Знаешь?

Свобода — это когда ты не принадлежишь никому, даже самому себе.
Но иногда быть чьей-то вещью теплее, чем быть ничьей.

— Спасибо, но не стоит! — её голос мягкий, но уверенный. — Ты постоянно ноешь, что я что-то должна. Я никому ничего не должна, а если и должна, то всем прощаю. И тебе, значит, тоже… То я тебе нужна, то я тебе должна! У тебя что, биполярка? Ты определись: нужна я тебе или должна…
Этот одобряюще скалится, подпитывая её своей уверенностью, и она продолжает:
— Либо ты просто оставляешь меня в покое, либо не просто… Ты же взрослый мужик, оставь меня в покое!
Сталь внезапно сменилась надтреснутым стеклом:
— Слишком долго было так, как ты хочешь. А тебе не интересно, чего хочу я? Я хочу простой нормальной жизни, а с тобой ничего не получается… Ты мешаешь моей нормальной жизни. Все твои фразы всегда одинаковые. И я не хочу больше с тобой славливаться, не хочу с тобой разговаривать, вообще никогда не хочу с тобой пересекаться. Понимаешь? Я не-хо-чу… Оставь меня, пожалуйста. Хватит! Ты и так меня сломал… — голос дал трещину, обнажив под маской уверенности всё ту же испуганную девочку.
***
Весь день, видя одобрение в глазах нового мужчины, она торжествовала. От воспоминаний о своём превосходстве лицо её прояснялось, но ухмылка выходила кривой, словно маска, которая начала трескаться. Да, она сбежала от нудного деспота, дала ему время ощутить боль утраты, задела его самолюбие, возликовала над его беспомощностью. Она одержала безоговорочную победу, но тоска проросла в ней черным грибком, выедая радость изнутри. Победа на вкус оказалась как сухая известь.
***
— Знаешь, — шепчет она в телефон. — Если честно… — её голос звучит глухо. — Я не хочу славливаться…
Она делает длинную, мучительную паузу, выискивая силы продолжать.
— Не потому, что… — запинается, подбирая слова, — считаю тебя плохим человеком… или что-то ещё. А потому, что знаю: мы друг друга не услышим, потому что каждый из нас считает себя жертвой. Ты видишь жертвой себя, потому что я такая мразь конченая…
Сглатывает болезненный спазм в горле.
— Я вижу… немного другое… — Голос дрожит, становясь тонким и ломким. — Я уже устала просто, правда. Я считаю, что ты относишься ко мне как к вещи. Ты…
Голос срывается в тихое, жалобное поскуливание; слёзы текут по щекам.
— Мне даже голосовые трудно записывать, потому что… — она сжимает телефон так сильно, что немеют пальцы. — Потому что мне больно, блин, от этого всего… — слёзы каплями срываются с кончика носа. — Потому что я позволяю к себе так относиться… — поскуливание переросло в безутешные рыдания.
— Я сейчас чуть-чуть успокоюсь… — почти беззвучно выдыхает она.
Экран телефона погас, в комнате стало так темно, что границы между одеялом и ночным воздухом исчезли. Она с силой вжалась в подушку, звука нет, лишь тело бьётся в судорогах. Этот рядом издал во сне невнятный звук и, перекатившись на бок, отгородился от неё широкой спиной. Она затихла, выждала немного и опять взяла телефон в руки. Мертвенно-голубое сияние выхватило из темноты лицо, изуродованное многочасовым плачем. Веки набухли и горели, кожа под носом воспалилась до ярко-красного цвета, а губы подрагивали от непроизвольных судорог.
Надтреснутым голосом она продолжила.
— Знаешь, как я это всё вижу на самом деле? Я вижу, что я тебе нахер не нужна…
Секунды вязнут в тишине, пока она аккумулирует волю.
— И то, что ты говоришь, что касается твоего самочувствия… якобы это зависит от меня... что нуждаешься во мне, и если я приеду, то всё сразу станет хорошо… — многозначительная пауза. — Но это не так!
— Тебе просто нравится… вот так вот... тебе так удобно. Знаешь, иногда мне кажется, что схема такая... Почему я, да? Почему такие, как я, тебя интересуют именно? — делает длинную паузу и дальше нараспев:
— Потому что...
Её дыхание становится всё более неровным.
— Я не хочу сейчас распинаться и говорить то, что ты и так сам знаешь… Я действительно очень устала от этого всего… прям максимально… а когда ты меня еще и добиваешь, когда я и так в таком плачевном состоянии — это вообще писец.
Она давится слезами, и речь становится всё более рваной.
— Когда я у тебя нахожусь, всё равно что-то пытаюсь, делаю, — голос дрожит от обиды, — а в итоге я всё равно самая мерзкая тварь. А почему? Потому что я тебя не люблю? Так я тебя любила!
— Но… это… знаешь… — Слова застревают в горле. — Я не могу об этом разговаривать…
Её голос стал совсем тонким, почти прозрачным.
— Очень трудно, даже не видя тебя, сказать тебе, что я чувствую сейчас и что я чувствовала в самом начале…
— И такое… осознание того, что я просто дура… И я дура до сих пор, потому что меня тупо имеют, а потом шлют нахер. Меня имеют, и я иду нахер! Отсосала, покурила и пошла нахер! Прикольно, да? Типа…
Судорожно втягивает кислород.
— Я не думала, что это будет так сложно… Реально… Просто я некоторые моменты вспоминаю и сравниваю их… и вот, если… Нет, всё, я не могу… — уже вопит она, захлёбываясь в истерике.
Тьма поглотила очертания боли, сомкнувшись над ней, как холодная могильная плита. В этой вязкой тишине минуты тянулись медленно, притупляя острые углы сознания холодным, серым спокойствием. Лихорадочное дыхание стихло. Пришло короткое облегчение.
— Я немножко сейчас успокоилась… Вот смотри… Я человек слабый, и ты мои слабые стороны знаешь, знаешь, на что давить, но если…
Взвешивает слова, меняет угол атаки.
— Ты же знаешь, что наши взгляды и наши мнения не схожи и этот диалог превратится в ругачку, потому что даже когда я с тобой пытаюсь элементарно договориться, ты говоришь: «Мне плохо из-за тебя, так что иди-ка ты нахер». Типа, тебе вообще похер… А мне по большому счёту тогда тоже похер…
Обида. Самообман. Соленая горечь на губах. Дрожь в голосе возвращается.
— Бля, у меня столько мыслей в голове, что я не могу их правильно сформулировать… Просто… Я скажу за себя: я не собираюсь подвергать себя унижениям, оскорблениям и чему-то подобному ещё… Ты по факту любишь только себя. Хотя нет! Ты любишь только себя, деньги и девочек… Типа, всем привет, это я, у меня очень много масок, но на самом деле я очень одинок, и мне нужен кто-то рядом, и желательно, чтобы она от меня зависела, потому что… Как ты мне сказал: «Я просто перестану тебе помогать, и всё»…
— Ну и всё тогда! Ты мне больше ничего дать не можешь, к сожалению, и тебя это злит…
— Потому что если сначала я думала, что ты тот человек, который сделает меня счастливой, что ты взрослый грамотный мужчина, осознанный… Помню первые наши разговоры классные, многочасовые… И то, что сейчас происходит! Что с нами стало?!
Она снова уходит в долгое, изнурительное рыдание.
— Я видела в тебе то, что хотела видеть. Или ты хотел мне таким казаться, я не знаю. Но сейчас… Вот ты мне говоришь: «Ты на меня даже не смотришь». А это потому, что я боюсь! Я боюсь что-то тебе сказать, что-то у тебя спросить элементарно…
Теперь это не слова, а тонкий, жалобный скул — звук, который издает раненая собака. Это механический выход боли, когда слова больше не помещаются в горле.
— И если раньше единственный человек, к которому я пошла бы за советом, это ты был, то сейчас я уже не надеюсь ни на твой совет, ни на твоё понимание или поддержку. Я просто знаю, что чем бы я с тобой ни поделилась, какими-то моментами, будь они тяжёлыми или хорошими, в итоге я буду слышать только какую-то гадость. По типу: когда я хочу уехать в другой город к брату, который меня поддержит, ты мне заявляешь: «Какой тебе другой город? Ты здесь-то конченая!» Я много всего помню и теперь очень хочу это всё забыть. И всё! Понимаешь?
— Я не буду вечно зависеть от твоих подачек, которые я должна просто вымаливать. Тебе легко говорить: «Не проси вперёд!» А я не могу не просить вперёд, потому что мне это некомфортно. Элементарные вещи какие-то, а ты по щелчку пальцев уже в бешенстве. Я столько примеров привела бы, но я уже не могу: у меня закладывает нос от слёз. Мне плохо, не могу даже пары слов связать. И я не хочу, чтобы ты считал, что я тебе что-то должна-обязана по гроб жизни, что ты такой хороший, а я такая мразь конченая. И ты не думай: «Вот я такой хороший, я о ней забочусь, она живёт у меня, я ей помогаю!» А на самом деле ты вообще не ценишь! Если бы ты ценил хотя бы чуть-чуть, ты бы…
Она глубоко вздыхает; этот звук полон опустошения.
— Я вообще никогда не думала, что в моей жизни будет такой человек, с которым мне будет трудно… Я вот сейчас поняла, что трачу своё время на эти голосовые, которые ты послушаешь и всё равно ничего не поймёшь. Потому что считаешь, что такие, как я, не умеют формулировать свои мысли, а конкретно я вообще не должна иметь своих мыслей! Я всё время вспоминаю тот момент, когда…
Делает болезненную паузу.
— С каким восхищением! С каким счастьем! Что я чувствовала внутри, когда я познакомилась с тобой! Я была на сто процентов уверена, что ты мой человек и что мне тебя сам Бог дал! И это в самый трудный момент в моей жизни, когда я осталась совсем одна! А по факту сейчас я думаю, что всё, что ты делаешь и уже сделал…
Она сглатывает подпирающую боль, подавляя рвотный рефлекс души.
— Да, ты немало сделал мне хорошего, не спорю. Но сколько ты сделал мне плохого тоже! И я почему-то не считаю, что ты мне должен! Я уже вообще рот свой заткнула, я ничего не говорю, я уже вещь просто, без собственного мнения. Пришла, сосанула, спать осталась — уже так просто, уже потому что должна… Если бы я изначально знала, что за всё то, что происходит между нами, я еще буду от-да-вать (!), то я сразу бы развернулась и ушла. Если бы я изначально знала, чем это всё закончится; что я в таком состоянии буду сидеть и пытаться объяснить взрослому мужику, что он где-то не прав. Хотя он это никогда не поймёт и не примет, потому что он всегда прав. Только он прав и никто больше!
Обида перерастает в злость. Скуление в лай.
— Всё, я уже не могу, я задолбалась, хватит! Что ты хочешь от меня? Конкретно напиши, что тебе от меня надо. Долги, бля! Ты что, кредитное агентство тоже? Не ценишь ты время моё! Сколько я с тобой его провела?! Особенно в последнее время! Окей! Если тебе похер на мои чувства — ведь я же ничего не чувствую, ведь такие, как я, не могут ничего чувствовать — и это так неприятно…
Её голос дрожит от возмущения.
— Знаешь, что я чувствую? Да я не хочу об этом, наверное…
Последние слова она произносит почти беззвучно, с каким-то мёртвым спокойствием.
— Короче, я не знаю, что тебе надо от меня, но да, ты прав абсолютно: моё отношение к тебе изменилось. И я могу тебе прямо по фактам расписать, что изменило моё отношение и почему. Да пошло оно всё! Зачем я распинаюсь тут вообще?..
Она бросает телефон, идёт в ванную, высмаркивается и умывает лицо холодной водой, пытаясь смыть следы недавней слабости. Возвращается. Не в силах успокоиться, она ходит из угла в угол, меряет комнату шагами, распираемая изнутри горькой обидой и глухой злостью.
Наконец, хватает телефон и записывает новое голосовое сообщение:
— Я… не… буду… делать… для тебя никакие дела — добрые, недобрые, неважно, пока… ты… не подумаешь, не переосмыслишь и… Не знаю. Я думаю, тебе проще нахер меня послать, да и всё. И всё! Потому что я всё равно не получу, что хочу! Типа нормального отношения человеческого.
Её голос крепнет от возмущения:
— Я не вижу смысла вообще приходить, что-то делать для тебя, когда это не ценится, когда это только обгаживается ещё больше. Я знаю, что ты можешь быть хорошим, если тебе это интересно. Ты можешь считаться с моим мнением, как в начале… Если были моменты, когда я тебе доверяла… Да пофиг. Я же знаю, что тебе на меня похер абсолютно. Я же так просто девочка с поломанной психикой и больной головой, которая уверена, что нахер никому не нужна… Короче, всё, не хочу ничего… Всё!
Бесшумные слёзы катятся по щекам, и с каждой пролитой каплей отчаяние постепенно вымывается из нее, оставляя внутри странную, гулкую пустоту.
— Я сижу и понимаю, что когда ещё в начале отношений между нами возникло недоверие — вот тогда, после того конфликта, нужно было распрощаться нам с тобой. Ты бы нашёл себе какую-нибудь другую, и уже всё было бы зашибись у вас. Короче, нахер вообще это всё! Всё равно ни-че-го ты не пой-мё-шь, потому что ты, ты и только ты прав! Все остальные вокруг — да в рот они любись со своими проблемами, со своими желаниями, со своими потребностями и со своими мыслями. Вот.
Холодная решимость вытесняет прежнюю боль.
— Приходит осознание того, что вообще нахер мне это всё не нужно. Я просто могу плюнуть — и всё. Мне это не надо! Понимаешь? И тебе тоже это по факту не-на-до. Какая разница, я или любая другая? Не важно! Понимаешь? Тебе похер кто! Ты сам это говорил при нашей знакомой: «Мне пофиг вообще, она или любая другая здесь будет». Так я знаю! Только почему-то наедине ты мне говоришь одни вещи, а при ком-то совсем другие. Вот тебе пример, как ты мне говорил про нашу знакомую: «Мне её проблемы нахер не нужны и она в моей квартире нахер не нужна. Мне вообще накласть на неё». Так было сказано тобой мне. А этим же вечером ты плавненько «переобулся» и говоришь ей: «Ты что, подруга, мы тебе всегда рады».
Голос её зазвучал с горькой усмешкой:
— Окей! Классно! Понимаешь, почему я тогда себя так вела? И ты тогда, даже с тем же салатом, мог сказать: «Давай, милая, я тебе покажу, как надо, как варить, чистить или что там. Я это всё проконтролирую, и всё будет классно». Но нет! Ты же психанул и пошёл делать всё сам, чтобы я опять была с чувством вины долбанным. Ты конкретно психологически очень сильно на меня повлиял. Я, наверное, никогда такой ущемлённой, неуверенной — можно сказать «ни-ка-кой» — себя не чувствовала. Мне не то что жить… Как ты мне говорил: «Живешь, как сыр в масле катаешься». Знаешь, если бы ты был мной, то, наверное, сидел, рассматривал картинки и улыбался, вот и всё.
— На самом деле не совсем ты хороший человек, к сожалению, — продолжила она тише. — Мне очень жаль, что я в тебе ошиблась немножко, что ли, не знаю. Просто я в тебе реально видела хорошего человека. Но я и сейчас верю, что где-то глубоко внутри тебя есть этот хороший человек, но это уже ничего не поменяет. Просто если ты мне говоришь за долги, то получается, ты мне тоже должен. Мои вещи, например — очень много моих вещей, моё время… Короче, я не знаю, поймёшь ли ты что-нибудь из этого или нет. Всё равно я знаю, что я до тебя не достучусь, потому что если за все твои прожитые годы этого ещё никто не сделал, то я даже пытаться не буду. Я к тебе прихожу только потому, что я тебе там нужна, как ты мне внушил. Но я не хочу помогать тебе себе во вред. Потому что в последнее время то, что происходит…
Жалость к себе опять сдавила горло.
— Я даже говорить об этом не буду, потому что ты всё равно будешь для себя прав. Я вообще могу забить и всё, и жить дальше без тебя и всего, что возле тебя, вокруг тебя, около тебя. Понимаешь? И ты тоже можешь спокойно жить без меня. Но ты, видимо, чуешь, что ещё не доломал меня как личность, хотя я вообще не понимаю, как я до сих пор, даже сейчас, веду этот долбанный диалог сама с собой по факту, который ты никак не поймешь, никак не оценишь, даже не попытаешься мою шкуру надеть…
Она глубоко вздохнула, собирая последние крохи сил.
— Я сейчас уже ничего не хочу: ни договариваться, ни разговаривать. Я хочу, чтобы от меня все отстали! Понимаешь? Я настолько затюкалась, ты меня настолько затюкал, что я теперь в себе настолько не уверена, что даже когда стою у тебя дома где-нибудь, то я боюсь встать не там, потому что ты будешь опять орать. Кружку поставить не туда или ложку — да это неважно. Настолько задавил психологически…
Она сжалась, вместо прежней решимости — лишь жалостливое подвывание.
— Ты просто скажи, что тебе надо от меня. Всё… — выдохнула она, и слёзы опять хлынули из глаз. — Ты просто скажи, что тебе от меня надо, а дальше я уже сама решу, надо ли мне это или нет. Потому что по факту мне уже давно пора заниматься своей жизнью, потому что я всё потеряла. И твоё «я тебе говорил» — что толку, что ты говорил! Я свои ошибки знаю все: где и как я плохо к тебе отнеслась. А ты чего хотел-то? Я — патологический лжец. Я же тебе на первой встрече сказала, что я постоянно лгала в прошлых отношениях. А чего ты тогда хотел-то? Чего ты ожидал-то от меня? Что если ты сам мне всё позволяешь, то я такая: «О, классно, вау!» Нет. Я как лгала, так и буду. Я балаболка, мне похер! И что? Там совру, тут совру, да и похер мне как бы. Как будто ты не лжешь! Хотя лжешь. Только как-то «правильно».
Она распаляется. Она накручивает себя, выстреливая словами, пока воздух вокруг не начинает дрожать от статики.
— Я не знаю, короче, мне похер, я устала. Даже просто от этого разговора уже устала. Ты скажи, что ты хочешь от меня конкретно. И всё. Я вот ничего не хочу уже. Ни-че-го. Я даже пересекаться с тобой не хочу, потому что я опять буду себя чувствовать какой-то мразью долбанной. Потому что опять будет: «А, ты! Ты! Ты!» А ты хоть раз о себе говорил? А что ты? Вот, ты мне там солгала, ля-ля-тополя. А ты мне якобы не лжешь? Хотя лжешь и лгал с самого начала. Вот и всё. Что мне тебе же о тебе говорить? Ты и так всё знаешь. Только если я тебе не говорю, это не значит, что я не вижу твоего вранья…
Телефон пискнул, всплыло сообщение о разряде батареи, запись прекратилась, и сообщение ушло в сеть.
Пока телефон не вырубился окончательно, она поспешила отправить ещё одно последнее сообщение:
— Я не могу понять, кажется, недозаписалось или что… Короче, всё! Я устала от этого монолога. Не знаю, поймешь ты что-то или не поймешь, мне до звезды. Я повторюсь: что тебе от меня конкретно надо? Всё по факту…
Телефон снова пискнул о разряде батареи, и экран погас, оставив комнату в вязкой полутьме. Тишина ночи нарушалась лишь ровным, тяжелым дыханием мужчины, спящего рядом, присутствие которого еще днем казалось спасением и «тихой гаванью», а теперь ощущалось как клетка.
Слёзы высохли, оставив на щеках стягивающую соленую корку. В груди вместо боли образовалась странная, звенящая пустота. Она поняла: сколько бы голосовых сообщений она ни отправила, сколько бы слов ни выкрикнула в пустоту цифрового пространства, его молчание в ответ было громче любого крика. Он не придет. Не выломает дверь. Не заберет её силой. Он, как и прежде, оставит право выбора за ней. Даже если этот выбор ошибочен.
Она посмотрела на спящего рядом с собой. Этот смелый, сильный, надёжный имел все качества настоящего мужика, но не дал той искры, которой она была одержима в прошлых отношениях. Она оказалась между двух огней: одним, который выжигал её душу своим холодом и логикой, и другим, который просто грел её плоть, не замечая того, что внутри.
Она осторожно встала с кровати, подключила телефон к зарядному устройству и пошла на кухню. Подошла к окну и закурила, тоскливо вперившись взглядом в свинцовую мглу. Небо над городом было похоже на застиранную серую простыню, и ему было абсолютно плевать на крик её души. Единственным звуком в этой пустоте было едва слышное потрескивание сигареты. Где-то там, на другом конце города, он тоже, возможно, курил, глядя в окно, окутанный своей железной правотой.
Она вернулась в комнату и взяла телефон. Палец коснулся кнопки блокировки. Входящих нет. Он прослушал всё. Каждое её рыдание, каждое грязное признание, каждый упрёк. И промолчал.
В этот момент она осознала самую страшную истину их связи: их «порочная петля» не была случайностью. Это был их общий способ чувствовать себя живыми. Она уходила, чтобы её возвращали. Он отпускал, чтобы убедиться в своей власти над её одиночеством.
Она взглянула на силуэт на кровати. Этот скоро проснётся и встанет между ней и её болезненной свободой. Она быстро приняла душ, переоделась, привела себя в порядок и набрала на телефоне давно заученные цифры.
— Ты дома? Я сейчас приеду.