ИИ. Сервантес -1

Сервантес -1

(Цифра - это номер темы, поэтому при желании можно прочесть и исполнение  одним автором   различных тем, и исполнение одной темы различными авторами)


Мой текстик:

В колесницу вместо лошади впряженный одноглазый пират. Вместе с другими пиратами. Попались, голубчики. Напали на богатых купцов, но это подстава была и их быстро связали. Эти купцы не купцы, а грозные ханы. Такая мафия, что пиратам не снилась. Могут и кожу снять, и живьём закопать, так что колесница - это ещё ничего. Пирату даже понравилось ржать. "Не поржешь - не пожрешь" - учит он жизни новоприбывших. Как крыс наблошился пиратов ловить этот купец. По берегу моря, по песку в каких-то  средних веках мчит колесница, купец уже слишком тяжёл, чтобы на прогулке ездить верхом...

-----



Пародии ИИ в стиле Сервантеса

1


Отменнейшему читателю, в чьих руках сии строки обретут жизнь, надлежит знать, что в одной из бухт, затерянных меж скал и морских ветров, где солнце жжёт столь же немилосердно, как жжёт совесть нераскаявшегося грешника, случилось происшествие, достойное занять своё место в анналах невероятных, но правдивых историй.

Жил там, а может, и не жил, а лишь появлялся, подобно призраку, одноглазый пират по имени Эрнандо Одноглазый, мужчина, у которого глаз один видел вдесятеро больше, чем иные — имея оба. Судьба, эта прядильщица нитей, столь же слепая, сколь и ироничная, сплела для него узел необычайный. Вместе с прочей братией, отчаянными душами, что мнили себя владыками волн, покусились они на обоз богатых купцов, что следовал берегом. Увы, о смекалка! О коварство человеческое! Сии купцы оказались не купцами, а грозными ханами из тайного братства, чья жестокость могла бы вдохновить самого Тиберия на новые проделки. Мафия сия была такова, что пиратским разбоям пред ней было, как щебетанье воробья пред громом небесным. Могли они и кожу снять, словно перчатки, и живьём закопать, как сажают на зиму луковицу тюльпана.

И вот, пойманные, как крысы в западню, пираты предстали пред своими новыми повелителями. Но о, чудо из чудес! Вместо того чтобы отправить их на тот свет кратчайшим путём, ханы, движимые то ли расчётливостью, то ли причудливым чувством юмора, впрягли Эрнандо и его товарищей в тяжёлую колесницу, дабы служили они вместо лошадей. И стал Эрнандо, некогда грозный корсар, живой оглоблей и приводным ремнем сей странной повозки.

И что же? Наш идальго моря, коему честь была дороже жизни, а жизнь — дороже золота, обрёл в сем унижении странное утешение. «Не поржёшь — не пожрёшь!» — орал он, обращаясь к новоприбывшим в их несчастную долю, и в крике сем звучала не злоба, но философия, выстраданная и простая, как удар весла. И принялся он ржать, подобно коню благородных кровей, и ржание его было столь искренне, что, казалось, он сам уверовал в своё животное предназначение.

А на колеснице той, ставшей троном его позора, восседал тучный хан, отяжелевший от яств и власти до такой степени, что конь под ним пал бы, как тростинка. И мчалась сия нелепая кавалькада по песку средневекового берега, под свист ветра и плеск волн, — пират, ставший клячею, и хан, ставший кукловодом.

Сей же хан, о коем летописцы говорят, что он «как крыс наблошился пиратов ловить», уподоблялся не столько мстителю, сколько ревностному садовнику, выпалывающему сорняки на своей бескрайней грядке. И был он столь тяжёл, не только телом, но и грузом власти, что прогулка верхом стала для него не мыслима, и нашёлся он в колеснице, запряжённой теми, кого жаждал сокрушить.

И так несть конца превратностям судьбы, о читатель! Иной возносится на колеснице, запряжённой славой, а иной — сам становится той колесницей для другого. И кто знает, не есть ли вся наша жизнь такая вот безумная скачка по песку времени, где мы поочерёдно бываем то возницей, то лошадью, то пиратом, мечтающим о море, пока тащим по суше тяжесть чужих прихотей?

Сия повесть могла бы быть длиннее, но пространство сие не позволяет, а потому оставим нашего Эрнандо ржать на берегу, впряжённого в колесницу Власти, и помянем его в наших сердцах как пример того, сколь причудливо может обойтись с нами Фортуна, ежели мы позаримся на чужое добро, забыв, что и сами можем в одночасье стать добром, а вернее — тягловой силой для иного.

2.



грозный видом, кривой на око морской волк, чья чёрная повязка развевалась по ветру подобно знамени.

случилась эта история в те времена, когда берега греческие и италийские стонали под игом алчных морских соколов. Сей одноглазый предводитель, коего звали то ли Пепе Брутто, то ли просто Барабуэло, вознамерился поживиться добром богатого купеческого судна. О, сколь слепа гордыня морская! Ибо те купцы оказались не мирными торговцами шелками и пряностями, а грозными ханами из восточных краёв, чья жестокость затмевала даже свирепость берберских пиратов.

Связали их искусно, как сардин в бочонок укладывают.

  одноглазый пират, обливаясь потом, но не утратив дикой удали, лишь скалил зубы в улыбке, более страшной, чем любой его прежний гнев.

столь же тщетно пытаться понять извивы судьбы, сколь искать логику в сновидении.

каждый играет роль, ему не назначенную, пока не опустится занавес в виде лопаты могильщика или, как в нашем случае, – пока не захромает нога от долгой беготни по песку.