Тётя Шура

Александра Дмитриевна, а попросту — тётя Шура, недавно разменяла седьмой десяток. Годы промелькнули незаметно, почти ничего не оставив в памяти. Школа, работа, не слишком удачное замужество. Самая большая радость — приезд из Твери племянницы (по мужу, своей родни у тёти Шуры не было), самое большое огорчение — внезапное отключение электричества в середине очередной серии новой мыльной оперы. Жизнь как жизнь — без взлётов, зато и без падений. Повседневная суета, к которой весной и летом добавлялся небольшой огородик за домом. И ещё — варенье.

Летом полагалось варить варенье — и тётя Шура варила. Из вишни — старое дерево в углу её огородика, несмотря на возраст, каждый год исправно приносило ведёрко крупных кислых ягод. Из смородины — она у тёти Шуры не росла, но соседка, у которой было несколько больших кустов, каждый раз упрашивала взять хоть килограммчик, не пропадать же добру! Из клубники — клубника покупалась на рынке ближе к концу базарного дня, когда торговки, торопящиеся домой, сбывали остатки своего душистого товара по дешёвке. Самые крупные ягоды тётя Шура съедала ещё по пути к дому, а остальные варила по рецепту, который где-то вычитала, так давно, что и не упомнить: трижды доводила до кипения, при этом аккуратно снимая на блюдечко пенку особой ложкой с длинной ручкой.

Какое-то количество приготовленного и разлитого по банкам варенья удавалось сплавить племяннице — та каждый раз пыталась отказаться, но тётя Шура была неумолима. Ещё сколько-то тётя Шура успевала съесть за зиму, а остальное отправлялось на хранение в большой шкаф, пополняя ряды бесчисленных банок с вареньем прошлогодним, позапрошлогодним, позапозапрошлогодним. Эти банки тётя Шура время от времени извлекала на свет и придирчиво осматривала: не появилась ли плесень. Содержимое, показавшееся ей подозрительным, вытряхивала в большую кастрюлю, добавляла водички, сахара и переваривала — на всякий случай! Потом снова укладывала в отмытые банки и убирала обратно в шкаф.

Другой слабостью тёти Шуры было собирание всяческих полезных советов или, как теперь принято говорить, лайфхаков. Вырезки из журналов, газет, настенного численника и других не менее достоверных источников сортировались по темам, аккуратно скалывались скрепочкой и укладывались в коробки из-под печенья. Чтобы облегчить поиск, коробки были подписаны: «Уборка», «Здоровье», «Рецепты», «Огород» и так далее. Идею такой организации хранилища подсказал тёте Шуре тематический каталог, виденный в библиотеке, где она одно время работала уборщицей. Тётя Шура никогда не пользовалась накопленной сокровищницей знаний, главным для неё был сбор сведений.

А ещё она любила читать. Не детективы, не любовные романы, не приключения и даже не истории из серии «Жизнь замечательных людей», вовсе нет. Тётя Шура любила сказки. Может быть, потому она и не очень удивилась, когда в один прекрасный день из зеркала с ней заговорило её собственное отражение. Оправившись от лёгкого шока, тётя Шура мало-помалу начала находить некоторую приятность в таком общении.

Не то чтобы ей уж совсем было не с кем больше поговорить. Близкими подругами она, правда, за всю жизнь так и не обзавелась по причине прямого и нетерпимого характера и привычки говорить всё, что думает, прямо в лицо. Однако всё же имелись приятельницы, сослуживцы, соседи в конце концов. Но всё это днём, а вечером, когда за окном сгущались сумерки, тишина, нарушаемая только бормотанием телевизора, угнетала тётю Шуру. Телевизор — собеседник никудышный: что ему ни говори, он всё талдычит своё, а на тебя ему не то чтобы наплевать, нет, он просто-напросто даже и не подозревает о твоём существовании.

Так было раньше, теперь же одинокие вечера скрашивала неторопливая беседа с Александрой — на другое имя зазеркальная копия тёти Шуры никак не соглашалась.

Нельзя сказать, что оригинал и отражение жили душа в душу. Александра была склонна к иронии и сарказму, её язвительные комментарии подчас так задевали тётю Шуру (тоже не отличавшуюся кротостью нрава), что вечер заканчивался перепалкой и клятвенными обещаниями завтра же оттащить проклятущее зеркало вместе с обнаглевшим отражением на помойку. Впрочем, это были только обещания. Ни за какие коврижки тётя Шура не согласилась бы расстаться со своей двойницей.

Двойница — это забавное словцо придумала аннА, отражение Анны, молоденькой соседки из комнаты слева. С самой Анной отношения у тёти Шуры были не особо доброжелательные, что греха таить, не нравилась ей соседка. Потом-то оказалось, что Анна далеко не так плоха, как представлялось тёте Шуре поначалу, но это совсем другая история.

Долгие вечерние разговоры с собственным отражением так полюбились старухе, что порой, когда кто-нибудь из приятельниц, завернув на огонёк «на минуточку», засиживался за чаепитием допоздна, тётя Шура начинала ёрзать на стуле и безо всякой нужды передвигать по столу вазочки с мармеладом и зефиром. Александра же за спиной гостьи строила хозяйке страшные рожи и жестами подсказывала: «Дай ты ей пинка!», на что тётя Шура исподтишка грозила зеркалу кулаком: «Прекрати меня смешить!»

Так и жили.



Тётя Шура поставила на стол закипевший чайник и две чашки. Вторую — для Александры. Конечно, со стороны может показаться странным ставить чашку для собственного отражения, которое, как ни верти, всё равно пьёт чай из твоей — точнее, из отражения твоей — чашки. Но тётя Шура считала, что таким образом их безумное сквозьзеркальное чаепитие обретает хоть какое-то подобие реальности.

За чашками последовали розеточки (тоже две), сахарница, тарелочка с печенюшками и яблочный пирог. Не забыта была и круглая стеклянная вазочка на высокой ножке — вишнёвое варенье. С косточками! Варенье из вишни с косточками — особое удовольствие: из косточек, как из мозаики, можно за разговором, не спеша, почти машинально, выкладывать на столе узоры. По этому поводу Александра неизменно ворчала: «И что это за привычка у тебя дурацкая! Скатёрку только пачкаешь! Смотри: опять пятен понасажала!» На что тётя Шура всегда отвечала твёрдо: «Не твоя печаль! Я запачкала — я и постираю!» Против этого довода у двойницы аргументов не находилось, и она тоже принималась за вишеннокосточковую мозаику…

Когда приготовления были закончены и свежезаваренный чай разлит по чашкам, тётя Шура села за стол, расположившись аккурат напротив зеркала, и посмотрела на свою визави.

— Ну что, чайку? — спросила, поднимая чашку и улыбаясь.

Александра со своей стороны тоже подняла чашку и улыбнулась. Потом обе принялись за пирог.

— Сыроват получился, — вздохнула тётя Шура, — поторопилась я, надо было минуточек пять ещё потомить.

Александра сочувственно вздохнула и ничего не сказала.

— Я вот чего хочу тебя спросить… — начала было тётя Шура, оборвала себя на середине фразы, подумала, отрезала ещё два кусочка пирога. Один — себе, второй положила на блюдце и пододвинула к чашке, предназначавшейся для зазеркальной двойницы. Кстати сказать, когда приходила пора мыть посуду, обе чашки и оба блюдца оказывались пусты. Исчезало и варенье из розетки, поставленной для отражения. Тётя Шура не удивлялась. А чему тут удивляться? Понравилось, значит, Александре угощение, вот и всё.

— Так я о чём, — продолжила она, щедро поливая свой кусок пирога вареньем, — всё хочу у тебя спросить, как она, аннА-то? Не сердится, что вернуться в зеркало пришлось? Не жалеет?

— А чего ей жалеть? — ответила Александра, повторяя Тетьшурины манипуляции с вареньем и пирогом. — Живёт себе, поживает. У неё ведь тоже семья сложилась — с двойником Анниного Веньки. Он поначалу вроде как обиделся, что аннА собиралась его на оригинала променять. Только аннА, не будь дурой, так всё повернуть сумела, что он же сам в виноватых и оказался. Недели две потом всё на цыпочках вокруг неё ходил да прощенья просил.

Обе старухи рассмеялись.

— Этим фокусам она у Анны научилась, — сказала, успокоившись и утирая кончиком платочка заслезившиеся от смеха глаза, тётя Шура. — Та, как в зеркале-то побывала, помягче стала, а допрежь того, ой-ой, сколько от неё бедный Венька натерпелся! Сейчас-то поумнела, понапрасну не фордыбачится. И живут они, по всему видно, душа в душу. На пользу ей пошло зеркало-то.

— Ну и прекрасно, и пусть живут! — закивала Александра. Взяла ещё кусок пирога, повертела, отложила, отпила глоток чаю и спросила, прищурившись: — А я вот интересуюсь, что это ты сегодня с улицы притащила?

Тётя Шура вскочила.

— Охти, боженьки ж мои, я и забыла совсем! Вот тёлка безголовая! Мы тут с тобой чаёвничаем, а они посохли небось! Сейчас, сейчас…

Она устремилась в прихожую, через минуту вернулась с кошёлкой и, сдвинув в сторону чайную посуду, расстелила на столе старую клеёнку. Александра, напрочь забыв, что ей по статусу полагается повторять движения своего оригинала, с интересом наблюдала за всей этой суетой.

Поставив кошёлку на край стола, тётя Шура принялась извлекать из неё несколько помятые и подвядшие растения и раскладывать их на аккуратные кучки. На клеёнке появились бархатцы, петунии, несколько георгинов-однолеток, серебристые цинерарии…

— Чего это ты понатащила? — удивилась Александра. — Да ещё с корнями! Смори, сколько земли-то натрясла!

Ничего не отвечая, тётя Шура приволокла из прихожей большой яркий мешок.

— «Грунт универсальный», — прочитала Александра. — А это ещё зачем?

Тётя Шура, всё так же не говоря ни слова, установила на столе длинный ящик, в каких выращивают цветы на балконах, насыпала в него земли и принялась аккуратно рассаживать свою добычу.

Спустя полчаса на подоконниках стояли три ящика, в которых понуро клонились к земле спасённые цветы. Тётя Шура сняла со стола клеёнку и пошла мыть перепачканные руки.
— И откуда дары природы? — ехидно спросила Александра, когда чайник со всей свитой снова занял своё место на столе.

— Откуда, откуда… — устало вздохнула тётя Шура. — Иду я домой, а денёк-то выдался такой погожий, будто не октябрь на дворе — апрель! Гляжу, а на площади цветы с клумб выкапывают, в кучи складывают — на выброс. И так мне жалко их стало, ведь даже не все ещё отцвести успели, вон бутонов сколько! Ну я и…

— Так ты на площади этот гербарий собрала? — язвительно осведомилась Александра, но тетя Шура не заметила насмешки.

— Ну да, на площади. И у собора тоже. И на набережной. Везде понемногу.

— Что-то уж чересчур ты сердобольная стала, — усмехнулась двойница. — Беда мне с тобой! Это ж всё однолетники. Понимаешь? Одно-летники!

— Ну и что с того? Я думаю, они потому повяли, что ночи холодны. А ежели их в тепло, да в земельку хорошую… Это у нас зима, а где морозов да снега не бывает, там, поди, и цветы круглый год цветут.

— Ох, Шурка! — вздохнула Александра. — Ну чисто дитё! Цветочки она пожалела! Совсем рехнулась на старости лет!



Прошло два-три дня. Тётя Шура хлопотала вокруг цветов, как умела. Подкармливала какими-то химикатами, поливала тёпленькой водичкой. Даже купила через интернет какую-то особую лампу, и теперь по вечерам её окна сияли ярким ядовито-розовым светом. Ничего не помогало. Несчастные растения упорно не желали возвращаться к жизни и выглядели всё хуже.

Александра язвительных замечаний больше не отпускала и следила за действиями своего оригинала скорее сочувственно, чем осуждающе. В конце концов не выдержала и утром, когда тётя Шура подошла к зеркалу, чтобы причесаться, спросила:

— Ну, как твой ботанический сад?

Тётя Шура вместо ответа вздохнула и, отвернувшись от зеркала, направилась к двери. Ей совсем не улыбалось выслушивать насмешки отражения.

— Да ты не уходи, ты послушай!

Старуха остановилась:

— Чего тебе? Говори, тороплюсь я.

— Никуда ты не торопишься, — отрезала Александра. — Ты вот что… Всю жизнь полезные советы копишь, а ни разу ими не пользовалась. Взяла бы да поискала в своих коробках, вдруг что нароешь своему цветнику на пользу.

До самого обеда тётя Шура перебирала вырезки, но так и не нашла ничего, подходящего к случаю. Она уже начала подумывать, не отправить ли сокровищницу знаний в печку ввиду полной бесполезности, как вдруг одна статейка привлекла её внимание. Автор превозносил исключительные свойства куриного помёта: он, дескать, содержит невероятное количество питательных веществ и, помимо всего прочего, ускоряет укоренение ростков, а также способствует продолжительному цветению. Рассудив, что птица — она птица и есть, как бы ни называлась, тётя Шура взяла совок, полиэтиленовый пакет и отправилась на чердак, где в изобилии гнездились голуби.

То ли продукты голубиной жизнедеятельности оказались столь эффективными, то ли розовое сияние новомодной лампы сыграло свою роль, но упорство тёти Шуры всё же победило, и спасённые цветы начали мало-помалу оживать. Подняли головы георгины, приободрились бархатцы, засияли разноцветными солнышками астры и даже цинерарии, совсем уж было увядшие, расправили свои серебристые пальцы-листья.



Дни шли за днями. Наступил ноябрь. Уже закружились в медленном танце первые снежинки, наряжая землю к скорому воцарению зимы. Деревья за окном сменили золотые осенние наряды на строгие чёрно-белые одежды. И только растения на Тётьшурином подоконнике упорно не желали признавать, что лето давно миновало, и открывали новые и новые соцветия навстречу ярко-розовому искусственному солнцу.

Тётя Шура как раз собиралась посмотреть, не распустились ли замеченные накануне бутоны, когда в дверь постучали и, не дожидаясь ответа, в комнату вошёл какой-то человек. Вошёл — и остановился на пороге, выжидательно глядя на хозяйку. Он был немолод, но держался очень прямо, а глаза смотрели весело и твёрдо. Лицо его показалось тёте Шуре смутно знакомым.

— Вам кого? — спросила она, приглядываясь.

— Не узнаёшь? Как же так, Сашура? Неужели я настолько изменился? Давно мы с тобой не виделись, но всё-таки…

— Алексей! Лёшка! — ахнула тётя Шура. — Откуда? Ты же, говорили, куда-то в дальние края подался: не то на север, не то на восток.

— Было дело, — засмеялся Алексей, — и на севере побывал, и на самом что ни на есть Дальнем Востоке. Только нигде мне покоя не было. Не выдержал, вернулся. Вот уже второй день, как в Кашине. Тебя увидеть хотел, да всё сомневался, надо ли ворошить прошлое, думал, забыла ты меня. А вчера вечером совсем невмоготу стало. Свернул на твою улицу — хоть на дом поглядеть, в котором ты живёшь. Но войти не решился. Боялся от ворот поворот получить, уж больно нехорошо мы с тобой расстались. Сегодня снова пришёл на окошки твои ещё раз глянуть. Увидел лето, цветущее на твоём подоконнике — и на душе потеплело. Понял, добрая это примета! Вот, встречай гостя…

Тётя Шура тем временем пришла в себя. Нахмурилась. Сказала сурово:

— Хорош гость — столько лет глаз не казал, и вдруг, здрасьте пожалуйста, явился! Что же раньше-то не приходил?

— Когда меня в армию забирали, ты же обещала дожидаться, а сама чуть ли не через месяц замуж выскочила за Витьку! Я и решил, раз так, в Кашин не возвращаться, а уехать подальше и постараться тебя забыть. И уехал. Вот только забыть не смог.

Тётя Шура возмущённо всплеснула руками:

— Выскочила! Я, видите ли, выскочила! А кто обнимался на лестнице с подругой моей, с кикиморой этой рыжей, с Тамаркой?

— Дура ты, Сашка, — ласково сказал Алексей. — Я тогда перед тем, как в военкомат явиться, к тебе пошёл, хотел ещё раз проститься. Вхожу я в подъезд, а тут как раз Тамарка от тебя выходит. Увидела меня, от неожиданности оступилась на лестнице, каблук сломала, и если бы я не подхватил её, пересчитала бы все ступеньки до самого низа, пожалуй, и нос бы расквасила. Но ногу всё-таки вывихнуть умудрилась, пришлось её до дома довести: она едва ковыляла. Я её отвёл, к тебе побежал, но ты же и на порог меня не пустила!

— Смешно… — тихо сказала тётя Шура и всхлипнула. — Так смешно, что плакать впору!

— Ну зачем же плакать, — улыбнулся Алексей. — Выходи за меня, ты же обещала! Жизнь-то ещё продолжается, кто нам мешает просто взять и начать всё заново?

Тётя Шура молчала в нерешительности, но Александра, не дожидаясь её ответа, обняла Алексеева двойника, прижалась к нему, спрятав улыбающееся сквозь слёзы лицо у него на груди. И тёте Шуре ничего не оставалось, как, наперекор всем зеркальным законам, повторить движение своей двойницы.