4. 2. 2

Иллюстрация взята из Интернета


Гостиница на северной окраине города была последним пристанищем для тех, кому некуда больше идти. Липкий линолеум на полу, запах плесени и отчаяния, скрип кроватных пружин за тонкими стенами. Кира поднялась на третий этаж по лестнице, уткнув нос в воротник куртки. Гайки ее детективной логики, всегда затянутые до предела, начали болтаться. Отследить Станислава помогла лишь запись с камеры наружного наблюдения соседнего магазина, зафиксировавшая его блуждания недельной давности. Он оплатил наличными за месяц вперед и не выходил из убежища.
Она постучала в дверь 13-го номера. Тишина. Потом – слабый, будто доносящийся издалека, голос: «Открыто…»
Нора нажала на ручку. Дверь поддалась с тихим скрипом.
В номере было темно, шторы плотно задернуты. Единственный источник света – экран старого телевизора, залитый снежной рябью. И в этом мерцающем полумраке, на краю кровати, сидел он.
Станислав. Но это был уже не тот уверенный, пусть и растерянный, человек. Его тело  м е р ц а л о. На секунду он был плотным, реальным – можно было разглядеть усталые морщины вокруг глаз и трещинку на нижней губе. А в следующее мгновение он становился полупрозрачным, как проекция, и Кира видела сквозь него пятна сырости на обоях. От него исходил слабый запах озона и… статического электричества, как после грозы.
– Вы… из той ночи, – его голос звучал с легким эхом, будто доносился по плохой связи. Он смотрел на Киру, но казалось, он видит сквозь нее что-то другое.
– Да. Меня зовут Кира. Я пытаюсь понять, что произошло тогда на заводе.
Она осторожно сделала шаг внутрь, оставив дверь приоткрытой. Инстинкт выживания кричал, что нужно бежать, но голос исследователя был сильнее.
– Завод… «Крик Бездны», – он произнёс это с горькой усмешкой, которая исказилась на его мерцающем лице. – Я думал, это примитивный спектакль! Реконструкция забытых суеверий. В 2082-м нет магии – только наука, квантовые поля, стабильные коридоры реальностей . Мы всё себе объяснили.
Его голос сорвался.
– Всё, кроме того, как бутафорский обряд на свалке может сжечь навигационные чипы и… и сшить человека с фантомной зоной.
Кира почувствовала, как по спине пробежал холод. Он действительно оттуда. Из будущего.
– Что вы бросили тогда в костер? В азот? – ее вопрос прозвучал резко, как удар.
Станислав сжался, его контуры поплыли, расплывшись на секунду в цветное пятно. Когда он снова собрался, в его глазах был животный ужас.
– Якорь! Наночип-интегратор для синхронизации сознания с машиной перемещения! Он должен был стабилизировать меня в точке выхода! Но вместо моего мозга он… он соединился с тем, что вы вызвали ритуальным бутафорским коктейлем!
Он поднял дрожащую, мерцающую руку, будто пытаясь что-то схватить в воздухе.
– Чипы теперь там… в другом слое реальности. И они активны. Они создают обратную связь. Вы понимаете? Другие реальности… они теперь владеют частичками вашего мира. Они проецируются. Всплывают, как сны. Скоро… вы не сможете отличить эти сны от действительности. Они уже здесь. Я чувствую их дыхание в каждом мерцании. Они шепчут…
Он затих, уставившись в мерцающий экран телевизора. В белом шуме на секунду проступило что-то, отдалённо напоминающее чешуйчатый контур.
У Киры в голове всё встало на свои места с ужасающей ясностью. Художник играл с ритуалом, как ребенок с огнём, используя неправильные, но символически верные компоненты. Станислав добавил чужеродный научный элемент – металлический наночип. Ритуал сработал не как магия, а как катализатор для непостижимой технологии, открыв канал. И теперь этот канал двусторонний. Призраки просачиваются. И они забрали Олафа Швепса.
Чтобы остановить парадокс, нужно замкнуть петлю. Уничтожить якорь нельзя – он в ином слое. Нужно… перенаправить внимание того, что по ту сторону. Предложить обмен. Но для этого нужна правильная форма, правильный «символ». Ключ, который использовал Тимофей.
Мысль была безумной. Но в мире, где люди мерцают, а из телевизионного шума смотрят чужие глаза, безумие становилось единственной логикой.

***
Кристально-ясный рассвет заливал холодным светом пустой цех. Стеллаж с катушкой пленки стоял в углу, как последний надгробный памятник. Нору нашли сидящей на полу, спиной к ржавому реактору. Она методично, с невозмутимостью автомата, перебирала что-то в ладонях.
Это были не галлюцинации. Это были  ее п р е д м е т ы.
Мандала из проволоки и перьев. Грубая, сплетённая из найденной на свалке меди, с воткнутыми перьями ворона и голубя. В центре – тот самый алюминиевый шарик, оплавленный, но вправленный, как зрачок в глазнице.
Записная книжка в кожаном переплёте. Пустая. За исключением одной-единственной страницы, заполненной не ее почерком. Строгим, угловатым, чернилами цвета старой крови. В ней были формулы, не химические, а геометрические: расчеты резонансных частот пространства, смешиваемых с ритмами человеческого сердца. И подпись в углу – не имя, а символ, напоминающий трещину.
Старый аналоговый диктофон. В нем была одна кассета. При прослушивании слышался лишь белый шум. Но если прокрутить пленку в обратную сторону на определенной скорости (что и сделала случайно одна из санитарок), в шуме проступал шёпот. То мужской, то женский, накладывающийся сам на себя: «…реалити-шоу как ритуал… новостной выпуск как заклинание… социальные сети как круг призыва… они кормятся вниманием…»
Нору поместили в клинику. Диагноз: тяжёлая диссоциативная амнезия с элементами синдрома присвоения чужих воспоминаний. Она молчала. Но её руки иногда начинали двигаться сами по себе – чертить в воздухе сложные знаки или лепить из хлебного мякиша крошечные фигурки существ, которых не существует в биологических атласах.
А в мире тем временем происходили странные вещи, не связанные напрямую, но будто отравленные одним ядом.
Во-первых, исчезновение упоминаний о группе «Лишние» в архивах и сетях было тотальным. Но не чистым. Оно оставляло призрачные отпечатки. В поисковых системах по запросу «Крик Бездны» иногда всплывала одна и та же странная ссылка, ведущая в никуда. В цифровых библиотеках на месте удалённых файлов оставались файлы-заглушки с названием «404». Хакеры, пытавшиеся взломать эти заглушки, жаловались на жуткие мигрени и временное искажение цветового восприятия.
Во-вторых, видео перформанса быстро набрало популярность в узких кругах. Но самое пугающее было не в кадре, а за ним. Люди, присутствовавшие на том спектакле, начали сообщать об одних и тех же симптомах: они видели на периферии зрения быстро движущиеся тени, слышали тихий шелест чешуи в полной тишине, а их сны стали яркими, кошмарными и… одинаковыми. Они видели один и тот же коридор, ведущий к запертой двери с граффити в виде спирали. И ощущали, что за дверью кто-то дышит.
В-третьих, Станислав не вернулся в 2082 год. Его след растворился в междумирье. Но иногда, в местах сильного электромагнитного напряжения – возле старых трансформаторных будок, на заброшенных ЛЭП, – камеры наблюдения ловят кратковременные всплески помех. В этих помехах при детальном анализе энтузиасты различают бледное, полупрозрачное лицо, смотрящее с немым укором. И на записанном аудио в эти моменты слышен едва уловимый звук – тиканье механических часов.
В-четвертых, в квартире Тимофея, найденной через месяц после событий в цехе, не было ни тела, ни следов борьбы. Была лишь комната, стены которой от пола до потолка были исписаны одним и тем же рецептом «врат», но с каждым разом всё более искаженным, будто писал его не человек, а нечто, пытающееся подражать человеческой руке. А в центре комнаты на полу лежала куча голубой глины, смешанной с пеплом. В ней были отпечатки двух пар ладоней: одной человеческой, и другой – с неестественно длинными пальцами и рельефом, напоминающим чешую.
Год спустя Нору выписали. Память к ней не вернулась, но руки ее больше не тряслись. Она устроилась скромным архивариусом в городской музей. Однажды, разбирая коробки с пожертвованиями, она наткнулась на старый проектор и коробку диапозитивов. На одной из пленок был изображен тот самый заброшенный цех. Но не пустой. На нем был запечатлён момент перформанса. И в толпе зрителей, четко и ясно, она увидела… себя. Себя, смотрящую прямо в объектив с выражением не ужаса, а предвкушения.
В тот же вечер, придя домой, Нора подошла к зеркалу. Она долго смотрела на свое отражение. Потом медленно, очень медленно, ее губы растянулись в улыбку. Не свою, чужую улыбку. И ее рука, будто сама собой, потянулась к карандашу и блокноту. И начала выводить первые строки нового, совершенно блестящего сценария для одного очень особенного представления:
«Финал не замыкает круг. Он завязывает новый узел на той же верёвке. Дверь, открытая случайно, теперь не может закрыться – ее научились находить. И теперь по обе ее стороны есть те, кто хочет играть с жизнью».