Привокзальная Лариса

Меня зовут Лариса. Ну, или как назовёшь — главное, плати денежки. Имя — это первое, что с тебя снимают, когда ты попадаешь сюда, на этот вокзальный перрон, который пахнет дешёвым кофе, железом и тоской. Здесь я работаю, я — привокзальная потаскушка. Слова, как бирка на ухе. Грубые, зато честные. Ты сразу понимаешь, что купил. Но! Я не такая, как все. Я виртуоз в своей профессии. Я не простая шлюха-давалка, я — виртуозная минетчица.

Если тебе важно, как я выгляжу — представляй длинную, тощую тварь с волосами цвета выцвевшей меди. Меня не спутаешь: рост метр семьдесят пять, из которых, как говорила Катька, метр — одни ноги. Я будто сделана из углов и костей, и даже в самом кричащем платье кажусь хрупкой, как палочка для суши. Это, кстати, мой козырь: одни мужики питают слабость к этаким жертвам-лягушкам, а другим, наоборот, лестно сломать такую «худую и высокомерную». Они ошибаются. Ломать нечего. Внутри — стальная пружина, а пружина, как известно, гнётся.

Начиналось всё не на вокзале. Начиналось в сигаретном дыму. Мы с подругой Катькой связались, как говорится, с мутной компанией. В «малине», как они её называли, блат-хате, где в обои въелись перегар, пот и крысиный страх. Это место пахло не тоской, а полным, окончательным концом. Там меня и Катьку, мою такую же потерянную подружку, «пускали по кругу». Мы лежали, раздвинув ноги на матрасах, брошенных на пол. Это был не секс. Это ритуал посвящения в ничто. Они делали это с нами с деловым видом, буквально между глотком водки и сдачей карт, даже не снимая кроссовки. Это был их способ стереть с нас последние следы человека.

Катька внешне была моей полной противоположностью. Маленькая, пышная, с круглым детским лицом и тёмными волосами, которые лезли в глаза. Она была из тех, кого называют «пышка» — мягкая, уютная, склонная к мягкой полноте даже на голодном пайке. Менты, кстати, брали её первой всегда — она выглядела виноватой по умолчанию. Мы с ней были как инь и ян: я — острый угол, она — мягкая окружность. Но внутри — одна и та же пустота, залитая одинаковым страхом.

После того кошмара мы с Катькой лежали на этих самых матрасах, не глядя друг на друга. Курили одну сигарету на двоих, передавая её молча. И полторашка пива была тоже на двоих. В этом молчании был странный покой — дальше падать было некуда. И там же, лёжа на том матрасе, я поняла главное: лучше всего у меня получается то, где я могу хоть как-то контролировать процесс. Отсос. Там я не была тряпкой. Там я могла отключиться и просто работать. Это был мой первый, инстинктивный навык. Приём отчаяния. Глубоко. До рвотного спазма. Чтобы быстрее кончили. Чтобы отпустили. Но потом всё изменилось, об этом — позже.

С той блатной компашкой мы болтались несколько недель. Потом нас выгнали — надоели. И мы оказались на перроне. Вокзал после «малины» показался почти чистым местом. Здесь был чёткий обмен: услуга — деньги.

В одну из тех первых, чёрных ночей на перроне, когда мы грели руки о стаканчики с кофе из автомата, Катька, хихикая, рассказала мне эту прикольную историю. Где-то она нашла книжку про московских путан 90-х годов прошлого века. Там, среди прочего, фигурировала легендарная старуха ещё 1908 года рождения. Уже древняя, почти не ходящая. Но она так виртуозно делала минет, что для особых ценителей её приносили к клиенту на носилках. Представляешь? Носилки, стонет старуха от радикулита, а потом... потом — высший пилотаж.

От её рассказа мы с Катькой катались по холодной лавке, давясь смехом и кофе. До слёз. От абсурда, от ужаса, оттого, что в этой дичи был какой-то леденящий душу смысл.

— Вот, Лариска, — сквозь смех говорила Катя, — наш предел мечтаний! Носилки! Тебя, старую, будут на руках носить!
— Мечта! — орала я в ответ.

Но потом, когда смех стих, эта история засела во мне, как заноза. Бабка с носилок. Она не вызывала отвращения. Она вызывала странное, извращённое уважение. Выжила. Сохранила профессионализм. Её ценят. Её берегут и доставляют к месту работы, как драгоценный инструмент наслаждения.

С Катькой нас вскоре развела судьба. Её забрали менты однажды ночью, и я её больше не видела. То ли посадили, то ли увезли в неизвестном направлении. Я осталась одна. С моими техниками. С моим контролем. Я уже тогда неплохо освоила отсос. Видимо, я талантлива и легко обучаема.

Живу как живётся. Я не шикую, деньги не гребу лопатой, но их, благодаря моему мастерству, становится больше. Их хватает на съёмную хату, на еду, на сигареты и вино, не самое дешёвое, на платье — яркое, кричащее, как синяк под глазом. Это моя униформа и мой щит. Я бережливая, кое-что отложила на чёрный день. А он когда-нибудь наступит, как пить дать.

Но на перроне я научилась главному: чем лучше работаешь, тем больше платят. Я начала учиться, набираться опыта. Не по учебникам — по реакциям тел. По стонам, судорогам, идущим по телу, по тому, как пульсирует жилка. Мой рот стал сканером. Я сканирую пенисы и применяю к ним свои фирменные техники.

Они, как и мужчины, бывают разные. Вот краткий каталог:

· Самая скучная категория клиентов — менты. Они хотят по-быстрому и неважно как, главное — излить сперму в мой рот, словно в унитаз.

· Солдат-срочник: дрожит всем телом. Его член — такой же испуганный и неумелый. Для него сойдут простые, мощные «качели» — самое то. И вообще — это база. Ритм с разной глубиной. То мелкие и частые, чтобы завести, то длинные и глубокие. Я раскачиваю его, как на качелях, полностью контролируя темп. Ровный ритм, как строевая песня. Он кончает быстро, со слезой на глазах, и бормочет «спасибо». Я ему не шлюха в эту минуту, я — последняя женщина перед казармой. Есть в этом что-то трогательное.

· Усталый лавочник, мелкий торгаш. «Мороженое» для него — работа только языком. Медленно, с расстановкой. Работаю только языком, медленно, монотонно. Ему 45, от него пахнет дезодорантом и безнадёгой. Ему нужно не страсть, а расслабление. Он закатывает глаза и тихо стонет. Позволяет мне думать о своём. Платит без сдачи.

· «Игольное ушко» для инженера: для самых деликатных, где чувствуешь каждую венку. Это ювелирная работа. Он стесняется, краснеет. Член у него тонкий, с голубоватой венкой. Здесь нужна ювелирная работа. Губы — плотным колечком, движения — микроскопические. Я чувствую каждую клетку. Такой тоже может залатить сверху и даже попросит обнять. Я обнимаю. На секунду мне жаль его. Потом я гашу это чувство, как окурок. Опасно.

· «Восьмёрка» — когда крутишь головой, запутывая и сбивая с толку. Это для студентов и хипстеров.

А вот курьёз. Как-то раз подкатил мужчина в строгом костюме, важный. Повёл в самый дорогой привокзальный отель. Разделся — а на нём, под дорогими брюками, оказались поношенные, почти дырявые, домашние семейные трусы в цветочек. Контраст был такой нелепый, что я еле сдержала смех. Он ничего не заметил, у него было деловое лицо. Но в этом был весь их мир — фасад и потёртая, жалкая изнанка. Мы с Катькой потом долго ржали, вспоминая эту картину.

· Подонок («Полное погружение»): Но самый мой ценный навык, мой «спецвыпуск», родился из борьбы с собственным телом. Я называю это «Полное погружение». Это не просто принять, а принять целиком. В горло. Приходит специально, чтобы унизить. Тянет за волосы, пытается надавить на затылок. Его член — агрессивный, налитый злобой. Для него у меня есть спецприём, рождённый из борьбы с собственным рвотным рефлексом. Как я преодолевала его? Это был долгий путь, по крайней мере, для меня. Сначала случалась паника. Слёзы, слюни, позор, несколько раз блеванула. Стала тренироваться дома, одна. Алкоголь, расслабляющая ванна.

Я заморачивалась с бананом, потом, прикупив денег, по совету из интернета купила гибкий дилдак. И вот, я училась, лёжа на краю кровати, чтобы горло могло не сжиматься в панике, а раскрываться — мягким, влажным зевком изнутри. И вот я применяю это на нём. Принимаю. Целиком. Он замирает в шоке. В этот миг я не чувствую вкуса — только тепло, плотность и дикую, абсолютную власть. Он пришёл издеваться, а его злоба тонет в животном удовольствии, которым дирижирую я. Он уходит разбитый. Это моя месть и моя победа. Дорогостоящая.

Но одно дело — взять его в рот. Но это не всё. А что дальше?

Яички мужчины — это не просто шарики. Одни висят тяжело, другие стеснительные. Их нельзя мять. Их нужно ласкать подушечками пальцев, как дорогие чётки. Снизу вверх, легонько. А в пик — прижать ладонью, создать тёплое давление. И взять в рот, как чупа-чупсину. Это выжимает всю суть.

Но моя настоящая фишка, за которой приходят ко мне и платят двойную цену настоящие ценители — это работа с тылом. С тихими дверями. Анус. Дополнительная стимуляция во время отсоса. Для многих девчонок — табу. Для меня — финальный акт абсолютного доверия и моего полного доминирования. Сначала только пальцы, смоченные слюной. Круги вокруг. Потом — лёгчайшее, невесомое прикосновение подушечкой к самому центру. В этот момент мужчина всегда вздрагивает. От шока. Потому что там — целая вселенная нервов, о которой ему, скорее всего, никто не говорил.

Если он не отпрянул, а выгнулся — я иду дальше. Кончик пальца, предварительно смазанный смазкой, находит вход. Не проникает глубоко. Просто нажимает, ритмично, в такт движениям рта. Это сводит с ума. Полный крах сознания.

Когда я делаю всё виртуозно — особенно «полное погружение» с работой пальцев и тихим нажатием туда, где скрыта вселенная стыдных нервов — на секунду в голове гаснет свет. Нет перрона, нет блат-хаты, нет прошлого. Есть только идеальный, бездушный механизм, шестерёнки которого я сама выточила. В эти секунды я почти свободна.

В этом трёхстороннем союзе — глубокое горло, ласкающие яйца пальцы и тихое давление сзади — они перестают быть клиентами. Они становятся моими творениями. Моими на мгновение покорёнными богами. Они смотрят на меня потом не как на шлюху, а как на колдунью.

А я... я просто вытираю губы. Поправляю платье. И принимаю деньги. Потому что это не магия. Это анатомия. Это психология отчаяния, превращённая в безупречную механику.

Моё мастерство росло не от любви к искусству. Оно росло от ненависти к беспомощности. Каждый новый приём — ещё один поворот ключа в замке на двери, за которой та девчонка с раздвинутыми ногами на матрасе, брошенном на пол.

Клиент, оценивший моё мастерство "колдуньи" уходит. И я снова становлюсь просто Ларисой. Девушкой, которая круто делает минет. Потому что это всё, что у неё есть. И пока эта девушка это делает лучше всех — она жива. Она знает о мужском наслаждении всё. До самых его тёмных, стыдных, сокровенных корней.

И пока она это знает — они в её власти. А не она — в их.

---

Я смотрюсь в зеркало привокзального сортира. И вижу не своё отражение, а ту бабку. С носилок. 1908 года рождения. Её мудрые, ничего не выражающие глаза.

И я думаю — а ведь это не самый худший вариант. И это не самая худшая в мире работа. Я не просто привыкла: чем-то она мне даже нравится. Мне нравится быть инструментом наслаждения.

Хочу дожить. Сохранить своё единственное, отточенное до блеска умение. Чтобы меня ценили. Чтобы меня, старую и неходячую, бережно несли к месту работы, как драгоценный, незаменимый инструмент.

Каждый выживает в этом мире как может. Я выживаю ртом.

И пока он работает безупречно — я жива. Я — Лариса. Или как назовут. Всё остальное — неважно. Всё остальное уже давно сгорело в сигаретном дыму той самой «малины». Остались только умелые губы и рот. И мечта о том, что меня в глубокой старости к клиенту понесут на носилках. Странная мечта, да? Но своя. И пока она есть — я ещё не совсем вещь. Я — мастер.

И напоследок: один из клиентов настоятельно рекомендовал мне посмотреть культовый порнофильм семидесятых годов прошлого века "Глубокая глотка" — не поняла, чего там крутого. Муть какая-то: про девицу, у которой клитор был в горле. Прочитала как-то занимательную книжку мемуаров реально существовавшей крутой путаны — «Счастливая проститутка». А вот книга понравилась. Может, когда-нибудь напишу и я свои мемуары, срублю на них чемодан капусты, а?