ИИ. Горький - 4

Горький - 4

Мой текстик:

Ученый немец гоняет на велосипеде в своем университетском городке и развеваются его длинные патлы. Худое, странное лицо, лукавые улыбки и прищуры, тонкие брови и тонкие губы реагируют на все язвительности, усмешки, раздражения, слышатся и восклицания и проклятия, и бормотание и пение…

----




Пародии ИИ в стиле  Горького

1



Он мчался меж кирпичных утроб университетских корпусов, этот странный пророк иной, солнечной механики. Его кости, обтянутые бледной кожей учености, звенели, как струны, а длинные патлы — словно победные знамёна духа, восставшего против тяготения земли и пошлой логики толстых учебников.

это было лицо сатира, затерявшегося не в лесу, а в дебрях формул и теорем! Лукавые усмешки, острые, как лезвие бритвы, скользили по тонким губам. Вся морщинистая карта этого лица жила, дышала, искривилась язвительностью, вздрагивала раздражением. Казалось, сам ветер, раздираемый им на части, вырывается из этой гортани не то проклятиями на забытом языке тевтонов, не то диким, ликующим пением — гимном скорости и свободной мысли.

Он гнал прочь скуку, этого жирного, безглазого червя, пожирающего мозги! Он осыпал градом насмешек тупые стены, где десятилетиями коптили лбы рабы привычки. В его прищурах, в этих щелочках, полыхавших внутренним огнём, читался вызов всей спящей, сытой, довольной жизни.

— О-хо-хо! — вдруг вырывалось у него, и это был не смех, а железный хохот буревестника, носившегося не над морем, а над асфальтовой равниной. — Горе вам, улитки! Горе вам, жалкие пешеходы, ползущие в своих футлярах из предрассудков!

И было ясно, что этот тощий человек на железном коне — не жалкий чудак. Нет! Это — новый Аргонавт.  И патлы его развеваются, как вымпел на мачте корабля, ворвавшегося в бурю.



2.




Не едет — мчится, подгоняемый ветром собственных дум, и длинные патлы его, словно черное пламя, бьются о костяной череп, этот храм безумных и дерзких дум.

Тощ и угловат, точно гвоздь, вбитый в мягкое тело обыденности. А лицо… Лицо странное, жуткое и прекрасное, как лицо святого юродивого, что видит то, что сокрыто от здравомыслящих.

На тонком, как клинок, лике его играют все бури человеческого духа.

И звуки летят за ним, как пестрый сор: восклицания — короткие, как выстрелы; проклятия — тяжелые, как камни; бормотанье — глухое, подземное, словно шепчутся корни неведомого древа. А порой, внезапно, прорывается пение — дикое, горловое, нестройное, пение вольной птицы в клетке из формул и параграфов.

О, я понимаю его! Он не ученый. Он — босяк духа, вечный скиталец в пустынях познания.

Он — одинокий безумец, в бешеной скачке своей пытающийся догнать ускользающую мысль, родившуюся где-то там, между визгом тормозов и шелестом листвы.

--