Эксперимент над простотой

Дневной шум стихал, уступая место вечернему, более ленивому гулу. Заканчивалась дневная смена у поваров из нашего ресторанного комплекса «Феерия» в 17 часов. Ресторанный комплекс — это: на первом этаже кафе, на втором — ресторан, на третьем — бильярдная. Был ещё и подвал с мясным цехом, где когда-то работала я сама, и пекарней, где работала Наташа. А сейчас, летом, появилось ещё и уличное кафе — летник.

Сегодня Наташа Сизова сильно задержалась. Она работала пекарем-кондитером, и её рабочий день начинался аж в шесть утра: нужно было замесить тесто так, чтобы к десяти, когда кафе откроется, пирожки уже ждали первых посетителей. Зато заканчивался её день в два часа. Вернее, основную работу она, как правило, завершала раньше, а оставшееся время помогала другим поварам на кухне, в горячем цеху. Обеденного перерыва у неё, понятное дело, не было — какой ещё обед может быть в нашей профессии? Повар всегда при еде, в любой момент можно что-нибудь перехватить, похомячить. Казалось бы — лафа, домой в два часа! Но, увы, вставать приходилось в пять утра, ехать чуть ли не на первом трамвае вместе с мужиками-заводчанами. Иногда она задерживалась на работе и после двух, делала торты на заказ, что давало весомую прибавку к её скромной зарплате.

В тот вечер Наташа ушла домой на три часа позже, в пять, но по другой причине — она была поддатая. Не просто «выпившая» — это было бы слишком просто. Она находилась в состоянии лёгкого, самоуверенного опьянения, вызванного напитком, который коварный шашлычник Гена, работавший в нашем летнем кафе, называл «тонизирующим коктейльчиком». «Волшебные пузырьки» колы, как он уверял, немного нейтрализуют градус, оставляя только приятные ощущения. Плюс ещё лёд, что немаловажно в летнюю жару. На самом деле пропорция была рассчитана на то, чтобы выбить почву из-под ног, но оставить иллюзию контроля. Сегодня Наташа расслабилась, сделав основную работу в пекарне, и на кухне особо не напрягалась. Бабы были не против — середина недели, среда, и без неё справлялись неплохо. Поэтому после двенадцати она время от времени отлучалась на летнюю веранду. Там у неё были шуры-муры, всякие разговоры с шашлычником Геной, татуированным любителем кайфа и дискотек. Вот она сегодня и перебрала его «волшебства», отчего вместо того чтобы идти домой, прикорнула за шкафчиками с одеждой в раздевалке.

Перед уходом она ещё раз сходила к Гене, немного добавила, чтобы завтра не чувствовать похмелья. Щёки Наташи горели нездоровым, но оживлённым румянцем, взгляд стал влажным и расфокусированным, а движения — чуть размашистее, чем обычно. В таком виде начальству и охране на глаза лучше не попадаться, но главное — ты сам себе начинаешь казаться остроумнее и смелее.

В раздевалку она вошла, чуть пошатнувшись на пороге, и замерла, увидев меня и Оксану.
— Опа! — вырвалось у неё, голос у обычно скромной Наташи звучал громче, чем нужно в маленьком помещении раздевалки. — «Мальчишки» переодеваются! Я вам не помешала? А то вдруг у вас это самое… Любовь! — Она фыркнула, и в этом звуке было больше смущения, чем бравады.
Мы молчали. Оксана, типичный буч с ёжиком волос и неженской шершавой кожей, похожей на наждачную бумагу, даже не взглянула в её сторону, торопливо застёгивая рюкзак.
— Да ладно, знаю я, — Наташа махнула рукой, пытаясь поймать взгляд. — Оксана свою Лидушку любит, правила у неё строгие. А мне-то можно переодеться? Не прогоните бедную Наташку? — Она глупо хихикнула, и смех сорвался в нервный смешок. — Ой, чтой-то меня несёт…

Она была права насчёт Оксы. Та не таила свою жизнь с Лидой, поварихой из другой смены в ресторане, и её угловатая, почти мальчишеская стать была честным вызовом. Я же была другой — моя внешность была безупречно женственной, манеры — дамскими. Она буч по нашей классификации, я - дайк. Свою ориентацию я не афишировала, но дым, как известно, без огня не бывает. В воздухе уже витали догадки, полушепотом переходящие в уверенность.

— Ну да ладно, — Наташа вздохнула, сбрасывая белый халат. — Давайте вместе переодеваться. Так веселее.

Она скинула поварской колпак и взмахнула пышной копной каштановых волос.

Я залюбовалась этим зрелищем, а Оксана, наконец подняв на неё взгляд, бросила сквозь зубы: «Адью, девчата. Нескучных выходных». Дверь захлопнулась, оставив нас вдвоём в резко наступившей тишине.

Наташа переключилась на меня целиком. Её пьяная, навязчивая энергия теперь не имела другого выхода.
— Алиса… а ты на выходные уходишь?
— Ухожу.
— А… а ты по нам скучать будешь? — спросила она, и в её голосе прозвучала та самая, детская, требующая подтверждения неуверенность, которую алкоголь вытащил на поверхность.

Я почуяла момент. Как волк чует смену ветра. Пьяная женщина — не «объект». Это хрупкое, временное состояние беззащитности, когда все социальные щиты дают сбой. И я, как опытный тактик, могла либо отступить, либо использовать брешь. Мне захотелось второго. Не из жестокости. Из любопытства. Из желания снова почувствовать эту власть — власть над чужой растерянностью, власть быть тем, кто решает, куда качнётся хрупкий маятник чужого «да» или «нет».

— Конечно, — сказала я голосом, полным тёплой, искусственной нежности. — Конечно, буду.
— А по кому больше всех? — она подняла на меня взгляд, и в её карих, чуть раскосых глазах мелькнул азарт начинающейся игры.

Я сделала шаг вперёд, входя в роль, которую сейчас придумывала на ходу. Надо брать быка за рога!
— По тебе, Наташенька. По тебе одной...
Она ахнула, отступив на шаг, будто от невидимого толчка. Румянец на её щеках стал гуще.
— Ой… А почему это? Сохнешь, что ли? А я и не знала…
— Как «почему»? — я позволила голосу стать томным, интимным. — По всему твоему телу. По каждому сантиметру.
— Ну это слишком расплывчато... А что во мне тело больше всего тебе по нраву, дорогуша? Можно я тебя так называть буду?
— Конечно, моя конфетка! А нравится в тебе больше всего... попка. Она такая прелестная, такая булочка. А сама ты — как тортик, аппетитная.
— Ах, негодница-Алиска! Да ты меня соблазняешь... Да ведь?!

Мы стояли в метре друг от друга. Воздух между нами сгустился, стал сладким и липким от её перегара, духов и чего-то ещё — животного, испуганно-возбуждённого. Внизу живота у меня зашевелилось знакомое, тёплое чувство ожидания охоты.

Наташа. Круглолицая, дородная, «в теле», как говорят снисходительно те, кто сам не знает такой щедрой, мягкой женственности. Двадцать восемь лет. Незамужняя не потому, что не могла, а потому что её доброта и простодушный, шумный нрав отпугивали одних и казались слишком «простыми» другим. Она была как свежеиспечённый каравай — румяная, душистая, без затей. Грудь, и правда, тянула на третий размер, полная, живая. Она не должна была быть «бревном» в постели. В ней должна была клокотать та самая, простая, земная страсть, которую не испортили ни тонкие намёки, ни сложные психологические игры. Она была приземлённой, и в этом была её сила и уязвимость.

— Ну и дурочка же ты, — наконец выдавила она, но в её тоне не было обиды, было смущённое кокетство. — А че, у меня только попа хорошая? А лицо? А ножки? А грудь-то какая! — Она даже притопнула, выпятив грудь вперед с комичной гордостью. — Я вообще девка статная! Ух! А она — только про попу. Извращенки вы, лесбиянки, одно слово… Ну, посмотри на меня! — И она покрутилась, как модель на подиуме. А главное - сделала шаг навстречу, сокращая дистанцию до полуметра.

От этого шага зависело всё. Момент истины, когда игра либо становилась реальностью, либо рассыпалась в неловкий фарс.

— Конечно, вся ты хорошая, — я сказала это, скользнув ладонью по воздуху в сантиметре от её щеки, а затем опустив руку, чтобы одним лёгким движением коснуться выпуклой кривой её груди через тонкую ткань футболки. — И личико, и ножки, и титечки… Но попа, — я сделала паузу, глядя ей прямо в глаза, — попа у тебя особо аппетитная.

Она замерла. Дыхание её участилось. Я видела, как в её голове борются два простых, ясных чувства: испуг кролика перед удавом и плотоядное, пьяное любопытство.
— А ты её… попу-то… виде;ла? — выдохнула она, и в голосе её проскользнул хриплый шёпот.
— Так ведь покажешь — увижу, — парировала я, не отводя взгляда.
Она покачала головой, будто пытаясь стряхнуть дурман.
— Так… Мне домой собираться надо. Разговоры-то пошли не в ту сторону…
Старый, безотказный приём. Я применила его с холодной точностью снайпера:
— А ты… будешь по мне скучать?
Она замолчала. Смотрела на меня долго, прищурив один глаз, будто пытаясь рассмотреть сквозь алкогольную дымку мои истинные намерения. В её взгляде читалась не глупость. Читалась тяжёлая, простая работа мысли. Она взвешивала риски, стыд, скуку предстоящего одинокого вечера и этот странный, щекочущий нервы флирт.
— А ты как думаешь? — наконец бросила она, уклончиво.
— А я уверена.
Она выдержала паузу. Потом уголки её губ дрогнули в улыбке — не весёлой, а какой-то обречённой и решительной одновременно.
— Ты права.

И вдруг она запела. Сорванным, хрипловатым голосом завела припев какой-то дурацкой попсовой песенки про танцы. — Потанцуем? — предложила она, и это было не предложение, а капитуляция.

Лёд тронулся. Сердце забилось у меня в груди не от страсти, а от предвкушения. Теперь она была не просто пьяной коллегой. Она была мухой, запутавшейся в паутине моего внимания. Главное — чтобы никто не вошёл. Не спугнул мою пташечку-Наташечку, которая уже почти согласилась стать моей добычей, моим экспериментом, моим вечерним развлечением.

— Давай я свет выключу, — сказала я, двигаясь к выключателю. Голос звучал ровно, почти нежно. — Так романтичнее.
— Ой, романтик нашёлся! — Она фальшиво рассмеялась, но смех тут же оборвался. — Только… осторожно, девушка-романтик. Без всяких там… А то как дам коленом — знаешь, куда! — И, чтобы сгладить грубость угрозы, она снова засмеялась, но в этом смехе уже звенела откровенная, неподдельная нервозность.

Она была готова. Испуганная, пьяная, любопытствующая. И полностью в моих руках. Я щёлкнула выключателем.

Тьма в комнате не была абсолютной. Свет с улицы пробивался сквозь грязное окно, выхватывая силуэты вешалок, блеск зеркала. И её фигуру — неподвижную, ждущую. Мой эксперимент над простой, земной женственностью начинался.

Тьма зазвучала. Включился телефон, и хриплые, синтетические звуки «Малинок» заполнили маленькое пространство. Ритм был навязчивым, дурацким, выбивающим любую возможность для мысли.

— Глупышка! — сказала я ей, но уже другим тоном — не соблазняющим, а командирским, почти ласковым. — Вот так лучше.

Мы задвигались в темноте. Не танцевали — мы болтались, как два призрака на верёвочках. Она смеялась, пыталась подпевать, но её движения были тяжёлыми, непопадающими в такт. Я держала её за талию — не обнимая, а контролируя, направляя её покачивания. Её тело было тёплым, податливым, от него пахло потом и шашлычным дымком. Она положила голову мне на плечо, и её дыхание стало горячим и влажным у меня на шее.

— Ой, Алиска, кружись… — пробормотала она.

Но «Малинки» были не тем, что мне нужно было. Они были для неё — чтобы оглушить, чтобы стереть последние остатки сопротивления. Для меня этого было мало. Я хотела не просто тела. Я хотела достучаться до той самой простой, неиспорченной сентиментальности, которую в ней чуяла. Хотела, чтобы она сама, пьяная и растерянная, потянулась навстречу — не к страсти, а к той самой «романтике», о которой только что глупо шутила.

Я вынула уже свой телефон. «Малинки» оборвались на полуслове. В наступившей тишине Наташа подняла голову.
— Чего? Кончилось?
— Не кончилось, — сказала я. — Начинается.

Я нашла другую песню. Медленную, лирическую. Её тихий, чистый гитарный перебор нарушил атмосферу подпольной дискотеки. Голос певицы зазвучал нежно и пронзительно, словно струна, натянутая над пропастью ночи и одиночества. Песня о чём-то высоком, о чём-то потерянном, о чём Наташа, наверное, никогда всерьёз не задумывалась. Она так и называлась - "Высоко". Песня Юлии Савичевой, пронзительная, надломленная баллада.

Не забывай, помни меня,
Ты не один, навсегда вдвоём.
Не забывай пламя огня,
Где мы с тобой греем себя.
Я улечу к себе, я улечу к тебе.

Я, конечно, спела не "ты не один", а "ты не одна". Наташа замерла. Её тяжёлое, пьяное дыхание замедлилось. Она слушала нас, меня и Юлю Савичеву. В темноте я видела, как блестят её широко раскрытые глаза.
— Что это? — прошептала она.
— Музыка, — так же тихо ответила я. — Настоящая.

И снова обняла её. Но теперь уже по-другому. Не контролируя, а приглашая. Моя ладонь легла не на талию, а на её спину, между лопаток. Я начала медленно раскачиваться с ней из стороны в сторону, почти не двигаясь с места. Танец превратился в медленное, почти ритуальное качание.

Она не сопротивлялась. Она прижалась ко мне сильнее, вся её дородная, мягкая тяжесть доверилась мне. Её руки обвили мою шею. Она спрятала лицо у меня в плече. Я чувствовала, как вздрагивают её плечи.

— О чём песня? — её голос прозвучал приглушённо, как из глубокого колодца.
— О том, как хочется чего-то большего, — сказала я, проводя ладонью по её волосам. Они пахли кухней и дешёвым шампунем. — О том, как бывает одиноко, даже когда вокруг люди.

Она всхлипнула. Один раз. Потом ещё.
— Блин, — выдохнула она. — Дурацкая песня. До слёз.
— А ты плачешь?
— Нет! — она резко вытерла лицо о мою куртку, но её дыхание всё ещё срывалось. — Просто... водка. И устала.

Но это была не усталость. Это была та самая, глупая и прекрасная, сентиментальность, которую она всю жизнь прятала за громким смехом и простоватыми шутками. Музыка сняла последний, самый крепкий панцирь. Она обнажила ту самую Наташу, которой, может, было страшно возвращаться в пустую квартиру, которая мечтала не о страсти, а о простом человеческом тепле, о том, чтобы кто-то просто покачал её вот так в темноте и не требовал ничего взамен.

Я качала её. Песня лилась, заполняя каждую щель в тишине. Я целовала её в висок, в мокрые от слёз ресницы. Не страстно, а бесконечно жалостливо.
— Всё хорошо, Наташенька, — шептала я ей в ухо. — Всё хорошо. Я тут.
— Я знаю, — прошептала она в ответ и прижалась ещё сильнее, как ребёнок. — Ты... ты странная. Сначала про попу, а теперь вот это...
— А это и есть про всё, — сказала я. — И про попку тоже.

Она фыркнула сквозь слёзы, и в этом звуке была уже не истерика, а что-то сломленное и благодарное.

Песня закончилась. Наступила тишина, но теперь она была другой — тёплой, общей, почти уютной. Мы стояли, обнявшись, в темноте. Её тело полностью расслабилось, отдавшись усталости и алкоголю.

— Я, наверное, сейчас рухну, — пробормотала она.
— Не рухнешь. Я тебя отведу.
— Куда? — в её голосе снова мелькнула тревога.
— Домой, глупышка. Или туда, куда ты захочешь.

Она долго молчала, потом медленно оторвалась от меня. В тусклом свете с улицы я увидела её лицо — размытое, заплаканное, беспомощное и бесконечно открытое.
— Я... я не хочу домой, — тихо сказала она. — Там тихо. И холодно. Будто никто не ждёт.
— Тогда пойдём ко мне, — предложила я без всякого давления. Просто как констатацию факта. — Там тепло. И можно просто поспать.

Она смотрела на меня, и в её глазах шла последняя, короткая борьба. Стыд и страх проигрывали усталости и этой щемящей, вывернутой наружу потребности в простом человеческом участии.

— Без... всего? — уточнила она, и в этом вопросе была вся её простая, прямая натура.
— Без всего, что тебе не понравится, — честно ответила я.

Она кивнула. Один раз. Решительно.
— Пошли. А то я сейчас тут и правда рухну.

Я взяла её за руку — не за запястье, а за ладонь. Её пальцы были влажными и цепкими. Мы вышли из раздевалки в пустой, освещённый неоновым светом коридор. Она шла, немного пошатываясь, опираясь на меня. Её тяжёлые шаги гулко отдавались в тишине.

Я вела её не как добычу. В тот момент я вела её как самое хрупкое и неожиданное открытие этого вечера — простую, плачущую от лирической песни женщину, в которой внезапно открылась бездонная, неосознанная тоска по чему-то высокому. А я, охотница, на минуту стала не тем, кто берёт, а тем, кто даёт приют. И в этом был новый, странный и пьянящий вид власти. Власть не над телом, а над чужой, внезапно обнажённой душой.

                +++

Утро было серым, водянистым, как промокшая бумага. Наташа спала на краю разложенного дивана, свёрнувшись калачиком, укрытая моим старым пледом. Её дыхание было шумным, с лёгким присвистом — последствие вчерашних «волшебных пузырьков». Я лежала на спине и смотрела на потолок, слушая этот звук и редкие удары капель по стеклу.

Она проснулась не от шума, а от тишины. От осознания чужого пространства. Я почувствовала, как её тело напряглось, как замерло дыхание.
— Алис? — её голос был сиплым, чужим.
— Я здесь.
Она медленно перевернулась. Её лицо было опухшим от слёз и сна, волосы прилипли ко лбу. Она смотрела на меня большими, растерянными глазами человека, который не помнит, как попал сюда, но боится спросить.
— Всё в порядке, — сказала я первая, опережая панику. — Ты просто уснула.
— Я… я ничего не…
— Ничего и не было, — сказала я мягко, как успокаивают ребёнка. — Просто спали.

Она облегчённо выдохнула, но не расслабилась. Её взгляд скользнул по моей комнате — по книгам, по постерам, по беспорядку, который говорил об одинокой, но внутренней жизни. В её глазах мелькнуло что-то вроде стыда — не за вчерашнее, а за своё присутствие здесь, в этом чужом, слишком сложном для неё гнезде.

Я протянула руку и коснулась её щеки. Она не отстранилась. Её кожа была горячей, живой.
— Голова болит? — спросила я.
— Немного, — она прикрыла глаза, прижавшись щекой к моей ладони. Этот жест был таким простым, таким доверчивым, что у меня внутри что-то дрогнуло. Не желание. Что-то другое. Что-то вроде жалости, смешанной с ответственностью. «Ты привела её сюда, — сказал мне внутренний голос. — Теперь она твоя забота».

Я приподнялась и поцеловала её в лоб. Это был поцелуй-печать, поцелуй-обещание безопасности. Потом в щёку. Она вздохнула, и её губы сами потянулись ко мне — не в порыве, а в поиске продолжения этого тёплого, простого контакта.

Наш поцелуй был медленным, влажным, исследующим. В нём не было огня вчерашней игры. Была усталость и какое-то общее, разделённое одиночество. Она целовала неумело, но искренне, её губы были полными, мягкими, с привкусом сна и вчерашней колы.

— Я вся… липкая, — прошептала она, смущённо отстраняясь.
— Это ничего, — я провела рукой по её волосам. — Это просто жизнь.

Я начала раздевать её. Не как святыню. Не как добычу. Как девушку. Каждое движение было медленным, дающим время отпрянуть. Её тело открывалось постепенно — не как сюрприз, а как знакомый, но долго скрываемый пейзаж. Полные, белые плечи. Широкие, мягкие груди. Живот с двумя едва заметными растяжками, как шрамы от какой-то давней, забытой битвы. Её тело не было идеальным. Оно было настоящим. Жилым. Обитаемым. В нём была история простой, нелёгкой жизни.

Когда она осталась полностью обнажённой, она не закрывалась. Она смотрела на меня с таким любопытством и такой беззащитной открытостью, что мне стало не по себе. Она ждала моего вердикта.
— Ты красивая, — сказала я, и это была не лесть, а констатация факта. — Настоящая.

Я начала целовать её. Не как любовник, а как картограф. Каждую родинку на спине, каждую складочку на боку, мягкую впадину под грудью. Она лежала неподвижно, только кожа под моими губами покрывалась мурашками, а дыхание становилось глубже. Когда я добралась до внутренней стороны её бёдер — самой нежной, самой уязвимой части её простой натуры — она вздрогнула и тихо простонала.

— Боишься? — спросила я, останавливаясь.
— Нет… — она выдохнула. — Просто… странно. Никто так… не трогал. Никогда.

И в этих словах была не гипербола, а грустная правда её жизни. Её тело знало грубоватую ласку, знало похоть, но не знало внимания. Я давала ему именно это — внимание. И оно откликалось с такой благодарностью, что было почти больно наблюдать.

Я ласкала её медленно, читая её тело как слепой читает шрифт Брайля. Вот здесь — вздрагивает от щекотки. Здесь — замирает от наслаждения. Здесь — таится узел напряжения, который понемногу размягчается под моими пальцами. Она не кричала. Она стонала — низко, по-басовитому, удивлённо, как будто не веря, что эти звуки издаёт она сама.

Когда она приблизилась к кульминации, её тело вдруг стало другим — не мягким и податливым, а сильным, упругим, живущим своей собственной, древней жизнью. Она схватила мою руку, не чтобы остановить, а чтобы чувствовать связь, и её пальцы впились в моё запястье с силой, о которой я не подозревала.

А потом это случилось. Не взрыв, а обвал. Тихий, глубокий, сокрушительный. Она не выгнулась, а как будто провалилась внутрь себя, издав долгий, сдавленный, почти скорбный звук, и слёзы брызнули у неё из закрытых глаз. Я знала — это не были слёзы восторга. Это были слёзы признания. Признания в том, что её тело способно на такое. Признания в своей собственной, долго игнорируемой сложности.

Она лежала, дыша рвано, всхлипывая, и я прижалась к ней, чувствуя, как бьётся её большое сердце.
— Вот видишь, — прошептала я ей в мокрые волосы. — Ты же не «бревно».
Она фыркнула сквозь слёзы и обняла меня так крепко, что у меня чуть не хрустнули рёбра. В этом объятии не было страсти. Была благодарность. И что-то ещё — начало зависимости.

После мы лежали молча. Дождь за окном стих. Она первая нарушила тишину.
— Алис?
— М-м?
— А… а у тебя так со всеми? Такая… нежная?
Я задумалась.
— Нет, — честно ответила я. — Не со всеми.
Она удовлетворённо вздохнула и прижалась ко мне ещё сильнее, как будто получила уникальный приз.

И вот тогда, глядя в потолок, рядом с её доверчивым телом, я впервые за долгое время почувствовала не триумф, а тяжесть. Я не просто прикоснулась к ней. Я открыла в ней дверь. Дверь в мир чувств, которых она не понимала, но в который теперь жаждала войти. А я… я не хотела быть её проводником. Я хотела быть просто тем, кто заглянул в замочную скважину. И теперь мне предстояло либо войти внутрь, либо захлопнуть дверь у неё перед носом. И оба варианта казались одинаково жестокими.

Но пока она спала, а я слушала её дыхание, в воздухе висел сладкий, липкий, обречённый запах нашей близости. И я поняла, что эта простота, которой я так жаждала, может оказаться самой сложной вещью, с которой мне приходилось иметь дело.

                +++

Тяжесть, которую я почувствовала, материализовалась не сразу. Сначала наступила странная, тихая неделя, а затем — период странной, глубокой близости.

Наташа не превратилась в навязчивую влюблённую. Она стала... моей тенью с улыбкой, а затем — постоянной, почти что законной частью моей жизни. Наша связь быстро вышла за рамки случайных ночей. Она оставалась у меня всё чаще, и наша интимность была для меня открытием — медленным, исследовательским погружением, лишённым моей привычной игры.

Однажды вечером, после особенно томной ласки, я, куря у окна, поймала себя на мысли о «недостающем элементе». Я вспомнила о чёрной лакированной коробке на антресолях. Не говоря ни слова, я достала её. Внутри, на бархатном ложе, лежал изящный страпон чёрного цвета с ремнями-шлейками.
— Что это? — с наивным любопытством спросила Наташа, приподнимаясь на локте. Её глаза округлились.
— Инструмент, — улыбнулась я, ловко пристёгивая ремни на своих бёдрах. — Для новых исследований.
Она смотрела, заворожённо следя за каждым движением. Когда я, уже облачённая, подошла к кровати, Наташа потянулась рукой, чтобы прикоснуться к гладкой поверхности имитации, и рассмеялась от неожиданности.
— Холодный! — выдохнула она, но её пальцы не отдернулись, а обводили контур.
— Сейчас согреем, — пообещала я, и мой голос прозвучал как твёрдое, но ласковое повеление.

Я вела себя нежно, но уверенно, превращая процесс в игру, в урок. Сначала были только прикосновения, поцелуи, чтобы она расслабилась. Потом — медленное, внимательное проникновение. И вот тогда я увидела в её глазах не просто наслаждение, а настоящий детский восторг открытия. Глаза Наташи сияли широко распахнутой радостью, смешанной с доверием и изумлением. Она ахнула, потом засмеялась счастливым, сдавленным смехом, когда я начала двигаться.
— Ой... ой, как странно... и... здорово, — выдыхала она, вцепляясь в простыни.
Теперь я овладела ею сзади, глядя, как под моими руками изгибается эта сильная, ставшая такой покорной спина, и чувствовала головокружительную остроту контроля и странной нежности. Наташа же, уткнувшись лицом в подушку, стонала незнакомым, низким, счастливым голосом, полным того самого чистого, почти наивного восторга. В эту ночь «мальчик» стал для неё не пугающей игрушкой, а волшебным ключом к новому измерению наслаждения.

И вот тут случилось нечто, что поразило даже такую видавшую виды, как я. После нескольких встреч, где она была благодарной и страстной, но всё же ведомой ученицей, она вдруг, робко, но твёрдо, попросила:
— А можно... я?..
И, не дожидаясь прямого ответа, потянулась к коробке со страпоном. Я, заинтригованная, позволила. Я наблюдала, как она с сосредоточенным видом пристёгивает ремни, как её пальцы, привыкшие месить тесто, ловко справляются с застёжками. И когда Наташа, уже облачённая, подошла к кровати, в её глазах я увидела не робость, а твёрдую, почти властную решимость. Она не спрашивала. Она действовала. И её движения, сначала неуверенные, очень быстро обрели силу, ритм и поразительную уверенность. Это было уже не ученичество. Это была декларация власти. Наташа, тихая и услужливая в работе на кухне, в постели превращалась в уверенного, доминирующего партнёра, который знал, чего хочет, и умел этого добиваться. Я, привыкшая всегда быть ведущей, с изумлением и странным волнением открыла для себя роль ведомой. Моя искушённость оказалась бессильна перед этой простой, животной уверенностью, которая просыпалась в ней под ремнями страпона. И чем чаще это происходило, тем явственнее становилось это расколотое состояние Наташи: в жизни — почти незаметная тень, в интимности — уверенная хозяйка положения. Это двойственное преображение завораживало и тревожило меня одновременно.

Отчасти именно это и натолкнуло меня на мысль о подарке-сюрпризе. Двусторонний дилдо виделся мне своеобразным ответом, способом нивелировать это новое доминирование, вернуть контроль в иное русло — русло совместного, равноправного эксперимента, где мы будем на одном уровне, буквально связанные одной «змейкой».

Так началось моё систематическое посвящение Наташи в мир, который я знала досконально. Это был мой личный квест, мой способ творчества и одновременно — попытка мягко вернуть себе позицию ведущего экспериментатора. Я знакомила её с игрушками — вибраторами разной формы, маленькими шариками, пульсирующими «яйцами». Она воспринимала всё с жадным энтузиазмом ученицы, для которой каждый урок — чудо. Некоторые вещи её пугали: при виде изящной кожаной плётки она невольно съёживалась и мотала головой, и я, усмехнувшись, откладывала её в сторону.

Зато другая грань БДСМ-культуры вызвала у неё не страх, а научный интерес, граничащий с азартом. Речь шла об электростимуляции. Я достала небольшой прибор с пультом и набором электродов. Объяснила всё как физик на лекции: о микротоках, о безопасных режимах, об усилении чувствиности.
— Попробуем? — спросила я, и в моём голосе не было давления, только предложение совместного эксперимента.
Наташа, закусив губу, кивнула.

Процедура стала для нас особым ритуалом. Я с почти хирургической точностью присоединяла электроды к напряжённым, чувствительным соскам Наташи. Та по-детски смешно зажмуривалась, ожидая удара, но получала лишь лёгкое, щекочущее покалывание, от которого по коже бежали мурашки. Затем я, не спеша, вводила специальный вибратор, подключённый проводами к тому же пульту, во влагалище Наташи. И тогда начиналась настоящая симфония.
Я садилась рядом, держа пульт, как дирижёрскую палочку. Я меняла режимы: от нежного, едва ощутимого гула до резких, отрывистых импульсов, которые заставляли всё её тело выгибаться в немой судороге наслаждения. Я регулировала силу тока на сосках, синхронизируя её с вибрациями внутри, создавая перекрёстные волны ощущений, которые накрывали её с головой. Она лежала с закрытыми глазами, издавая прерывистые, хриплые звуки, её пальцы впивались в простыню, полностью отдаваясь этому контролируемому потоку. Это было не больно. Это было невероятно интенсивно.

И с каждой новой сессией мы, по обоюдному, восторженному согласию Наташи, слегка усиливали уровень. Это было как совместное восхождение на всё более высокую гору, с каждой ступенькой открывающее новые, головокружительные виды. Для неё это стало высшей формой доверия — отдаться в мои руки в таком уязвимом состоянии и получить взамен шквал управляемого, чистого экстаза. Для меня — высшей формой власти и творчества одновременно, территорией, куда новая, властная ипостась Наташи пока не вторгалась.

Но пиком нашей телесной откровенности и настоящим гротескным сюрпризом всё же стал мой подарок на 8 Марта. Я наконец заказала на Алиэкспресс кое-что особенное — тот самый двусторонний дилдак.

Вечером восьмого марта, после вручения скромного букета, я протянула ей большую, увесистую коробку. Наташа развернула её... и замерла. На её ладонях лежал гигантский фаллоимитатор из розового силикона. Двусторонний, длиной полметра и толщиной в добрые пять сантиметров, он изгибался, как змея, с двумя выраженными головками на концах.
На секунду воцарилась тишина. Я уже готовилась к обиде. Но вместо этого раздался взрыв хохота. Наташа смеялась так, что слёзы потекли по её щекам.
— Это... это шланг такой?! — выдохнула она сквозь смех. — Или это хобот от маленького слоника?!

Нас охватила истерика. Мы катались по полу, выхватывая из рук друг у друга этот "артефакт". Но затем, в перерыве между приступами смеха, Наташа, с тем же самым блеском азарта в глазах, что был при первом знакомстве со страпоном, спросила:
— А... а он как, работает-то? Это ж надо же... проверить. Одновременно?

Нас охватило судорожное любопытство первооткрывателей. Но сперва нужно было подготовить Наташу, чтобы она могла безболезненно принять в себя — шутка ли! — эту змеюку толщиной в пять сантиметров. Не с первого раза, но благодаря моему терпению и обильной смазке я ввела эту штуку в нее. У меня уже был подобный опыт «общения» с гигантами, моё тело было достаточно подготовлено. Практиковала подобные штуки и раньше, но потоньше.

...Да и сам процесс взаимного проникновения оказался сложной, почти акробатической задачей. Нужно было синхронизироваться, найти удобное положение лицом друг к другу. Получалось смешно и нелепо — мы то теряли равновесие, то не могли начать движение вместе, и снова взрывались хохотом. Но в какой-то момент, наконец поймав ритм, мы ощутили нечто новое — не просто проникновение, а странное, вибрационное единство, глубинную синхронность, возможную только в таком безумном симбиозе. Это была шумная, телесная, совместная игра, полная того же доверия и детского восторга, но доведённого до гротеска. Гигантский дилдо не стал частым гостем в нашей постели — он был слишком неудобен — но несколько раз мы, скисшие от скуки, снова доставали его для этой особой, смешной и невероятно интимной игры, которая принадлежала только нам двоим.

                +++

В комнате повисло новое, неозвученное напряжение.Это было после одной такой озорной и весёлой сессии. Мы, изнурённые, лежали на разложенном диване — розовая «змея» валялась рядом. Наташа перевела взгляд с неё на меня, и в её глазах, ещё влажных от смеха, я увидела тот самый немой, заворожённый вопрос, который рано или поздно возникает у каждого, кто заходит слишком далеко в погоне за ощущениями. Вопрос о последней, кажущейся абсолютной, границе.

«Алис… а… это вообще возможно?» — тихо спросила она, не уточняя, но её взгляд, скользнувший вниз, к моей ладони, а затем к своему животу, был красноречивее любых слов.

Я поняла мгновенно. Это был не просто интерес. Это был вызов, брошенный ей самой себе, и предложение, обращённое ко мне. Момент был идеален — она была расслаблена, возбуждена, открыта, её тело уже было разогрето до предела игрой. И я почувствовала не прилив страсти, а холодную, острую как бритва ясность хирурга, стоящего перед уникальной операцией. Это была кульминация. Не эмоциональная, а техническая. Апофеоз всего, чему я её учила.

«Возможно, — так же тихо ответила я, приподнимаясь на локте. — Но только если ты захочешь. И только если доверишься мне полностью. Без страха».

Она сомневалась. Я виде;ла, как в её глазах боролись любопытство, физиологический страх перед неизвестным и та самая, уже знакомая мне, жажда отдаться, чтобы её провели туда, куда она сама никогда не отважится ступить.

«Я… я боюсь, что будет больно. Что порвётся что-то», — прошептала она, и её рука непроизвольно легла на низ живота.

Тогда мне пришлось пустить в ход всё своё красноречие, всю свою убеждённость. Я говорила не как любовник, а как посвящённый, объясняющий неофиту тайны культа. Я говорила медленно, глядя ей прямо в глаза, плетя паутину из фактов и доверия.

«Больно не будет. Если делать правильно. Мышцы влагалища — удивительная вещь, Наташ. Они могут принять форму того, что в них входит, если их не торопить и слушать. Это вопрос не силы, а внимания. Твоего расслабления и моего терпения. Это как… как обратная сторона рождения. Не разрыв, а растяжение, принятие. Акт величайшего доверия, которое одна женщина может оказать другой».

Она слушала, затаив дыхание. Я видела, как её страх понемногу вытеснялся магией обещания — обещания пережить нечто запредельное, доступное лишь избранным.

«Откуда ты всё это знаешь?» — спросила она, и в её голосе звучал уже не страх, а благоговейный трепет.

Я улыбнулась, позволяя лёгкой, снисходительной улыбке тронуть уголки губ. «Потому что я это делала. И мне это делали. Мой организм давно знает этот диалог. Для тебя это будет открытием. Для меня — возвращением к знакомому, почти родному, состоянию. Иногда, чтобы принять целый кулак, письке нужно просто… вспомнить, что она это уже умеет».

Я решила добавить деталь, чтобы окончательно сместить это действо из категории «шокирующего извращения» в категорию «виртуозной практики». Я рассказала ей историю. Не всю правду, но правдивую историю.

«А ещё, — начала я, проводя кончиками пальцев по её колену, — у меня были такие «двусторонние» эксперименты с одним состоятельным и щедрым мужчиной. Один конец внушительной игрушки во мне, другой — в его заднем проходе. Ему хотелось как можно толще, ну и моей письке пришлось приноровиться к размеру. Она научилась. Вагинальный фистинг мне тоже делали, и это был… особый опыт полной капитуляции тела. Были у него и другие, не менее интересные прихоти. В том числе я делала ему анальный фистинг. Это другая история, но суть та же: границы тела — во многом вопрос согласия и практики».

Я видела, как её сознание перерабатывает эту информацию. Я не была фриком-одиночкой. Я была адептом, носительницей тайного знания, и теперь предлагала ей причастие.

Её сомнения растаяли. Они были сметены мощным приливом доверия, любопытства и того самого желания быть избранной, единственной, кому я открою эти врата. Она кивнула. Молча. И этот кивок был больше, чем согласие. Это была клятва.

То, что последовало, нельзя было назвать страстью в обычном смысле. Это был ритуал. Медленный, почти медитативный. Я потратила, наверное, полчаса только на подготовку, на массирование, на то, чтобы один за другим, с бесконечным терпением, мои пальцы в густой смазке занимали всё доступное пространство, растягивая его, приучая её тело к новому объёму. Я читала её по едва уловимым вздрагиваниям, по изменению дыхания, по малейшему напряжению в её бедрах. Она лежала с закрытыми глазами, её лицо было искажено не болью, а предельной концентрацией на внутреннем процессе.

И когда наконец, после бесчисленных круговых движений, осторожного давления и шёпота уверений, её влагалище, горячее и невероятно эластичное, начало медленно, миллиметр за миллиметром, обволакивать мой сложенный в своеобразную «розочку» кулак, я почувствовала не триумф, а странное, почти духовное благоговение. Её внутренности мягко и влажно обняли мою руку, приняли её внутрь себя с тихим, глубоким вздохом её всего тела. Она не кричала. Она издала долгий, низкий стон, в котором не было ни капли боли — только потрясение, изумление и шок от того, что это возможно. Её глаза были широко открыты и смотрели в потолок, будто видя что-то за его пределами.

В этот миг мы достигли пика. Не просто физического, а того, к чему, сама того не ведая, вела её все эти месяцы. Момента абсолютного, тотального доверия, когда её тело перестало быть её крепостью и стало нашим общим храмом. Я могла чувствовать изнутри каждую пульсацию, каждое сокращение её матки, каждую волну немого, шокового экстаза, катившуюся по её нервам.

Мы замерли так, возможно, на несколько минут, которые показались вечностью. Потом я так же медленно, с тем же почтением, извлекла руку. Она лежала, не двигаясь, дыша прерывисто, и по её щекам текли слёзы. Слёзы катарсиса.

«Спасибо», — выдохнула она, и больше не сказала ни слова.

Я знала, что только что подарила ей самый интенсивный опыт её жизни. И в ту же секунду, глядя на её благодарное, опустошённое лицо, с абсолютной ясностью поняла, что для меня это был финал. Финальный аккорд в симфонии нашего эксперимента. Вершина, после которой начинается спад. Я исчерпала её телесный потенциал до дна. Больше учить её было нечему. А там, где кончается ученичество, для меня всегда начиналась скука.

Но наполнение наших миров было разным. Для неё эта близость — от первого робкого проникновения страпоном до доверительных электросессий, эротического гиганта и фистинга — стала центром её вселенной, плотью и кровью её чувств. Каждый эксперимент был для неё доказательством уникальности нашей связи, желанным погружением в мой мир. Для меня же это стало утончённым, но в конечном счёте утомительным хобби. Мне стало не хватать остроты интеллектуального вызова, игры равных. Её восторги и полное доверие начали восприниматься мной не как дар, а как признак простоты, которая стала раздражать. Её попытки казаться «глубже» в разговорах — неуклюжие цитаты, заимствованные мнения — теперь вызывали у меня не умиление, а лёгкую брезгливость. Я поняла, что хотела не человека, а идеальный объект для своей жалости, нежности и экспериментов. Живая, сложная, всё более требовательная личность Наташи этому хрупкому образу перестала соответствовать.

Перелом случился банально. Наташа, окрылённая этой безграничной физической и эмоциональной близостью, попросила остаться на выходные. Не «зайти», а остаться. Посмотреть вместе сериал, сходить в магазин, «как все».
— Мы же не «все», Наташ, — мягко, но твёрдо сказала я, поправляя её воротник.
В её глазах что-то надломилось. Тихо, как хрустнет тонкий лёд.
— А кто мы? — спросила она простодушно.
Я не нашлась, что ответить. «Я — режиссёр, а ты — мой временный актёр в эротической сцене» — звучало бы чудовищно даже для меня. После этого между нами встала стена, которая рухнула лишь во время пьяной сцены на корпоративе.
— А я для тебя что, тренажёром была? — выдохнула она громко, и в её голосе звучала такая первобытная боль, что даже циничный Гена нахмурился. — Научилась всему и хватит?

Это был конец.

                +++

Эпилог (через два года):
Я уже давно работала в другом заведении общепита и случайно наткнулась в соцсети на новый профиль Наташи. Фото: улыбающаяся женщина в белом фартуке на фоне уютной маленькой кондитерской «Наташины сладости». Рядом — неловкий, но счастливый на вид мужчина. Наташа выглядит цельной. В её улыбке нет и тени той надломленной зависимости.

Я закрываю вкладку. Вкус тех домашних кексов, запах кожи и смеха в той комнате, детский восторг в её глазах и весёлый ужас перед розовой «змеёй» — всё это вспоминается с мучительной яркостью. Я понимаю, что была не художником, а вандалом, который вошёл в чужой дом, трогал самые сокровенные вещи, думая, что преображает их, а потом ушёл, оставив сломанный замок. А дом — отремонтировали. И живут там без меня. Счастливо.

И эта мысль — что мои самые интимные уроки, моя сложность и утончённость оказались лишь мимолётной главой в жизни той «простой» девушки, а не её кульминацией — была для меня горьким финалом.