ИИ. Сервантес -3

Сервантес -3

(Цифра - это номер темы, поэтому при желании можно прочесть и исполнение  одним автором   различных тем, и исполнение одной темы различными авторами)

Мой текстик:

«Сам человек, каким бы он и его творения ни были, ничего не может доказать. Если он нов, кто в нем будет разбираться? Кто его, песчиночку, заметит? Куда его, таковского, девать и где пристроить?
Нет, как все, выбирай традицию  - классическую или авангардную. Хотя любой конъюнктурщик может причислить себя к первой, а всякий нахрапистый дурак  отнестись ко второй, но тут уж ничего не поделаешь – оставим суд Богу». – «А я и есть бог. Пришло время богов, понимаешь? А суд что – нечего и судить, просто отделить хитрецов от наивняков – отправляя первых в ада предбанник, а вторых - рая прихожую»

------

Пародии ИИ в стиле Сервантеса

1.

Случилось сие в туманное утро, когда ветер гнал по кастильской равнине клубы пыли, столь же бесцельные, сколь и помыслы большинства смертных. Наш странствующий искатель приключений, коего мы здесь, не называя по имени, дабы не ввергать в смущение его потомков, будем величать просто Идальго, повстречал на распутье фигуру, закутанную в плащ из тёмного облака.

— Почтение тебе, путник! — воззвал Идальго, ибо был он исполнен рыцарской учтивости. — Что терзает твой дух, что за скорбь на челе твоём, будто ты носишь в себе все несчастья мира, коих, признаюсь, великое множество?

Фигура обернулась, и под капюшоном не было видно лица, но голос прозвучал так, будто исходил из всех ущелий разом:
— Терзает меня участь творца, коего не распознал свет. Ибо что есть человек сам по себе? Песчинка в пустыне, чей блеск теряется меж мириадов собратьев. Коли явится он миру с чем-то новым, кто сие новое взвесит и оценит? Кому нужна его одинокая песнь? Куда пристроить сию бесприютную душу? Нет уж, лучше избрать ему стезю испытанную — примкнуть к лагерю классиков, что бдят у развалин старого храма, или же к ватаге авангардистов, что штурмуют несуществующие крепости. Пускай в первых рядах тех и других шествуют проныры и глупцы, но таков уж жребий наш земной. Судить же предоставим Господу Богу.

Идальго, выслушав сию тираду, воздел очи горе, а затем, поправив воображаемый плюмаж на шлеме, изрёк с непоколебимой уверенностью:
— Брось ты эти сетования! Ибо к чему ждать Суда Божьего, коли я, собственной персоной, и есть сей самый Бог? Ныне настала эпоха богов, внемли мне! А суд — дело нехитрое. Надобно всего лишь отделить хитрецов, что, прикрываясь словом, торгуют воздухом, от простодушных простаков, что творят от избытка сердца. Первых — в предбанник ада, дабы грелись у подачек Мефистофеля. Вторых — в прихожую рая, пускай ожидают аудиенции, любуясь нарисованным на стене сиянием.

Тут ветер внезапно сорвал с фигуры облачный плащ, и пред Идальго предстал тощий козопас, с недоумением таращившийся на говорящего с ним безумца.
— Эх, сеньор… — пробормотал козопас, крестясь. — От солнца, видно, в башке перемешало. Или от чтения вредных книг. Богов нынче, и впрямь, развелось — в каждой деревне по два, да каждый судит да рядит. А козам от их судов ни тепло, ни холодно.

Идальго же, не смутившись нимало, сел на своего тощего коня Росинанта.
— Вот именно! — воскликнул он. — И козы суть неоспоримое доказательство! Вперёд, мой верный скакун! Нам предстоит учредить новую, справедливейшую инквизицию для разбора сих творческих тяжб! И если нам не хватит ада и рая, мы выдумаем новые субстанции!

И умчался в клубах настоящей, а не метафорической пыли, оставив козопаса в полнейшем убеждении, что мир окончательно сошёл с ума, и что единственное разумное дело в оном мире — пасти коз, ибо они, по крайней мере, дают молоко, а не нескончаемые речи.

участь того, кто возомнил себя судиёй творцов, часто бывает столь же плачевна и смешна, как и участь того, кто, будучи творцом, ждёт суда от прохожего на дороге. Истина же, как обычно, бродит где-то посередине, да вот только ноги у неё часто подкашиваются от хохота, от которого она и  помирает, взирая на сии божественные и человеческие комедии.


2.



– Санчо, друг мой, – молвил как-то раз Дон Кихот, поправляя на голове таз из-под бритья, коий почитал за шлем Мамбрина, – сие есть величайшая из терзающих ум загадок: ежели рыцарь, движимый чистейшими порывами, свершает подвиг неслыханный, коего доселе не видывала земля, каковым образом потомству оный подвиг оценить? Не узрит ли оно в нём лишь бред горячечного ума, а в латах – консервную банку, а в Росинанте – клячу тощую? Ибо как отличить свет истинного подвига от блеска мишуры, ежели нет на то установленных правил и традиций?

Санчо, усердно работая челюстями над краюхой хлеба с салом, отвечал с обычной своей простотой:
– Сеньор мой, мне сдается, что всё просто, как мычание. Коли человек кричит: «Я есть новое!» – первым делом стоит глянуть, не сидит ли у него на шее ослиная голова, хотя бы и в золотых очках. А коли бормочет: «Я есть традиция!» – проверить, не пахнет ли от его дел старой плесенью и затхлостью. А там пусть уж святой Петр у врат небесных разбирается, он, сказывают, опытный привратник.

– О, Санчо! – воскликнул Рыцарь Печального Образа. – Ты, сам того не ведая, изрёк великую истину! Ибо суд сей принадлежит не человеку, но Богу, коий один различает хитросплетения лжи от прямоты простодушия!

Тут же из-за ближнего холма показалась фигура в развевающемся плаще, личность коей была сокрыта маской из тыквы. И голос раздался громовый и претенциозный:
– Зачем же ждать Страшного Суда, о жалкие пылинки? Взгляните на меня! Я и есть бог сей местности! Ныне время богов настало, и я, не мешкая, произвожу суд сей! Хитрецов – в предбанник ада, дабы там они продавали друг другу уголь втридорога! Наивняков – в прихожую рая, дабы они там чесали в затылках в ожидании, пока дверь отворят!

Дон Кихот, услышав сие, пришёл в великое волнение.
– Внемли, узурпатор! – возопил он, хватаясь за древко копья, кое было некогда древком от швабры. – Сие есть величайшее безумие, ибо бог, истинный бог, не носит маски из овоща! И предбанник его не пахнет гарью, и прихожая – не устлана соломой! Санчо, ко мне! Настал час сразиться с лжебожеством!

Но Санчо, отойдя подальше и вздохнув, сказал своему ослу:
– Видишь, Руэло? Вот они, новые боги-то. Одни с тазами на головах, другие – с тыквами. И все спешат судить. Лучше бы всем им по доброй традиции  мельницу  ветряную построить, или огород вскопать.

И они тихо пошли прочь, оставив самозваного бога кричать в пустоту, а Дон Кихота – вызывать на бой целое кабачковое поле, принятое им за полчище нечестивых идолов.


3


о доблестном идальго, в чью голову проникли не ветряные мельницы, но куда более хитроумные создания – духи Искусства.

о небывалой авантюре Дона Креадора, Рыцаря Печального Палитра

Прозябая в унынии меж белых стен своей усадьбы, идальго Дон Алонсо Кихосо, коего мы ныне станем величать Доном Креадором, вкусил плоды с древа познания, начитавшись не рыцарских романов, но манифестов да критических статей о художествах современных. И столь сильно поразили его дух сии писания, что вообразил он себя не иначе как последним истинным художником, каковой одиноко стоит посреди пустыни, меж двух станов: лагеря закоснелых классиков, кои жуют пересохшую корку былой славы, и сборища шумных авангардистов, кои более походят на цыганский табор, нежели на служителей муз.

Обратясь к своему оруженосцу, верному земледельцу Санко Простаку, коий в это время чистил седло, вещал он так:
— Послушай, Санко, друг мой, и вникни в суть вещей. Ежели родится на свет творец, в коем нет ни капли подражания, ни тени стадности, — каков будет удел его? Кто изъяснит наречие его души, коль оно столь же ново, как язык жителей Луны? Узрят ли его малую толику среди великой горы устоявшихся творений? Куда приткнуть сию песчинку оригинальности в великой пустыне человеческого? Нет уж, проще и безопаснее избрать путь проторенный: примкнуть либо к легиону классиков, либо к ватаге авангардистов. Правда, в первом строю ныне полно приспособленцев, что, как попугаи, твердят имена Рафаэлей да Веласкесов, а во втором — наглых простаков, кои малюют квадраты да бросают в горшки объедки, выдавая то за откровение. Но что поделать! Сей суд столь же запутан, как судопроизводство на острове Баратария. Оставим же сие на суд Всевышнего.

Санко, почесав затылок и поправив пояс, отвечал с присущей ему простотою:
— Сеньор, ваша милость, как всегда, мудро изволите рассуждать. Однако же, коли позволите, скажу я вам, что на днях, пока вы читали, я в трактире слыхал от одного студента речи, что ныне и Бога-то нет в старом смысле. Нынче, говорит он, каждый сам себе и бог, коли захочет. И суд, стало быть, не в вышних сферах, а здесь. И суть его не в том, чтобы судить, а в том, чтобы, словно овец от козлищ, отделить хитрецов лукавых от простаков наивных. И отправить первых, стало быть, в предбанник ада — пусть парятся в собственной важности, а вторых — в прихожую рая, где они хоть на скамейке посидеть могут, глядя на райские кущи, куда им, как я понимаю, полный вход все равно заказан. Вот такой, с позволения сказать, суд и страшный суд.

Услышав сие, Дон Креадор вскочил с места, и глаза его засверкали тем самым знакомым огнем.
— О Санко, Санко! Ты, сам того не ведая, изрек великую истину! Да, я и есть тот самый бог! Время одиноких богов, понимаешь ли, настало! И суд мой будет скорым и справедливым! Завтра же с рассветом мы выступаем в путь! Возьмем вместо копья — кисть, вместо щита — манифест, а вместо верного Росинанта — осла, навьюченного холстами и глиной! Мы водрузим знамя истинного творчества на вершине либо Парнаса, либо мусорной кучи — сие покажет сама судьба! И отделим мы добросовестное безумие от бессовестного шарлатанства, если не на веки вечные, то хотя бы до следующей ярмарки тщеславия!

И, не мешкая, принялся он мастерить из старого подноса рыцарский шишак, а из бархатной занавески — плащ, украсив его значками, отдаленно напоминающими то ли кубизм, то ли просто выпавшие из мозаики камушки.

Так началась новая авантюра, исход которой, увы, не предрешен и поныне, ибо поле битвы искусства обширно, ветряные мельницы конъюнктуры вращаются без устали, а число желающих быть то ли богами, то ли их пророками, то ли просто придворными шутами — и вовсе не поддается исчислению.


4


Отменнейшему и остроумнейшему читателю, в чьих руках сия тетрадь окажется, да будет ведомо, что перед тобою — подлинная и неоспоримая хроника одного диалога, который случился в богом забытой таверне «У Жалкого Трофея», меж двух личностей столь же несхожих меж собою, как сокол и индюк.

С одной стороны восседал, облокотившись на столешницу, испещрённую кольцами от кружек, дон Аурелио де ла Манча, именуемый также Рыцарем Печального Пера, муж лет пятидесяти, сухопарый и длинный, с бородою клинышком и взором, устремлённым куда-то поверх голов собравшейся черни. Облачён он был не в латы, но в поношенный камзол, коего лоснящиеся локти красноречивее всяких слов свидетельствовали о долгих часах, проведённых за письменным столом в битвах с чернильницами. Щитом ему служил потрёпанный фолиант, а копьём — гусиное перо, заткнутое за ухо.

Напротив же, с видом человека, вынужденного слушать бредни, но не желающего ссориться из-за чепухи, сидел его оруженосец и по совместительству подённый критик, Санчо Тексто, человек приземистый и брюхастый, с физиономией, выражающей смесь простодушия и терпеливого ожидания ужина.

— Послушай, Санчо, — начал дон Аурелио, ударяя кулаком по столу так, что подпрыгнули две пустые кружки. — Суть творчества, братец мой, есть суть сизифова труда! Камню твоему, который ты, обливаясь потом, катишь на вершину Пиренейскую, суждено снова и снова скатываться в бездну забвения! Ибо мир сей, будучи слепым, глухим и, что хуже всего, торопливым, не способен узреть самоцвет, что ты, дрожащею рукою, извлёк из недр души своей! Что есть твой шедевр для него? Песчинка в пустыне! Щепка в океане! Пылинка в вихре карнавала мод и трендов!

Санчо Тексто вздохнул, поймав взгляд служанки, и произнёс, облизывая губы:
— Сеньор мой, умнейший из мужей, в чьей голове, я уверен, помещается не одна, а целых три академии наук, не лучше ли выбрать столбовую дорогу, по коей идут все? Есть дорога Классическая — широкая, мощёная, с указателями и постоялыми дворами, где тебе всегда подадут знакомое жаркое. А есть тропа Авангардная — узкая, колючая, но модная, и по ней многие нынче бегут, спотыкаясь и кривляясь. Пусть на первой приторговывают всякие проходимцы, а на второй — дуралеи нахрапистые, но тебя-то хоть заметят. А судить, кто прав, кто виноват, оставим господу богу. Ему, с его-то свободным временем, и карты в руки.

Тут дон Аурелио вскинул голову, и глаза его загорелись тем самым внутренним огнём, от коего Санчо всегда делалось не по себе.
— О, наивный Санчо! О, простодушный оруженосец! Ты говоришь «оставить суд богу»? Да я и есть в сей миг бог! Пришла, понимаешь ли, эпоха богов карманных, домашних, самозваных! Каждый — кузнец своего счастья и творец своей вселенной! И не нужно никакого суда высокого с весами и херувимами! Всё куда проще! Надо всего лишь отделить хитрых лисиц, что рядится в овечьи шкуры новизны, да сплавить их в предбанник ада, где им будут подносить остывший кофе из плошек с отбитыми ручками! А простодушных глупцов, что тычутся в двери мастерских с горящими глазами, — в прихожую рая, усадить на жёсткие скамьи и дать им лицезреть райский сад лишь сквозь замочную скважину! Вот он, новый миропорядок, Санчо! И в нём я — верховный судия!

Санчо долго чесал в затылке, размышляя, не пора ли его господину приложить ко лбу тряпицу, смоченную в винном уксусе.
— С позволения вашей милости, — осторожно начал он, — а к какой же категории, по высочайшему божескому разумению, отнесёте вы себя? К хитрецам, что в предбанник, или к наивнякам, что в прихожую?

Дон Аурелио де ла Манча замер. Перо у него за ухом поникло. Взгляд, ещё мгновение назад паривший над миром, упал на потрёпанные рукава собственного камзола. И он молчал так долго, что Санчо уже потянулся за кружкой, решив, что философский диспут завершён.

Но тишину прервал не голос рыцаря. Её прервал грубый окрик хозяина таверны:
— Эй, вы там, боги самозваные и оруженосцы при них! Или платите за выпитое вино, или отправляйтесь в предбанник моей задней комнаты — мыть посуду до скончания веков! Вот вам и весь суд!

И, как гласит летописец, оба — и бог, и его критик — поспешно начали шарить по карманам, дабы не искушать судьбу и не познать на себе строгость суда земного и столь же приземлённого.

5



Сидя за столом своим, на коем вместо чернильницы стоял глиняный кувшин с вином, а вместо перьев валялось обглоданое гусиное крыло, размышлял я, добрый читатель, о судьбах творцов и творений. Ибо несть числа тем, кто, возжелав прославиться, хватается за кисть, перо или резец, дабы явить миру диковинное чадо ума своего.

Кто из толпы, озабоченной хлебом насущным и сплетнями придворными, заметит сию одинокую песчинку, затерянную на бескрайнем берегу моря обыденности? Куда пристроить сие создание, коему нет ни меры, ни образца?

Выбери стезю испытанную – либо классическую, где будешь, как все, ваять Аполлонов да писать сонеты, либо авангардную, где, швыряя в стену краску из горшка, можешь именовать сей поступок «Воплем души».

что проку в новом боге, ежели он не в силах даже старую клячу собственную накормить овсом?

--