться в огромном салоне в стиле Людовика XV, как оркестр играл туш, и все лорнеты обращались в сторону неземного лика Пророка одной неизвестной и таинственной европейской страны, шествующего сквозь строй миллиардеров как сквозь мякину, неся всегда с собой по три-четыре толстенных книжищи, как будто он вообще занят упорным изучением каких-то особенно важных и глубоких вопросов и целый день ничего не делает, а только глотает книги. И посреди океана он глотает книги! И это, подчеркнем для ясности, человек, не прочитавший в жизни и трех книжек!

– So, then that is interesting! А phenomenon! A giant! А prophet! А racial sуnthеsis! Не predicted to а whole nation liberation! Не is travelling to New York! Broadway! A single portrait painted bу him costs L 700! Не is а personal friend оf the Dictator of Blitwania, of the colonel Porokhovsky, who delivered the Karabaltics from the red hell! Yes! Morgan, Rockefeller and many others want to have their portraits done bу him. Не is а religious sculptor! Не is а friend of bishop Armstrong! Не is not only an artist but also prophet! In fact, he is the first man who presented to Еuгоре а young unknown interesting karabaltic race! Grand! Karabaltic, what does Karabaltic mean? Karabaltic is а kind of milk separator (5).

– А под палубой, в третьем и четвертом классе «Блитвании» плыли за море несколько сотен наших блитванцев, чтобы как беднейшие из беднейших стать на другом берегу рабами на земле Атлантиды, рабами низшего сорта, вроде японцев или негров. Ничто меня не поразило так, как смрад этого нашего блитванского трюма, и как бы ни был я по складу своего характера и расположению духа не склонен к преувеличению, а тем более к демагогии, но сам этот контраст между теми блитванскими вонючими тряпками под палубой на «Блитвании» и золотыми салонами на верхней палубе настолько меня угнетал, что я не мог удержаться, чтобы без какой-либо задней мысли, совершенно искренне не обратить внимание на возникающее неоднократно ощущение того, что все развитие нашей блитванской цивилизации в основе своей идет по неправильному пути. Какой смысл в этих наших океанских блитванских комфортабельных пароходах, когда под их палубой блитванцы едут в положении парнокопытных, в своем собственном дерьме и в своих вонючих тряпках? Мусор! А все эти наши нынешние интеллектуальные кругозоры, наша пропаганда за границей, наше искусство, особенно наше возвеличивание так называемого высшего, метафизического признания нашей блитванской расы, этот наш расовый мессианизм, все это не что иное, как декоративный гипс в той ситуации, когда вообще нужны не гипсовые декорации, а хлеб.

– Роман Раевский свысока перебил меня, будучи вне досягаемости моего любого, даже самого убедительного доказательства: все, мол, я вижу в чересчур черном свете. Бесспорно то, что наше общество бедно, но именно поэтому и едут люди в Атлантиду, чтобы оно перестало таким быть, и вот там-то, на другом берегу, они уж выбьются в домовладельцы во втором поколении! Блитванцы закаленные! Блитванцы побеждают! А давайте представим, сказал Роман Раевский, как через два-три поколения один из потомков этих наших нынешних блитванских эмигрантов может сказать о себе: мой дед приплыл в Атлантиду на том же корабле, на котором плыл сам Роман Раевский в свое первое атлантическое турне! От всего увиденного мною на нижних палубах в будущей истории не останется ничего! От этого смрада и от этой голодной нищеты в книгах истории не останется ни одной строчки! Ибо история не принюхивается ничтоже сумняшеся под хвостом каждой мелочи, история пишется широко, красочно, крупными, синтетическими мазками! В истории останется описанным только вояж Романа Раевского! И ничего другого! Ни то, что творилось под палубой этого корабля, ни то, что я об этом думал! И только так необходимо смотреть на вещи!

В этот момент словно случилось землетрясение под фундаментом старинной корчмы Доминика, все присутствующие в один- единый миг вскочили со своих стульев. Во внезапном звоне стекла, посуды, серебра, среди перевернутых столов, рыбы, жареной телятины, белуг, заливного, во всей этой невообразимой свалке никто, по сути дела, ничего не соображал, и никто в первый момент не понял, что случилось. С верхней галереи над эстрадой, где пели гармонистки, двое неизвестных открыли пальбу из автоматических пистолетов по одному из столов в средней ложе, и эта лихорадочная стрельба прогремела над хаотической неразберихой скатертей, разбитых тарелок, пролитого вина, опрокинутых стульев, стонов раненых столь стремительно, с такой бессмысленной поспешностью, что все буквально оторопели среди этого ужасного хаоса и возбужденных воплей! Кто это барабанит, и почему падают стаканы и гремят стулья, и кто там, раненый, взывает о помощи, и почему пролито так много свекольного борща?

– Да не борщ это, а кровь! Кто стреляет? На помощь! Полиция! Официант, прошу счет! На помощь! Кровь!

– Что такое, что случилось? – инстинктивно вскочил Олаф Кнутсон к Нильсену, окоченевшему, пожелтевшему, совершенно похолодевшему, без единой кровинки в лице, но, однако, совершенно спокойному, и, словно в духовном опустошении, наблюдавшему вокруг себя этот коловорот перепуганного человеческого мяса.

– Ничего! Стреляли! Я скромно полагаю, что пули предназначались мне!

– Вы в крови, из рукава у вас течет кровь.

– Нет, я не ранен. Это меня кто-то облил свекольным салатом!

– Я же говорил, Нильсен, что за нами следят! Мы просто идиоты. Как идеальную мишень выставили себя здесь этим скотам!

– Пустое! Пристрелят нас раньше или позже! Все равно!

– Идемте! И немедленно! Прошу вас! Не стоит облегчать задачу гориллам! К себе домой вы больше не пойдете! Переночуете у меня! О, Господи мой Боже! Я здесь целый вечер болтаю, как старая баба, а ваша жизнь в опасности!

Кнутсон отправил Нильсена к себе, в свою квартиру, и никак не соглашался на то, чтобы этот, как он сказал, «приговоренный к смерти человек» возвратился домой. После долгого спора они решили, что Нильсен останется у него до завтра, а потом Кнутсон переселит его к своей крестной, госпоже Галлен, совершенно глухой, но, тем не менее, необычайно сообразительной женщине. Она была преподавателем по классу фортепьяно, у нее был единственный сын, Сигурд Галлен, капитан Генерального штаба, погибший на посту, защищая законное правительство Мужиковского в двадцать пятом году, когда Пороховский пушками громил Цитадель. С тех пор госпожа Галлен впала в тихую меланхолию, оборвала струны в своем рояле, и, оглохнув полностью, теперь играет на немом рояле, чтобы ее никто не слышал. Это единственная ее чудаковатость, но она ему не помешает, потому что будет в другой комнате, а там спокойно, у нее он хорошо устроится. А потом, через день-два, когда все вокруг него уляжется, пусть перебирается в Блатвию, это самое умное, что можно сделать в сложившейся ситуации. Нельзя больше терять время.

(1) Лето наступает,
Снега больше нет.
Соловьи встречают
Песнями рассвет (англ.).
(2) На Балканах принято пить крепкие спиртные напитки из маленьких стопочек – вдвое меньше русских.
(3) Торжественный прием (фр.).
(4) Великолепно (фр.).
(5) Итак, это интересно! Феномен! Гигант! Пророк! Расовый синтез! Напророчил целому народу освобождение! Он путешествует в Нью-Йорк! На Бродвей! Один портрет его кисти стоит семьсот фунтов. Он личный друг диктатора Блитвании полковника Пороховского, который освободил Карабалтику от красного ада! Да! Морган, Рокфеллер – все заказывают у него портреты. Он религиозный скульптор! Он друг епископа Армстронга! Он не только художник, но и пророк! Он фактически первый открыл для Европы молодую, неизвестную карабалтийскую расу! Колоссально! Карабалтика? Что означает Карабалтика? Карабалтика – это такая модель сепаратора для молока (англ.).