Иван Грозный

 ИВАН ГРОЗНЫЙ

  *Роман о природе власти*

  ПРОЛОГ. ПАРТИЯ С ТЕНЬЮ

**Москва, Кремль. 18 марта 1584 года.**

В этой комнате время, казалось, сгустилось, превратившись в вязкую, темную субстанцию. Смерть здесь пахла не торжественным ладаном и не церковным воском, как положено у помазанников Божьих. Она пахла застарелым потом, гниющими заживо ногами и мокрой псиной.

Царь всея Руси Иван Васильевич сидел в глубоком вольтеровском кресле, обложенный парчовыми подушками, которые теперь казались ему камнями. Каждый вздох давался с боем. В груди хрипело, словно там перекатывались мельничные жернова. Его тело — некогда мощное, способное сутками не вылезать из седла — теперь расплылось, отекло, стало похожим на огромный, выброшенный на берег корабль, чьи трюмы полны гнили.

Но лицо... Лицо оставалось живым. Пергаментная кожа обтянула высокий лоб и орлиный нос, а глаза — выцветшие, почти белесые, но всё еще пугающе острые — лихорадочно бегали. Они не смотрели на иконы. Они шарили по черно-белым клеткам шахматной доски.

Напротив, замерев в неестественной позе, стоял Борис Годунов. Он боялся дышать. Он знал: сейчас, на пороге вечности, Царь опаснее всего. Раненый зверь кусает больнее.

— Твой ход, Борис... — прохрипел Царь. Звук вырывался из горла со скрежетом, будто кто-то тащил железо по булыжной мостовой.

Годунов сглотнул вязкую слюну. Его пальцы, унизанные перстнями, дрогнули над пешкой.

— Не спеши, — голос Ивана вдруг стал тихим, вкрадчивым, и от этого у Бориса по спине побежали мурашки. — В этой игре спешка — удел мертвецов. Ты смотришь на дерево, Борис. А надо смотреть в суть. Что ты видишь?

— Вижу фигуры, государь. Белые и черные. Пехоту, коней...

— Дурак, — беззлобно, почти с отеческой лаской произнес Иван, и эта ласка была страшнее гнева. — Ты видишь Государство.

Узловатый палец с почерневшим, слоящимся ногтем коснулся черного короля. Фигура качнулась.

— Вот он, Король. Он один. Запомни, Бориска, он всегда один. Пешки — народ — умирают за него тысячами, не зная зачем. Ладьи — воеводы — рушатся, защищая его фланги. Ферзь — ближний боярин — предает или погибает первым. А Король должен стоять. Даже если вся доска заляпана кровью и дерьмом. Даже если играть больше некем.

Иван вдруг закашлялся. Тело содрогнулось в конвульсии, лицо посинело, на губах выступила розовая пена. Лекари, жавшиеся тенями в дальнем углу, дернулись было вперед, шурша халатами.
— Прочь! — Царь остановил их одним движением глаз.

Он отдышался, с хрипом втягивая воздух.
— Я умираю, Борис. Я чую это. Как зверь чует грозу. И я знаю, что будет дальше. Бельские уже делят казну в подвалах. Шуйские уже точат ножи на своих кухнях. Мой сын Федор... блаженный Федя... он уронит скипетр, как только я закрою глаза. Он слаб.

— Государь, Бог милостив, он не оставит Русь... — прошептал Годунов, глядя в пол.

— Бог? — Иван осклабился, обнажая пеньки гнилых зубов. Смех его был похож на кашель. — Бог — это Судья, Борис. Он сидит высоко, в чистых ризах. А я... я был его Палачом.

Царь подался вперед. Запах гниения стал невыносимым.
— Я делал грязную работу. Я выжигал каленым железом то, что нельзя было вылечить молитвой и постом. Я взял этот рыхлый, аморфный народ и сковал его железным обручем. Ты думаешь, это жестокость? Нет. Это архитектура.

Он схватил шахматного короля и сжал его в кулаке так, что костяшки побелели, готовые прорвать тонкую кожу.

— Я научил русских людей главному уроку: бояться Власти больше, чем Смерти. Смерть — это миг, избавление. А Власть — это вечность. Я уйду, Борис, но Страх останется. Он въелся в стены этого Кремля. Он будет держать эту огромную, дикую, ледяную страну в кулаке, как я держу эту деревяшку. И пока они боятся — Россия стоит.

Внезапно взгляд царя остекленел. Ноздри раздулись. Ему в нос ударил резкий, забытый запах. Не лекарств, не ладана.
Запах мокрой овчины. Сырого мяса. И звериной, безусловной преданности.
Запах псарни.

— Слышишь? — прошептал Иван, глядя в темный угол комнаты, где плясали тени от свечей. — Они пришли.

Годунов в ужасе оглянулся. В углу было пусто.
— Кто, государь?
— Псы. Мои псы. Они пришли забрать хозяина.

Пальцы царя разжались. Черный король выскользнул, покатился по доске, сбивая белые пешки, и с сухим, деревянным стуком упал на пол.

Иван Грозный запрокинул голову. В последний миг перед тем, как вечная тьма накрыла его, он увидел не лики святых и не перекошенные лица убитых врагов.
Он увидел холодное, серое утро 1543 года. И почувствовал на своей руке горячий, шершавый язык гончей.

Там, в начале, была не корона. Там была собака.

---

  ЧАСТЬ I. СТАНОВЛЕНИЕ

  Глава 1. ВОЛЧОНОК В КЛЕТКЕ

**Москва, Кремль. Декабрь 1543 года.**

Ему было тринадцать лет, и в этом огромном, холодном дворце он был никем. Титул «Великий Князь» был лишь насмешкой, красивой вышивкой на тряпке, которой бояре вытирали столы.

Иван Васильевич, сирота, наследник престола, помазанник Божий, сидел на узком сундуке в темном углу Грановитой палаты. Он грыз ноготь до крови, пытаясь заглушить урчание в животе. Обед снова подали поздно, каша была остывшей, подернутой противной пленкой, а серебряную ложку, кажется, украл кто-то из стольников. Впрочем, жаловаться было некому.

Посреди палаты, развалившись на широкой лавке, покрытой алым венецианским бархатом, пировал князь Андрей Шуйский.

Шуйский был огромен, как медведь, и так же вонюч. Его борода лоснилась от жира. Он был пьян той особенной, наглой пьяностью человека, который знает: закона нет. Закон — это он.
Князь ел жареного лебедя, отрывая куски жирными пальцами, чавкал, и бросал обглоданные кости прямо на пол. Там, в полумраке, их тут же с хрустом перемалывали худые дворцовые псы.

Но страшнее всего было не чавканье.
Шуйский положил ноги — в грязных, навозных сапогах с серебряными шпорами — на постель. На ту самую постель под балдахином, где когда-то спал отец Ивана, великий князь Василий III.

Это был не просто жест. Это был плевок в душу династии.
Шуйский всем своим видом, каждым пятном грязи на парче, говорил мальчику:
*«Смотри, щенок. Твой отец умер. Твоя мать, Елена Глинская, сгнила от яда, и мы даже не скрываем этого. А ты — кукла. Мы терпим тебя, пока ты не мешаешь нам грабить эту страну. Сиди в углу и бойся».*

Иван смотрел на грязные сапоги. Внутри него, в солнечном сплетении, где у обычных детей живет страх, вдруг начало расти что-то новое. Холодное. Твердое. Острое, как ледяная сосулька.
Это была не обида. Это было понимание.
*Они не уважают кровь. Они уважают только силу.*

— Что смотришь, волчонок? — рыгнул Шуйский, заметив тяжелый, немигающий взгляд мальчика. — Не нравится? Глаза-то не мозоль.

Иван молчал. Он давно усвоил первый урок выживания при дворе: молчи. Слова — это оружие, которое враг отберет и направит тебе в горло. Мысли — это твоя единственная крепость.
— Иди к себе, — лениво махнул рукой боярин, словно отгонял назойливую муху. — Не мешай государственным людям о судьбах Руси думать.

Иван медленно встал. Он поклонился — низко, как холоп, пряча вспыхнувший в глазах огонь.
— Прости, князь Андрей Михайлович. Ухожу.

Он вышел из палаты, аккуратно, без стука, прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь.
Стража у дверей даже не пошевелилась. Для них он был пустым местом.

Но Иван не пошел в свои покои, где его ждали скучные дьяки с псалтырью и лицемерием. Он свернул в другую сторону. Вниз, по узкой винтовой лестнице, куда редко заглядывали слуги.
Туда, откуда тянуло сквозняком, кислым запахом овчины и тяжелым, мускусным звериным духом.

Он шел на псарню.

Здесь, в подвалах, мир менялся. Здесь не было золота и лжи. Здесь были солома, железо и клыки.
Здесь жили единственные существа в Кремле, которые не умели предавать. Псы. Огромные кавказские волкодавы, быстрые борзые, злые меделяны, способные в одиночку завалить медведя.

Ими командовал псарь Федор. Человек без рода, без племени, с лицом, исполосованным шрамами, похожим на старую карту. Для бояр он был грязью под ногами. Для Ивана он был единственной армией.

— Государь? — Федор поднялся с лавки, отложив кнут. — Зачем пожаловал в нашу грязь? Неужто обидел кто?

Иван прошел мимо, к клетке с огромным, черным как смоль псом по кличке Лютый. Пес глухо зарычал, шерсть на загривке встала дыбом, но, почуяв знакомый запах мальчика, он успокоился. Мокрый нос ткнулся в детскую ладонь через прутья.

— Федор, — тихо сказал Иван, не оборачиваясь. — Скажи, твои псы любят бояр?
Псарь криво усмехнулся, обнажив желтые пеньки зубов.
— Псы, княже, в политике не разумеют. Псы любят того, кто их кормит. И ненавидят того, на кого укажет хозяин. Таков закон стаи.

— А кто их хозяин, Федор?

Псарь внимательно посмотрел на тринадцатилетнего мальчика. В полумраке глаза Ивана казались черными провалами.
— Ты, государь. Ты — хозяин. По праву и по крови. Мы все — твои псы.

Иван медленно повернулся. Он смотрел псарю прямо в глаза, не мигая, тем тяжелым, свинцовым взглядом, от которого через десять лет будут падать в обморок иностранные послы, а через двадцать — седеть воеводы.
Федор, видавший виды мужик, не боявшийся ни ножа, ни клыка, вдруг почувствовал, как по спине пополз липкий, иррациональный холод.
Перед ним стоял не обиженный ребенок. Перед ним стояла Власть. Абсолютная и беспощадная.

— Перстень матери, — тихо сказал Иван, доставая украшение из-за пазухи. Золото тускло блеснуло в свете факела. — Возьми. Не как плату. Как залог.
— Залог чего, государь? — хрипло спросил Федор, не смея коснуться кольца. Руки его дрожали.
— Того, что когда я стану настоящим царем, ты будешь стоять у моего трона выше любого боярина. Выше Шуйских. Выше Бельских. А сейчас... сейчас мне нужны твои звери. Потому что люди разучились служить.

Иван вложил перстень в грубую, мозолистую ладонь псаря и сжал его пальцы своей детской, но неожиданно сильной рукой.

— Собери людей, Федор. Надежных. Тех, кто не боится крови. Возьмите псов. Не кормите их сегодня. Пусть их голод будет моим голодом.
— На кого охота, государь? На медведя? — шепотом спросил псарь.
Иван покачал головой. Тень упала на его лицо, сделав его похожим на маску.
— Нет. На зверя пострашнее. На Шуйского.

Федор на мгновение замер. Шуйский был богом этого мира. Убить бога?
Но потом он посмотрел на мальчика. И кивнул.
— Когда?
— Завтра. Когда они выйдут из Думы, сытые и довольные. Я дам знак.

Иван повернулся и пошел к выходу. У тяжелой двери он остановился.
— Запомни, Федор. Волки сильны, пока они в стае. Но даже волк боится бешеной собаки. Завтра мы покажем им, что такое бешенство.

В эту ночь Иван спал крепко, без сновидений. Первый раз за многие годы ему не было страшно. Он знал, что детство кончилось. Завтра он впервые убьет человека. И ему не терпится увидеть цвет этой крови.

---

  Глава 2. ОХОТА НА МЕДВЕДЯ

**Москва, Кремль. 29 декабря 1543 года.**

Утро выдалось серым, как сукно на плечах нищего. Низкое, свинцовое небо давило на золотые маковки соборов, обещая долгий снегопад. Вороны, черными кляксами сидевшие на крестах, хрипло каркали, предчувствуя поживу. Они знали этот запах лучше людей.

Боярская дума расходилась.
Тяжелые дубовые двери распахнулись, выпустив клуб пара и гул сытых голосов. На Красное крыльцо вывалились хозяева жизни. Они шли медленно, переваливаясь с ноги на ногу, отягощенные тяжелыми шубами, подбитыми соболем и куницей, и еще более тяжелыми животами. Высокие горлатные шапки плыли над толпой, как корабли.

Князь Андрей Шуйский шел первым. Он щурился от морозного ветра, но чувствовал себя великолепно. В Думе он только что продавил выгодный налог на соль. Казна наполнится, и половина осядет в его сундуках. Он был Богом.

— А что, князь, — заискивающе спросил семенящий рядом боярин Куракин, — слышно, наш волчонок вчера опять по подвалам шастал? Псов кормил? Говорят, руки в крови были.
Шуйский хохотнул, поглаживая окладистую бороду, в которой застряли крошки от завтрака.
— Пусть шастает. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы в указы не лезло. Вырастет — мы его в монастырь сошлем, грехи замаливать. А пока пусть с собаками играет. Ровня к ровне тянется.

Бояре подобострастно рассмеялись.
Они спустились по лестнице во внутренний двор. Здесь уже фыркали кони и скрипели полозьями возки.
Вдруг смех оборвался. Шуйский остановился так резко, что Куракин врезался ему в спину.

Посреди двора, прямо на утоптанном грязном снегу, стоял Иван.
Он был один. Совершенно один.
Без шапки. Ледяной ветер трепал его длинные, темные волосы. Он был одет не в парадное платье, а в простой дорожный кафтан, подпоясанный кушаком. В руках он сжимал посох — тяжелую дубину с железным набалдашником.
Он не дрожал от холода. Он дрожал от напряжения, как тетива перед выстрелом.

— Чего тебе, Иван Васильевич? — лениво, с ноткой раздражения спросил Шуйский. — Замерзнешь, княже. Иди в терем, там мамки пирогов напекли.
— Я не замерзну, князь Андрей, — голос Ивана был тихим, еще ломающимся, но в нем звенела сталь. — А вот тебе сейчас жарко будет.

Шуйский нахмурил кустистые брови. Толпа бояр затихла, чувствуя неладное.
— Ты что, грозишь мне, щенок? Ты забыл, кто тебя кормит?
— Я не грожу. Я выношу приговор.

Иван поднял посох и с силой ударил им о мерзлую землю. Звук был сухим и коротким, как выстрел.
— Князь Андрей Михайлович Шуйский! — выкрикнул Иван, и эхо заметалось между стенами. — Ты обвиняешься в расхищении казны! В поругании чести моего отца! В измене!
— В измене? — лицо Шуйского налилось дурной кровью, став багровым. — Да ты умом тронулся! Я тебя сейчас выпорю на конюшне, как холопа, и никто мне слова не скажет! Эй, люди! Стража! Взять мальчишку! Отвести в покои!

Он махнул рукой. Но никто не шелохнулся.
Стражники у ворот опустили глаза. Дворцовая челядь жалась к стенам.
— Взять его!!! — взвизгнул Шуйский, чувствуя, как ледяной страх касается сердца. — Я приказываю!

— Они не слышат тебя, вор, — сказал Иван. — Твое время кончилось.
Он посмотрел не на бояр. Он посмотрел в сторону темных, зияющих провалов арок, ведущих на псарню.
Иван свистнул. Коротко. Зло.

И оттуда, из темноты, беззвучно, как тени, вышли псари. Впереди шел Федор.
За ними, на туго натянутых поводках, хрипели, скребя когтями лед, псы. Огромные. Голодные. Они не лаяли. Они смотрели на жирное, пахнущее страхом мясо в дорогих шубах.

— Федор, — выдохнул Иван, указывая посохом на Шуйского. — Фас.

Псарь Федор разжал пальцы.
Свора сорвалась с места серой лавиной.

Шуйский не успел даже закричать. Он только вскинул руки, пытаясь закрыться широкими рукавами.
Огромный серый волкодав ударил его в грудь, сбив с ног, как кеглю. Шуба распахнулась. Второй пес вцепился в горло. Третий рванул парчу на бедре.
Снег мгновенно окрасился ярким, праздничным красным цветом.

Бояре шарахнулись в стороны, давя друг друга, визжа, как бабы, путаясь в полах своих одежд. Они падали, ползли на четвереньках прочь от этого рычащего клубка шерсти и плоти.
Псари не вмешивались. Они стояли кольцом, держа дубины наготове, не давая никому помочь.

Это длилось минуту. Может быть, две.
Андрей Шуйский, фактический правитель Руси, человек, которого боялись короли Европы, превратился в кучу окровавленного тряпья.

— Фу! — крикнул Иван.

Псы отскочили мгновенно, облизывая морды. Они сели на снег, глядя на хозяина, ожидая награды.
Иван медленно подошел к телу. Он наступил сапогом в лужу крови, но даже не посмотрел вниз.
Он смотрел в остекленевшие глаза князя. В них застыл вопрос.

**Великий князь** смотрел на труп без брезгливости. С холодным, почти научным любопытством.
«Так вот что такое боярин, — подумал он. — Это просто мешок с костями и кровью. Стоит порвать мешок — и величие вытекает на снег».

— Он забыл, что он всего лишь слуга, — произнес Иван громко, обращаясь к мертвой тишине двора. — А слуга, возомнивший себя хозяином, становится вором. Воров на Руси казнят. Без суда.

Он поднял тяжелый взгляд на коленопреклоненных бояр, вжавшихся в стены. Князь Куракин трясся, его губы шептали молитву.
— Кто из вас тоже забыл своё место? — спросил тринадцатилетний мальчик.

Ответа не было. Только ветер свистел, трепля окровавленный мех на трупе Шуйского.
В тот день в Кремле умерло Боярское правление. И родился Иван Грозный.

---

  Глава 3. ДОСПЕХИ БОГА

**Москва, Кремль. 16 января 1547 года.**

В этот день Иван не надевал одежду. Он облачался в броню. Он надевал на себя роль Бога.

В царской гардеробной было невыносимо душно от свечей и запаха ладана. Дюжина стольников суетилась вокруг шестнадцатилетнего юноши, натягивая на него слои священных тканей.
Сначала — сорочка из тончайшего льна. Затем — зипун. Сверху — золотой плат.
Иван стоял неподвижно, раскинув руки, словно его распинали. Или готовили к погребению.

Каждый слой одежды был тяжелым. Парча, шитая жемчугом. Бармы с ликами святых. Тяжелый крест на золотой цепи.
Он чувствовал, как физическая тяжесть власти ложится на плечи, пригибая к земле.

Дверь скрипнула. Вошел митрополит Макарий, старый, мудрый лис в белом клобуке. Он был архитектором этого спектакля.
— Готов ли ты, сын мой? — спросил он, оглядывая творение рук своих.
— Я готов, владыка. А они? — Иван кивнул в сторону окна, откуда доносился гул толпы.
— Они ждут зрелища. Толпе нужен идол. Но мы дадим им Таинство.

— Объясни мне еще раз, владыка, — спросил Иван, пока стольник застегивал драгоценные пуговицы. — Зачем этот новый титул? Чем плох "Великий Князь"? Мой отец был князем. Мой дед был князем.
Макарий подошел ближе. Его глаза сверкнули.
— Великий Князь — это первый среди равных, Иван. У тебя есть братья, дядья. С родственником можно спорить. Родственника можно отравить. Но Царь...
Митрополит поднял палец вверх.
— Царь — это Кесарь. Царь — это Басилевс. У Царя нет родни среди подданных. Царь не человек. Царь одинок перед Богом. Между тобой и Господом больше никого нет.
— Одиночество — это сила? — тихо спросил юноша.
— Одиночество — это недосягаемость.

---

Успенский собор был забит до отказа. Тысячи свечей плавили воздух. Золото икон отражало свет, создавая иллюзию пожара.
Хор грянул «Многая лета». Звук ударил в грудь, как физическая волна.

Иван шел к алтарю. Он не шел — он плыл в своих золотых ризах. Он не видел лиц. Он видел только спины, согнутые в поклоне.
Когда Макарий поднял над его головой Шапку Мономаха — древний, тяжелый венец, отороченный соболем, — Иван задержал дыхание.
Митрополит опустил шапку.
Иван почувствовал не триумф. Он почувствовал холод. Словно ледяной обруч сжал виски.
«Это клетка, — понял он внезапно. — Золотая клетка. Я теперь заперт в этом соборе, в этом Кремле, в этой роли навсегда».

— Аксиос! — провозгласил митрополит. — Достоин!
— Аксиос! — отозвалось духовенство.

Иван поднялся с колен. Теперь он был Царем.
Он повернулся к залу.
Он увидел, как меняются их лица. Старый князь Мстиславский, гордый вояка, согнулся так низко, что коснулся лбом пола. Боярин Захарьин, отец его невесты, опустил глаза, не смея смотреть на зятя.
Они больше не видели мальчика. Они видели Сакральную Силу, которая может казнить и миловать одним движением брови.

Иван скользнул взглядом по рядам знати.
Но один человек не отвел взгляд.
Владимир Старицкий. Двоюродный брат. Ближайший по крови.
Он стоял чуть поодаль, у колонны. На его губах застыла вежливая, едва заметная полуулыбка. Он поклонился, да. Но сделал это на долю секунды позже остальных. И в его глазах не было страха.
В них читалось: *«Ты царь, Иван. Пока что. Но я тоже Рюрикович. И если ты оступишься, если ты упадешь под тяжестью этой шапки... она будет впору и мне».*

Иван ничего не сказал. Он даже не изменился в лице. Но внутри, в том темном месте, где жил его страх, загорелся новый огонек.
Он мысленно взял перо и поставил напротив имени брата невидимую, но кровавую метку.
«Ты умрешь, брат, — подумал Царь. — Не сегодня. Но ты умрешь».

После церемонии, когда Иван вышел к народу на Соборную площадь под оглушительный рев толпы, Макарий прошептал ему на ухо:
— Видишь, государь? Они любят тебя.
Иван посмотрел на море голов, на перекошенные от восторга рты, на руки, тянущиеся к его одежде.
— Они любят не меня, владыка, — тихо ответил Иван, и его голос был старым, уставшим. — Они любят Силу. Они любят Кнут, который защитит их от бояр. Я дал им идола. Теперь я должен накормить этого идола жертвами. Иначе они разочаруются.

---

  Глава 4. ПЕПЕЛ И ВЫБОР

**Москва. 21 июня 1547 года.**

В этот день Москва не проснулась. Она задохнулась.
Солнце взошло кровавым, но его никто не увидел. Огненная стена стояла над городом, заслоняя горизонт. Деревянная столица, высохшая от летнего зноя, выла, трещала и умирала.
Ветер, словно безумный дирижер, разносил горящие головни. Они падали на соломенные крыши, как семена ада, и через мгновение дома вспыхивали факелами. Крики сгорающих заживо людей сливались с ревом пламени и звоном набатных колоколов, которые один за другим обрывались, падая с горящих колоколен.

В царских покоях было жарко, как в преисподней. Дым ел глаза.
— Государь! — дверь распахнулась от удара ногой. В покои ввалился Алексей Адашев. Его лицо было черным от сажи, дорогой кафтан прожжен в нескольких местах. Он кашлял, вытирая слезящиеся глаза.
— Беда, Иван Васильевич! Великий пожар! Народ взбесился. Страх лишил их разума!
— Что они кричат? — Иван стоял у окна, прижимая к лицу мокрый платок. Он смотрел на море огня, пожирающее его наследство.
— Они кричат... — Адашев запнулся. — Они кричат, что это Глинские... твоя родня по матери... колдовством навели огонь. Что княгиня Анна сердца человеческие вырезала и в воде мочила, чтобы Москву спалить!

Иван резко обернулся. В его глазах мелькнул не страх, а презрение.
— Глупцы. Им проще поверить в ведьм, чем в собственную беспечность.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась снова. На пороге стоял князь Юрий Глинский. Родной дядя царя. Глава клана, который фактически правил страной последние годы.
Сейчас он не был правителем. Он был загнанным животным. Его парчовый кафтан был порван, лицо перекошено от животного ужаса, слюна текла по бороде.

— Иван! — взвизгнул он, бросаясь к ногам племянника. — Спаси! Они идут сюда! Они прорвали оцепление! Спрячь меня! Я твоя кровь! Я брат твоей матери!

Иван медленно отнял платок от лица. Он посмотрел на дядю сверху вниз.
Он видел не родственника. Он видел жирную, перепуганную крысу, которая в панике прибежала на корабль, который сама же и раскачала своим воровством.
Внизу, у стен Кремля, рев толпы стал громче пожара: «Глинских на колья!!! Выдай колдуна!!! Смерть кровопийцам!!!»

Иван быстро, с холодной ясностью шахматиста, считал варианты.
*Вариант первый:* Он защищает дядю. Приказывает стрельцам стрелять в народ.
*Итог:* Стрельцов мало. Толпа огромна. Бунт перекинется на Кремль. Стража не удержит разъяренный город. Их растерзают всех — и дядю, и его, Ивана. Династия прервется сегодня.

*Вариант второй:* Он отдает дядю.
*Итог:* Он теряет родственника. Но он покупает жизнь. И, что важнее, он покупает лояльность народа. Он показывает, что Царь — с народом, а не с ненавистными боярами.

Выбор был очевиден. Для политика выбора не было вообще.

— Встань, дядя, — тихо, но твердо сказал Иван.
— Ты спрячешь меня? — с надеждой прошептал Глинский, хватая племянника за рукав трясущимися руками. — В подклете? В тайнике?
— Нет. Я не могу спрятать тебя. Потому что тогда они придут за мной.
— Но я твоя семья! — глаза Глинского расширились. — Мы одна кровь!
— Моя семья — это Россия, — голос Ивана стал ледяным, металлическим. — А ты стал ее болезнью. Гангрену отрезают, дядя. Чтобы тело жило.

Иван кивнул Адашеву, который стоял у двери, опустив глаза.
— Выведи князя Юрия. На Красное крыльцо. К людям. Пусть они сами спросят с него за всё.

— Иван!!! — закричал Глинский диким, бабьим голосом, когда стражники схватили его под руки. — Иуда! Будь ты проклят! Своей кровью умоешься!

Иван отвернулся к окну. Он не смотрел, как дядю выволакивают из палаты. Он слушал.
Через минуту рев толпы изменился. В нем появилась торжествующая нота хищника, настигшего жертву. Потом — страшный, многоголосый вой. И, наконец, удовлетворенное урчание.

Час спустя Иван вышел на балкон.
Внизу, на камнях, лежало растерзанное, превращенное в кровавое месиво тело Юрия Глинского. Его невозможно было узнать. Толпа, насытившаяся кровью и местью, стояла внизу. Лица людей были черными от копоти и красными от отблесков огня.
Увидев Царя, они затихли.

Иван поклонился убийцам своего дяди. Низко. В пояс.
Он знал, что делает.

— Люди православные! — его голос, усиленный акустикой площади, разнесся над толпой, перекрывая треск пожара. — Господь покарал нас огнем за грехи наши! Зло наказано! Вы были орудием Божьего гнева! Господь рукой народа свершил суд над неправедными слугами! Я, ваш Царь, слышу вас!

Тишина висела секунду. А потом площадь взорвалась:
— Слава царю! Заступник! Он с нами! Бог хранит государя!

Иван смотрел на них. Он не чувствовал благодарности. Он чувствовал брезгливость и странное, пьянящее чувство всемогущества.
Он только что скормил толпе своего родственника, как кусок мяса бешеной собаке. И собака, вместо того чтобы укусить, лизнула ему руку и легла у ног.

Пожар сжег юношеские иллюзии о чести и родстве. Из пепла и запаха горелого мяса вставал настоящий Царь, который понял главный урок: *Кровь — это самый надежный цемент власти. Особенно если это чужая кровь.*

---

  Глава 5. ЯД И СВОБОДА

**Коломенское. 7 августа 1560 года.**

Смерть здесь была тихой, но от этого еще более страшной.
Она умирала. Царица Анастасия. Его «голубица», его Романова, его единственный друг в этом змеином гнезде, которое называлось двором.
Она лежала на высоких подушках, такая маленькая, такая прозрачная. Кожа обтянула череп, глаза ввалились. Красота ушла, осталась только боль.

В комнате пахло лекарственными травами и безысходностью.
— Ваня... — шепнула она, едва шевеля потрескавшимися губами. — Ваня...
Иван сидел рядом, на коленях. Он держал её холодную, влажную руку в своих огромных ладонях, пытаясь согреть.
— Я здесь, Настенька. Я здесь.
— Внутри всё горит... — её голос был шелестом сухой листвы. — Как огнем... Жжет...

Иван замер.
«Горит».
Он медленно повернул голову и посмотрел на столик с лекарствами. На серебряные кубки с отварами, которые приносили немецкие лекари. Лекари, которых настойчиво рекомендовали его ближайшие советники — поп Сильвестр и Алексей Адашев.
Те самые советники, которые всегда ненавидели Анастасию.
Они шептались за спиной: «Захарьинская родня слишком много воли взяла». «Царица околдовала государя». «Она мешает нам править».

Анастасия судорожно вздохнула. Её тело выгнулось дугой, пальцы сжали руку Ивана с неожиданной силой. А потом — расслабились.
Взгляд её затуманился. И застыл, устремившись в потолок.
Она умерла.

Иван несколько минут сидел неподвижно. Он слышал, как жужжит муха, бьющаяся о слюду окна. Он слышал, как капают его собственные слезы на руку мертвой жены.
Горе накрыло его черной волной. Он хотел выть. Он хотел умереть.
Но в мозгу, где-то в самой глубине, сквозь разрывающую сердце боль, уже начал работать холодный, лязгающий механизм.

Зверь, который спал тринадцать лет, убаюканный любовью этой женщины, открыл глаза. И Зверь был голоден.
«Она умерла, — шептал голос в голове. — Это трагедия. Но это и шанс».

Иван медленно встал. Он закрыл жене глаза. Поцеловал её в холодный лоб.
И вытер слезы. Лицо его окаменело.
Он вышел в приемную палату.

Там стояла Избранная Рада. «Друзья».
Поп Сильвестр с постным, святошеским лицом. Алексей Адашев, герой и праведник. Князь Андрей Курбский.
Они ждали вестей.
Увидев Царя, они переглянулись. И Иван, с его звериным чутьем, заметил в их глазах скрытое, едва уловимое облегчение. *Проблема решилась. Царицы больше нет. Царь снова наш.*

— Скорбите? — спросил Иван тихо.
В зале стало так тихо, что было слышно, как трещит свеча.
Иван усмехнулся страшной, кривой улыбкой, от которой у Сильвестра похолодело внутри.
— Вы скорбите о том, что она умирала так долго? Что яд действовал медленно?

— Яд? — прошептал Сильвестр, бледнея до синевы. — Окстись, государь! Бог прибрал... Болезнь это...
— Болезнь?! — Иван вдруг взорвался. Это был не крик, это был рев раненого медведя. — Болезнь?! А кто присылал лекарей?! Кто шептал, что она "злая жена"?!

Он схватил тяжелый серебряный кубок со стола и со всей силы швырнул его в стену, прямо над головой Адашева. Вино брызнуло красным пятном, похожим на кровь, на икону Спасителя.
— Молчать!!! — визжал он, брызгая слюной. — Вы ненавидели её! Вы хотели, чтобы я был один! Вы отравили мою душу своими советами, вы связали меня по рукам и ногам, а теперь вы отравили и мою жену! Вы убили единственного человека, который любил меня не за трон!

Курбский отступил назад, положив руку на эфес сабли, но тут же опустил её. Перед ним был безумец.
— Вон! — Иван указал дрожащим пальцем на дверь. — Вон с глаз моих! Ты, Сильвестр — в Соловки! Молиться, пока лоб не расшибешь! Ты, Адашев — в ссылку! В Дерпт! Чтобы духу твоего здесь не было!

— Государь, мы верные слуги... — начал было Адашев.
— Нет у меня слуг! — оборвал его Иван. — Есть только предатели! Вы думали управлять мной, как марионеткой? Думали, я без вас — дитя неразумное?

Иван подошел к ним вплотную. Его глаза были сухими и страшными.
— Теперь я буду править сам. Один. Как Бог на небе. И горе тому, кто встанет у меня на пути.

Дверь захлопнулась за перепуганными бывшими друзьями. Иван остался один в огромном зале.
Он подошел к иконе, с которой стекало красное вино.
Где-то в глубине души, в самом дальнем углу сознания, он знал: *может быть, они и не травили её*. Может быть, это действительно была болезнь. Улик не было.
Но ему **нужно** было, чтобы это был яд.
Ему нужен был повод. Ему нужно было оправдание для того террора, который он собирался обрушить на эту страну.
Любовь умерла. Да здравствует Страх.

*«Ты всё сделал правильно, Иван, — шептал голос Зверя. — Ты превратил личную трагедию в государственный переворот. Теперь ты свободен. Теперь ты — Грозный».*

---

  ЧАСТЬ II. ЛЕВ

  Глава 6. ЧЕРНЫЕ РИЗЫ

**Александровская слобода. Зима 1565 года.**

В три часа ночи над заснеженным лесом поплыл звон колокола. Он был не чистым и светлым, как в московских храмах, а глухим, надтреснутым, словно железо само устало от того, к чему призывало.

В кельях — бывших боярских хоромах, превращенных в казармы — одновременно встали триста человек.
Они не крестились на образа. Они проверяли ножи.
Эти люди надевали черные суконные подрясники из грубой шерсти прямо поверх боевых кольчуг. На их поясах висели не лестовки для молитвы, а длинные кинжалы и тяжелые кистени. В руках они сжимали посохи с острыми стальными наконечниками.

Это была «Братия». Опричный орден. Секта, созданная Царем, чтобы заменить собой государство.

Они шли в церковь по хрустящему снегу, звеня шпорами, спрятанными под рясами. Черные тени на белом снегу. У каждого у седла висела собачья голова — знак того, что они выгрызают измену, и метла — знак того, что они выметают сор.

В центре храма Покрова, в мерцании сотен свечей, их ждал Игумен.
Царь Иван стоял на клиросе. Он был облачен в простую черную мантию, но на груди горел рубинами огромный наперсный крест. На его высоком лбу темнел свежий, багровый синяк — след от неистовых земных поклонов. Глаза его, ввалившиеся от бессонницы и поста, горели фанатичным, неземным огнем.

— Господи, помилуй... — затянул он высоким, ломающимся тенором, в котором слышалась истерика.
— Господи, помилуй! — ревела братия басом.
Это был хор убийц. Звук ударялся о купол, и казалось, что с фресок на них смотрят святые с выколотыми глазами.

Служба длилась четыре часа. Четыре часа молитв, слез и песнопений. Иван молился так, словно хотел выторговать у Бога индульгенцию на всё, что случится утром.

Когда рассвело, Иван спустился с клироса. Его лицо было мокрым от пота и слез, ряса прилипла к телу.
— Брат Малюта, — тихо спросил он. — Где сегодняшний грешник?

Григорий Скуратов-Бельский, по прозвищу Малюта, пономарь этого страшного монастыря, выступил из тени. Его рыжая борода тряслась, маленькие глазки смотрели с собачьей преданностью.
— В трапезной, государь. Ждет причастия.

---

Князь Михаил Репнин, герой войн, потомок Рюрика, сидел в центре огромного трапезного зала. Он был привязан к стулу веревками. Он был бледен, но спокоен тем спокойствием, которое дает человеку знание неизбежного конца.
Вокруг, за длинными столами, уставленными кубками с вином и блюдами с мясом (пост для опричников был отменен самим Царем), сидела «братия». Они шумели, предвкушая зрелище.

Двери распахнулись. Вошел Иван.
— Иван Васильевич! — крикнул Репнин, увидев царя в монашеском одеянии. — Что это за маскарад? Ты Царь православный или скоморох площадной? Сними рясу, не позорь сан!

Зал затих. Опричники перестали жевать.
Иван медленно подошел к столу. Взял маску — веселую, зубастую, раскрашенную харю скомороха с бубенчиками.
— Это не маскарад, Михаил, — ласково, почти с грустью сказал он. — Это очищение. Мы все здесь актеры в театре Господнем. Надень. Повеселись с нами. Стань одним из нас.

Он протянул маску князю.
Репнин с трудом повернул голову и плюнул прямо в нарисованную улыбку маски. А потом посмотрел в глаза царю.
— Я боярин древнего рода, а не шут! Я сражался за Русь, пока ты здесь бесов тешил. Я не стану позорить свои седины твоими игрищами. Убей меня, но душу не тронь.

Иван тяжело вздохнул. Он покачал головой, словно учитель, расстроенный глупостью ученика.
— Ты гордец, Михаил. Ты ставишь свою честь выше воли Помазанника. Ты забыл, что воля Царя — это воля Бога. А гордыня — смертный грех. Люцифер тоже был горд.

Он повернулся к братии.
— Что мы делаем с гнилым членом, который не хочет быть в теле Христовом?
— Отрезаем! — гаркнули триста глоток. Эхо ударило по ушам.

Малюта подошел к князю сзади. Тихо, по-кошачьи. В его руке не было топора. В его руке был тяжелый, массивный оловянный кубок с вином.
Иван кивнул.

Малюта размахнулся и с чудовищной силой ударил кубком в висок князя.
Звук был отвратительным — влажный хруст кости, смешанный со звоном металла. Вино и кровь брызнули в разные стороны, смешиваясь на полу в единую черную лужу.
Голова князя Репнина мотнулась и повисла. Он умер мгновенно.

Иван подошел к телу. Он перекрестился широким, истовым крестом.
— Упокой, Господи, душу раба твоего Михаила, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание... — пробормотал он скороговоркой.

Затем он повернулся к столу, вытер капли крови с лица рукавом рясы и громко, весело крикнул:
— Подавайте горячее! Мы проголодались после молитвы.

Рядом с царем сел молодой, красивый как девка, Федор Басманов. Он налил царю вина в чистый кубок.
— Славная служба, игумен. Душеспасительная.
Иван отпил густого красного вина, глядя на то, как слуги волокут тело князя к выходу, оставляя красный след на половицах.
— Это не служба, Федя, — сказал он, глядя в кубок. — Это прополка. Бог на небе разберет, где зерно, а где плевелы. Наше дело — жать. И серп наш должен быть острым.

  Глава 7. ГОРОД МЕРТВЫХ

**Великий Новгород. Январь 1570 года.**

Здесь было холоднее, чем в аду. Потому что в аду есть огонь, а здесь был только лед.
Река Волхов не замерзла полностью. Опричники пробили лед длинными полосами, вскрыв черную вену реки. От воды поднимался густой, белесый пар. Но пахло не тиной. Пахло железом. Вода была теплой от крови.

Иван Грозный сидел в высоком резном кресле, установленном прямо на Великом мосту. Он был закутан в меха, на коленях лежала муфта из лисьих шкур. Он смотрел вниз, как зритель в амфитеатре.
Перед ним двигался конвейер смерти. Не хаотичная резня, а продуманная, инженерная работа.

Опричники действовали слаженно, как рабочие на мануфактуре.
Они подтаскивали связанных новгородцев к перилам. Связывали их особым узлом — «веревочкой»: руки за спиной притягивали к ногам, превращая человека в беспомощный комок. Женщин. Детей. Стариков.
— Пошел! — командовал десятник.
Всплеск. Тело исчезало в ледяной каше.
Внизу, в лодках, ждали другие опричники. Они были вооружены баграми и рогатинами. Тех, кто всплывал, пытаясь вдохнуть, они молча и деловито заталкивали обратно под лед.

— Смотри, сын, — говорил Иван стоявшему рядом царевичу Ивану. Царевич был бледен, его губы тряслись. Он отворачивался, пряча лицо в воротник. — Не отворачивайся. Смотри. Это наука править.

— Отец, их так много... — голос царевича срывался на плач. — Вон та баба с младенцем... Разве она изменница? Разве младенец мог предать тебя?
Иван посмотрел на сына с жалостью.
— Ты мыслишь как купец, Ваня. Ты считаешь вину по делам. А надо мыслить как хирург. Измена — это не поступок. Измена — это дух.
Царь обвел рукой город, над которым стоял дым пожарищ.
— Этот город пропитан духом вольности. Они помнят вече. Они помнят, как выбирали князей. Этот яд у них в крови, в молоке матерей. Мы не можем убить идею. Но мы можем убить носителей. Мы должны выжечь Новгород дотла, чтобы само слово «свобода» здесь забыли.

По мосту, скрипя сапогами по окровавленному снегу, подошел Малюта Скуратов. Его тулуп был покрыт ледяной коркой, рыжая борода превратилась в сосульку. Он тяжело дышал. Работа была тяжелой.
— Государь, беда.
— Что, изменники кончились? — усмехнулся Иван.
— Нет, государь, их еще тысячи в амбарах заперты. Вода забивается. Тел слишком много. Застревают у быков моста, плотину сделали. Течение встало. Река кровью захлебывается.

Иван встал, подошел к перилам и посмотрел вниз. Волхов бурлил, превратившись в кровавую кашу из тел и льда.
— Баграми проталкивайте, — спокойно распорядился он. — Ладога большая, всех примет. Не останавливаться.
— А монахи? Собрали всех игуменов новгородских и старцев. Стоят, псалмы поют. Просят пощады.
— Нет пощады. Они молились за врагов моих. Забейте их палицами. Мы крестим этот город в смерть. Это их второе крещение. Чтобы он воскрес в покорности.

Иван поднял глаза к низкому, свинцовому небу. Казалось, небеса должны разверзнуться. Казалось, Бог должен ударить молнией в этого антихриста на мосту, остановить безумие.
Но небо молчало. Снег падал тихо и равнодушно, укрывая трупы белым саваном.
Бог молчал.

Иван улыбнулся. Страшной, мертвой улыбкой победителя, который понял, что Небеса пусты.
— Слышишь, Ваня? — сказал он сыну, сжимая его плечо. — Тишина. Бог не против. Значит, мы правы. Я — Его меч. И меч не спрашивает, чью голову он сечет.

В этот день Иван Грозный убил не просто тысячи людей. Он убил Альтернативу. Он убил Новгородскую Республику, древнюю русскую демократию.
Теперь у России был только один путь. Его путь. Путь самодержавия, замешанного на крови.

---

  ЧАСТЬ III. КРАХ

  Глава 8. ШУБА И ПЕПЕЛ

**Дорога на Ростов. Май 1571 года.**

Внутри царского возка было темно и душно, но Иван запретил открывать кожаные шторки. Он не хотел видеть то, что происходило снаружи.
А снаружи был Ад.
Небо на юге было не просто красным — оно было черным от дыма. Горела Москва. Крымский хан Девлет-Гирей сжег столицу дотла за три часа. Десятки тысяч людей сгорели или задохнулись в каменных подвалах.

Царь бежал.
— Малюта! — рявкнул Иван, и его голос сорвался на визг.
Скуратов, ехавший рядом с возком, придвинулся к окну. Его лицо было серым.
— Здесь я, государь.
— Где они? — тихо, с ненавистью спросил Иван. — Где твой хваленый опричный полк? Где Басманов? Где Грязной? Где эти львы, которые так храбро резали безоружных в Новгороде?

Малюта опустил глаза.
— Нет их, государь. Как увидели крымскую лаву... как услышали свист стрел... рассыпались. В леса ушли. Бросили заставы на Оке. Не удержали.

Иван откинулся на подушки и закрыл глаза. Его пальцы впились в бархат обивки.
Его детище. Его «Орден». Его «верные псы».
Они оказались трусами. Они умели грабить купеческие обозы и пытать стариков, но когда пришла настоящая Война, они побежали, поджав хвосты.
— А Земские? — спросил он глухо. — Воеводы? Те, кого мы не дорезали?
— Земские стоят, государь. Князь Воротынский у Серпухова дерется. Зубами вцепились, отход прикрывают. Умирают, но стоят.

Иван сжал зубы так, что они скрипнули.
Те, кого он унижал, грабил и казнил, сейчас умирали за него. А его любимцы спасали свои шкуры.
В этот момент в темном возке Иван понял страшную, унизительную истину: *«Только народное оружие надежно. Наемники и палачи не спасают трон. Спасает тот, кто любит землю, а не царя».*

---

**Поле у села Молоди. Июль 1572 года.**

Год спустя хан вернулся, чтобы добить Русь. Но на этот раз его встретили.
В шатре главнокомандующего, князя Михаила Воротынского, горели свечи. Князь был страшен: лицо в копоти, повязка на руке пропитана кровью.
Он смотрел на царского гонца.
— Государь приказал отступать?
— Государь в Новгороде. Сбежал, — гонец отвел глаза. — Пишет, чтобы ты держался. И казну свою личную в Вологду отправил, подальше.

Воротынский горько, зло усмехнулся. Царь снова спрятался за спинами своих подданных.
— Передай государю, — тихо сказал князь, вытирая меч тряпкой, — что мы не побежим. Нам бежать некуда. За нами не Англия, куда он собрался плыть. За нами Россия. И бабы наши, и дети.

На следующий день русская армия, забыв о проклятом делении на земщину и опричнину, встала плечом к плечу. Воротынский заманил татар в ловушку и разбил Орду.
Он спас страну. И тем самым подписал себе смертный приговор.

---

**Москва, Кремль. Август 1573 года.**

Иван вернулся победителем. Чужая победа не жала ему плечи. Он ехал по пепелищу Москвы, и народ снова кричал ему «Слава!», забыв, кто бросил их год назад.

В Грановитой палате шел пир. Но атмосфера была тяжелой, как перед грозой. Иван не любил героев. Герои напоминали ему о его собственной трусости. Живой герой — это живой упрек.

Князь Михаил Воротынский сидел по правую руку от царя. Он был стар, изранен, но горд. Он был Спасителем Отечества. Опричники смотрели на него с завистью и страхом.
Иван наблюдал за ним, вертя в пальцах острый нож для мяса.
*«Ты слишком велик, Михаил. Ты заслоняешь мне солнце. В лесу самое высокое дерево первым встречает молнию».*

— Холодно нынче, — вдруг громко сказал Иван. Зал мгновенно затих. Музыканты остановились. — А ты, князь, легко одет. Не бережешь себя, герой наш.

Царь медленно, театрально встал. Он снял с плеч свою тяжелую, царскую шубу. Парчовую, расшитую золотом, подбитую бесценным черным соболем. Символ высшей власти.
— Прими, Михаил, — ласково, с змеиной улыбкой сказал Иван. — Ты заслужил. Носи с моего плеча. Будь как царь.

Воротынский побледнел. Он был умным человеком. Он понял.
Это был не подарок. Это была черная метка. Царь одевал жертву перед закланием.
— Благодарю, государь... — он склонил седую голову.
Слуги накинули на него тяжелую, пахнущую царем, ладаном и потом шубу. Она давила, как надгробная плита.

---

**Пыточный двор. Неделю спустя.**

Князь Михаил Воротынский был привязан к столбу между двух костров. Он был в той самой царской шубе.
Иван ходил вокруг, опираясь на свой посох. Его глаза горели безумием. Он больше не был политиком. Он был ревнивцем, уничтожающим соперника.

— Ты хотел быть царем, Михаил? — шептал Грозный, наклоняясь к лицу измученного пытками воеводы. — Чародеи твои нашептали тебе, что сядешь на трон?
Воротынский молчал. Его лицо было разбито, но он смотрел прямо в глаза мучителю.
— Я спас твой трон, государь... — прохрипел он. — Я спас твою жизнь.
— Ты спас себя! Своей гордыней! — взвизгнул Иван. — Но я исполню твое желание. Ты будешь царем!

Иван подошел к костру. Он лично, своим посохом, подгреб раскаленные угли к ногам князя.
Шуба занялась. Запахло паленой дорогой шерстью, а потом — сладковатым запахом жареного мяса.

— Вот твой трон, Михаил! — кричал Иван, и в его голосе были слезы жалости к самому себе. — Вот твой огненный венец! Гори, гордыня! Гори! Ты хотел власти? Получи её всю!

Малюта и палачи стояли молча, опустив головы. Даже им, привыкшим к крови, было жутко.
Это была не казнь изменника. Это был распад разума. Иван сжигал того единственного, кто мог защитить его трон. Он сжигал последние остатки логики, превращаясь в безумного старика, играющего в куклы с живыми людьми.

— Царь... — прошептал умирающий Воротынский сквозь пламя. — Ты сжигаешь не меня... Ты сжигаешь Русь...

Иван не слушал. Он смотрел на огонь и видел в нем очищение.

  Глава 9. СЫН

**Александровская слобода. 16 ноября 1581 года.**

В опочивальне царя пахло гноем, ртутными мазями и старостью. Окна были завешаны тяжелыми бархатными шторами, не пропускающими свет. Иван боялся света.
Иван Васильевич лежал на высоких подушках, кутаясь в одеяло. У его ног, на низком табурете, сидел Борис Годунов, читая вслух Священное Писание. Борис был единственным, кого царь еще терпел рядом.

Вдруг дверь распахнулась. В комнату, нарушая все запреты, ворвался Царевич Иван.
Он был запылен, в дорожном платье, с хлыстом в руке. Злой, сильный, готовый к войне. Он был красив той дикой, хищной красотой, которой обладал его отец в молодости.

— Псков горит, отец! — крикнул Царевич с порога. — Баторий долбит стены! Поляки смеются над нами! А мы сидим здесь, в Слободе, и молимся?!

Иван медленно открыл глаза. В них плескался мутный, стариковский страх.
— Молитва — щит надежнее меча, Ваня. Бог защитит Псков, если мы будем смиренны.

— Щит? — Царевич подошел к ложу вплотную. От него пахло холодом, ветром и конским потом. Запах жизни ворвался в склеп. — Какой к черту щит? Дай мне войско! Я пойду к Пскову, я сброшу Батория в реку! Мы теряем Русь, пока ты дрожишь за свою шкуру!

Иван приподнялся на локтях. Лицо его перекосилось.
Он смотрел на сына, но видел не патриота. Он видел Волка. Молодого, сильного хищника, который пришел, чтобы выгнать старого, дряхлого вожака из пещеры.

— Ты не справишься, — прохрипел царь. — Ты погубишь людей.
— Я не погублю! — Царевич наклонился к самому лицу отца. — Или ты боишься не за людей? Ты боишься, что я справлюсь? Ты боишься, что народ полюбит победителя? Ты стал трусом, отец! Ты сидишь в Слободе, как крыса в норе!

Это было слово-триггер.
В голове Ивана лопнула струна. Кровавый туман застил глаза. Голоса в голове, молчавшие много лет, вдруг заорали хором: «Убей! Или он убьет тебя! Это бунт!»

— Мятежник! — взвизгнул Иван, вскакивая с ложа с неожиданной, пугающей прытью. — Ты хочешь трон?! Ты с боярами снюхался?! Попрекаешь меня?!

Рука царя нащупала рядом с ложем посох. Тот самый. Тяжелый, дубовый, с острым стальным наконечником — «четкой».
Посох взлетел.

В этот момент Борис Годунов, сидевший в тени, метнулся вперед. Он был единственным, кто успел понять, *что* сейчас произойдет.
— Государь, нет!!!

Борис бросился наперерез, выставляя руку, пытаясь перехватить страшный удар.
Железный наконечник с хрустом врезался в предплечье Годунова, разрывая плоть до кости. Брызнула кровь.
— Прочь, пес! — заревел Иван, не чувствуя сопротивления.

Он ударил снова, сбив раненого Годунова с ног. Путь был свободен.
— Без Царя нет России! — заорал Иван. — А Царь — это я!

Посох опустился в третий раз. Точно в висок.
Страшный, влажный, хрустящий звук. Как будто разбили спелый арбуз.

Царевич Иван замер. В его глазах застыло бесконечное удивление. Он качнулся и рухнул навзничь, прямо на окровавленного Годунова.
Посох выпал из рук царя и с грохотом покатился по полу.

Ярость ушла мгновенно. Как будто задули свечу. Осталась ледяная, черная пустыня.

— Ваня... — прошептал Иван. Голос его сорвался на жалкий, щенячий визг. — Ваня!

Он упал на колени, ползая в крови, схватил голову сына. Кровь текла сквозь его пальцы, густая и темная.
— Лекаря!!! — завыл он нечеловеческим голосом. — Спасите его!!! Я отдам всё!!! Спасите наследника!!!

Годунов, белый как мел, баюкая сломанную руку, отполз к стене. Он смотрел на эту сцену с ужасом. Он знал: лекари не помогут.
Он только что видел, как Царь убил не сына. Он убил Династию.
Рюриковичи закончились здесь, на этом персидском ковре. Семисотлетняя история рода прервалась одним ударом безумца.

Иван Грозный прижимал к груди мертвое тело, целовал окровавленный лоб и качался из стороны в сторону, воя.
*«Я убил будущее. И я покалечил того единственного, кто пытался это будущее защитить. Я остался один».*

  ЭПИЛОГ. ВЕЧНОЕ БДЕНИЕ

**Вне времени. Вне пространства.**
**(Или в галлюцинациях умирающего мозга)**

Здесь не было огня, которым Иван пугал врагов. Здесь был лед.
Бескрайняя, белая, звенящая тишина. Ни верха, ни низа.

Иван стоял посреди этого белого поля. На нем была простая монашеская схима, в которой он умер.
— Есть тут кто-нибудь? — позвал он. Голос не звучал. Он падал в пустоту.
— Мы, — ответило эхо. Или это был не эхо?

Из белой мглы начали проступать фигуры. Их были тысячи.
Митрополит Филипп с синей полосой на шее. Князь Воротынский, опирающийся на обугленный меч. Новгородцы с водорослями в волосах и льдинками в глазницах. Князь Шуйский, разодранный собаками.
Они не были злыми. Они были печальными.

Иван попятился.
— Я казнил вас по праву! — закричал он, пытаясь прикрыться рукой. — Я спасал Государство! Я помазанник! Бог дал мне меч! Вы все были изменниками в помыслах!

Толпа расступилась. Вперед вышел юноша с разбитым виском.
Царевич Иван.
— Ваня... — царь упал на колени, протягивая руки. — Сынок... Прости... Это было ради России... Я должен был быть твердым...

Царевич подошел и положил холодную руку на плечо отца.
— России нет, отец.
— Как нет? — Иван поднял голову. — Я создал ее! Я расширил ее от Волги до Сибири! Я сковал ее железом!
— Твоя Россия умерла вместе с тобой, — тихо сказал сын. — Ты построил дом на песке из страха. А страх живет, только пока жив пугающий. Ты ушел — и страх ушел. Теперь там Смута. Голод. Война всех против всех. То, что ты строил, рухнуло, потому что в фундаменте не было любви.

Иван оглянулся.
В белой мгле он увидел будущее. Пожары. Самозванцев на троне. Поляков в Кремле. Разоренные деревни.
— Это неправда! — закричал Иван, закрывая лицо руками. — Я дал им Порядок!
— Ты дал им себя, — ответил митрополит Филипп. — Ты научил их, что сила — это право. И теперь они применяют это право друг к другу.

Иван зарыдал.
— Господи! Накажи меня! Отправь в ад! Я готов гореть! Пусть черти, пусть сковороды, только не это!
— Ада нет, Иван, — сказал Воротынский. — И Рая нет. Для таких, как ты, нет суда. Есть только то, что ты создал. Твой Ад — это твоя память.

Фигуры начали таять. Они уходили, оставляя его одного.
— Не уходите! — закричал Иван. — Не оставляйте меня одного!

Но они ушли.
Иван остался один в ледяной пустыне.
Перед ним, на белом снегу, стояла шахматная доска. На ней была только одна фигура.
Черный король.
Одинокий. Непобежденный. И абсолютно бесполезный, потому что играть больше не с кем.

Иван сел на лед и протянул руку к королю.
Это и была Вечность.

---

**Москва, Кремль. 18 марта 1584 года.**

В палате началась суета.
— Государь преставился! — закричал лекарь.
Бояре забегали, кто-то побежал запирать казну, кто-то отправлял гонцов.

Только Борис Годунов оставался спокоен.
Он медленно поднялся с колен. Поправил кафтан. Посмотрел на тело тирана, который тридцать лет держал страну за горло.
В его взгляде больше не было покорности слуги. В нем был холодный, прагматичный расчет нового хозяина.

Он подошел к столу, поднял упавшего с доски белого короля и поставил его на место. Твердо.
— Царь умер, — сказал он в пустоту. — Да здравствует Игра.

За окном занималась багровая заря. Заря Смутного времени.

---

**КОНЕЦ РОМАНА**