Май, ночь, дорога

 
После обеда вдруг услышал что меня, именно меня, вызывают к директору. Недавно на территории автобазы и по цеховым закуткам развесили громкоговорители, а на территории так вообще огромные "колокола". И администрация этим очень гордилось, наверное, и по делу - стало проще им руководить, не бегая по территории в поисках нужного работника.

Но я-то, со стажем "без году неделя"- кому понадобился? До директора не дошёл, встретил старший механик.

 - Эт я вызывал; такое, понимаешь, дело. Надо в наш пионерлагерь
   отвести трансформатор, скоро открытие. Ты, давай, того -
   прямо умоляюще, похоже уже получал отказы - не отказывайся,
   некого послать. Вот с Николаем, на пару, и съезди.

Попов, для меня дядя Коля, стоит рядом с механиком, и как понимаю, перспективам не рад; сдвинул фуражку на затылок, размышляет.

 - Да-а... не близко. На паром, да и до него - не близко,до
    ночи не успеть.

 - В чём и дело. Завтра утром приедут в лагерь спецы с 
   Сельэлектро, подключать чтобы. Если не будет
   трансформатора - уедут, потом не дозовёшься. Вам или
   вставать среди ночи, или сейчас выехать, там в лагере есть
   где поспать.

 - Тут, того...- Попов смотрит на меня - моё дело шоферское.
   Домой не пришёл? Знают - в поездке. А вот Валерке-то? Дома
   не всполошатся? Да и на кой второй? Один не довезу?
 
 - Это спецы-монтёры потребовали, чтобы помощник был, а с ними
   не поспоришь.

Что мне? Взрослому, рабочему, за мамку прятаться? Тем более механик, уважаемый человек, просит. Да и съездить, хоть куда... интересно.

 - Я Анатолию, соседу скажу, чтобы зашёл к моим, предупредил.
 
 - Ну что ж - облегчённо вздыхает механик - решено. Транс уже
   в летучке, на ней, Николай, и повезёшь,. Да, ещё матрацы
   добавили. Сдашь там под расписку, десять штук.

 - Летучка? А она, того... на ходу? По-моему, с зимы к ней               
   никто не подходил?

 - Сегодня слесаря посмотрели, доедешь; заправиться только,         
   талоны вот, тут с лишком.

 
Сбегал в цех, переоделся, да телогрейку прихватил, Попов посоветовал - "май, Валерка, ещё не лето, на всякий случай"

Летучка гудела мотором у проходной. "Старичок", ещё ЗИС-5, с вместительной будкой вместо кузова, когда-то оправдывал
название. Как рассказывал Попов "выручала, бывало, если  где "загорал" наш брат шофер; на трос и домой". Сейчас на тот случай автобаза имеет новую аварийку, там всё есть для ремонта. А эта ждёт списания.

 Едем. Николай, крутит руль, рассуждает.

 - Вот как, Валерка, хреново быть безлошадным. Моего одра
   списали, а новые машины, говорят, где-то в эшелоне
   идут, а пока - "Попов - туда. Попов - сюда". Заедем домой,
   надо чёт поесть нам с тобой взять. У нас, водил, закон
   такой - на день едешь, будь готов на неделю ...

Дом на окраине, у которого остановились, ладный, не малый
по размеру. Николай вышел из калитки через недолго с сумкой, из которой торчали стрелки зелёного лука.

 - Не пропадём теперь, парень. Сало да хлеб, и лучок уже вот
   первый кстати. Хоть я ноне и городской, да участочек малый
   всёж есть. Ты ... того, домик-то мой заценил? Сам, вот
   этими граблями. - снял руки с баранки, потряс ими -
   построил, да жена со старшим сыном помогали.

Нам на другой конец города на железнодорожный переезд, на дорогу к реке, на паромную переправу.
Николаю, похоже,за радость - поговорить. Наверно все шофёры
ценят эту возможность, когда есть с кем, и продолжает.
 
 - Обреталися, Валерка, мои, пока стройка, у братана, а я -
   дневал и ночевал, строил. Хорошо что работа тогда была не
   пыльная, начальника одного возил на "эмке". Привёз куда,
   и отдыхай, пока он дела решает, вот силы и оставалися.
   И тот начальник, спасибо ему, здорово помог, удалося ссуду
   взять. Иначе... всё дорого, потом она тянула кровя эта
   ссуда, да уже всё,  расплатилися, Зато дом-то, вот он.

Вот уже и окраина, подъезжаем к заправке.

 - Что-то пусто, непонятно. Незадача какая, что-ли?
   Ага, вона оно что?

На окне плакат - "Бензина нет". Вышел хмурый человек, молча показал на плакат и повернулся назад, в дверь.

 - Стой-ка, парень - Дядя Коля уважительно трогает за рукав
   заправщика - тут такое дело, доехал до тебя на последних
   каплях. Как быть?

 - Нету. Остался НЗ, для скорых, пожарных... Ничего не могу.

 - Так, дело наше крах. Слушай, а начальник твой где? Там?
   Можно, я пройду?

Через минут пять Попов вышел довольный, и улыбаюсь чему-то своему, забирается в кабину; подъезжаем к колонке.

 - Пока наш брат, фронтовик, будет в начальниках,все дела
   решать можно. Зашёл - глянул на меня, я на него. "Где
   воевал?" "Там". "А я там". И боле нам никаких докУментов не
   надо,только помочь друг-другу.

На полях за городом красота, весна, лето скоро уже. Много распаханных полей, поделенных на клеточки.

 - Народ уже картоху насажал. Огороды, брат, нужны, картошка
   правильно говорят - второй хлеб, до сих пор выручает, а уж
   в войну, так прямо от голодной смерти спасала. Да и 
   после... - помолчал - шибко не сладко было.

Мне, дядя Коля, про это не надо рассазывать. Дедовы огороды с
самых малых лет знаю.

 - Так ты же, дядь Коль, на фронте был тогда.
   
 - Да, Валерка, с самого начала, да знаю по рассазам. И
   потом, эт только в кине посля войны сразу рай. Картоха
   всё заменяла, и хлеб. и мясо. Да ты и сам уже, небось,
   помнишь. Ладно, прошло и ладно...

Изредка, а потом чаще стал мотор нашей летучки, "кашлять"
как сказал Попов, машина дёргалась и на минуты теряла ход.

  - Хуже нет на чужой машине... Похоже на заправке взбаламутило в баке ржавчину, муть какую. Как бы нам загорать
не пришлось, парень. Наладимся, конечно, да время терять...

Вдали, на горизонте появилась чуть видная пока полоска леса, вырастает и всё ближе. А вот уже и река поблёскивает серебром
в прогалах негустого прибрежного леса. На подъезде к переправе
очередь: пара машин, какие-то повозки, люди около них. Пустой паром причаливает. Руководит "капитан", крепкий, нестарый человек, одна укороченная нога на деревянном протезе, просто
куске отёсанной деревяшки, ремнями притянутой к культе.
   
 - Дядь Коль, паромщик наверняка фронтовик, он тебя, ну... без
   очереди.

Глянул на меня, лицо... какое-то чужое.

 - Там тоже люди. Так нельзя, всем уважение надо.
   А хитрить, так потом сам и пожалеешь. Все ведь на виду,
   и все своё получают. 

Постукивая по доскам своей деревяшкой, паромщик привязал к
причалу паром, и властным голосам командовал шоферу первой
машины, заезжающей на помост. Оглядел оставшееся место и
жестом разрешил заезжать повозке, запряжённой пёстрой лошадкой.

 - Так, выходит, следом солдатики на стударе, ещё лошадка,
   а потом и мы. Значитца, парень, будем пока загорать.
   Парит-то как, жарко, однако. Не к дождю ли... Можно и
   правда позагорать. Надо бы, конешно, фильтра проверить, а
   там, глядишь, и в карбюраторе грязь. Да как бы не
   задержаться, на паром-то.

Он принялся стягивать с себя рубашку, постелил на траву и
растянулся на животе, охая от удовольствия. А я увидел то ли шрамы, то ли швы, и были они как дорожки по обоим сторонам
спины. В то время, с малых лет, когда дед водил нас с братом
в баню, видел страшные шрамы искалеченных войной людей. А они ведь жили, ходили среди нас, и мы не знали,не ведали что эти
люди вынесли в своей жизни.

 - А это... что у тебя, дядь Коль, ну на спине?
 
- А что там особого. Война, она не красила, калечила
  нашего брата. Мне грех жаловаться, другим похуже, вон как
  паромщику нашему. А кому и светлая память. Война, брат...
  Ты, тоже - отдыхай.

Я вроде не устал , вышел на край обрыва; хорошо здесь, река в обе стороны видна далеко. Лес на заречной стороне, похоже, погуще чем здесь. Дорога от берега уходит прямо в гущу, нам по ней, как говорил Попов, а потом ехать через деревню, а там уже не так далеко и пионерлагеря, значит ещё засветло доедем. 
Слева, выше по течению, стройка, вся на виду;
достраивается мост, большой, бетонный, как понимаю, и смотрится здесь как что-то из другого мира. У насыпи подъезда к мосту рычат бульдозеры, двигают землю куда им надо, и, выходит, парому не долго осталось ходить.

 А пока вот он, причалил к помосту, народ зашевелился, загудевший мотором "студебеккер" с солдатиком за рулём, начинает ход к настилу.
Но что-то не нравится паромщику, машет руками, руководит, но, похоже, водитель его не слушает, или не понимает.
Здоровенный "стударь" медленно заползает на помост, но вдруг с треском ломается крайний брус настила и машина грузно оседает на одну сторону, переднее колесо проваливается, подняв брызги, погружается в ил.

Как и положено настоящим морякам паромщик разражается набором
красочных фраз. Мечется вокруг машины немолодой военный с погонами старшины. Водитель пытается сдавать назад, мотор ревёт, машину качает и колесо всё глубже проваливается.
Похоже - приехали. Переправа встала; озабоченный народ начинает толпится у машины. Спускаюсь к нашей "летучке", где рядом дремлет, да, похоже, просто спит, дядя Коля.

- А..., что?... Едем? Шас, рубаху...

Тянется к рубашке, оглядывается на переправу и озадаченно замирает.
Через пару минут Попов уже у злополучной машины, командует солдату чтобы "не газовал, сядет совсем". И уже он здесь главный и отдаёт приказания прямо по командирски, вот подзывает старшину, только что стоящего на подножке стударя и выговаривающему своё неудовольствие солдату-водителю.
 
 - Командир, вон у моста трактора, давай туда, проси,
   умоляй. Да, трос у тебя есть? Есть, хорошо. Нет, не сам
   иди, водила пусть. Кто ты для того работяги, а шофёр с
   трактористом - родня.

Солдатик с виновато опущенной головой выслушал приказ старшины подкреплёный указующей рукой , и резво побежал в ту сторону.
И все смотрели в сторону стройки, и с надеждой, и явным уважением, на руководителя, могущего всё наладить - на Попова.

  - Новичок, шофёр-то мой, только с учебки - старшина подошёл
    к Попову, пожал руку - спасибо, подсказал, а то бы тут
    ночевать. Трактор, он вытащит.

  - А вы, вояки, чего здесь? Да и студари уже давно сняты, а у
    вас... прям как на Берлин.

  - Военный совхоз у нас там, за рекой, но не близко. И поля,и
    фермы есть. Армия сама себя тоже кормить должна. Вот и возим,
    так сказать, обеспечение личному составу. А машина давно
    списана с Армии, а нам-то, подсобникам - самый раз.

  - Н-да... служба, однако.

  - Что тебе сказать - старшина оглянулся на свою машину -
    она, служба, разная бывает. Кто на самолётах лЁтает,
    в океанах плавает, а кто, вот как мои солдатики, в
    свинарях да пахарях... Да только то же дело делают.

Старшина шибко не молодой, и вид усталый, а Попов и расспрашивать "про фронты" не стал, и так понятно.

Дело оказалось не простым и не скорым. Рвался слабенький трос,
Трактор зарывался, буксовал в песке, время шло. Кому не скучно, так это Попову, он был во всех этих делах главным.
Но вот "студебеккер" стоит на изготовку перед трапом. Настил, только что починил паромщик со своим помощником, заменив
сломанный брус. Паром, наконец, отчаливает и следующая ходка уже наша...

На той стороне, на выезде на дорогу наша летучка вообще разладилась. Мотор трясло и он грозил совсем остановится. Кое-как проехали от берега и остановились где есть место встать, чтобы не загораживать неширокую лесную дорогу. Слева стеной шиповник весь в цветах, за ним огромные, старые осокори, а вправо низина, с уже высокой травой, уходящая в гущу леса. Оттуда тянуло сыростью и прохладой. И где-то там в чаще начинали свой концерт соловьи
 
 - Так, вот здесь и  будем, искать в чём дело-то.
   Да, пока руки  бензином не провоняли, давай-ка, парень,
   перекусим. Дело-то уже далеко к вечеру.Выбрось из будки
   один матрац, на нём и присядем, на воздухе да на травке.
   Красота, и соловушки славно заливаются.

 Попов нарезал сало, хлеб, достал снопок зелёного лука.

 - А вот эта, как поют: русский с китайцем братья навек.
   Новинка, однако - термос китайский. Видишь красота какая.
   Чай, чтоб запить горяченьким обед наш.

Отобедали. Время за дело браться и начали мы с фильтра около бака, с трудом открутив заржавевший болт. Очистив, Попов один взялся за карбюратор, а я присел на обочине.
И вижу в нашу сторону поднимается из низины какой-то старина с посохом в руке, идёт медленно, что-то явно стараясь разгядеть по сторонам.

 - Бог в помощь. Поломалися? Место здесь... нехороше.
   Тут пеше проходят, говорят спотыкаемся, а уж машины...
 
Попов выглядывает из под капота.

 - Здравствуй, дед! А что ж тут плохое - крутит головой - лес,
   цветочки вон.

 - Плохое, робяты. Вон - показывает на низину - Энтот овраг у
   нас называют братска могила. Зря народ тако прозвишше не
   даст.

 - А сам-то оттуда идёшь, значит не боишься.

 - Да я-то - машет рукой - давно отбоялси, да и то не нужда,
   не пошёл бы. Бычок у меня, этака зараза, куда-то забрёл.
   Что за скотина. Вериш, пастухи отказалися. Он в стаде не
   травку ест, он там всех гонят, даже собак ихних запугал. По
   деревне ни один забор не пропустит, роги свои чешет. Народ
   ругатца. Вот сам и пасу, да куды-то делси, паразит. 

 - Ну а страх-то какой, в овраге твоём?

 - Долга история, робяты. Коротко скажу, в гражданку тута
   сошлися казаки, в драке, в бою. Те и эти. Крови много
   пролито, и, бают, было несколько братьёв, у тех супротив
   этих. Представляшь как их хоронить-то было, родове ихней.
   Время было - не вспоминать бы.

 - Ну а ты, в то время-то... за тех или этих? - Попов, похоже,
   с интересом, и от работы отвлёкся.
 
 - Я-то? Как заваруха тут пошла, а я тольки как с госпиталя
   пришёл, от фронта ерманского, полгода валялся, руки
   покалечены, глаз тольки один мало-мало видит.
   Куды мне? Да и не понимал из-за чего воевать
   идти. Я и ноне не шибко понимаю за что бились-то, брат на
   брата. А тогда и вовсе...
   Ну ладно, и где этот бандит
   рогатый бродит.

Дед снова принялся оглядываться вокруг, потом махнул рукой.

 - А, и пущай ночует тут, волков жалко давно перевели, а то бы
   ослобонили меня от энтого зверя. Пойду-ка домой, до
   дождя надо дойтить, до Вшивки моёй.
 
 Попов завертел головой, глядя на небо.

  - Да где, дед, дождь-то твой?

  - Я слеповат, а слухаю хорошо; гремит, далеко пока, но
    придёт, не враз, но придёт. Слышь, птица-то примолкла.

  - Ну если не враз, так расскажи нам, отчего этот овраг так
    народ пугает. Гражданка давно была, уже бы забыли.

  - Да, правду баишь. Но токо и в наше время уже, года не
    помню, тут два братана пропали. Пошли с утра по грибы,
    туда, там  летний гриб быват. И пропали братья. Корзинки
    нашли, а они... канули куды. Виноватили было человека, что
    народ набирал на стройки, куда-то в Сибирь, но тот
    клянётся... Вот с тех пор кто запозднится здесь на дороге,
    что-то слышат оттель, снизу-то, будто крики какие... А кто
    из запоздавших рогатых видел, вот тут, прям, плясали на
    дороге.

  - Ну, дед - Попов отмахивается - эт сказки прямо сказываешь.

  - А потом, тем же самым летом - старик,не обращая внимания -
    две подружки, баили в народе, невесты тех братьёв, пошли
    сюда за ажевикой, удалась она в том годе, а в низине этой
    самая рясная.
    И опять - вёдра пустые нашли, а их и следа нет. Вот тебе
    и сказки. Щас сюда народ деревенскай, с нашей Вшивки, и не
    заманишь.

А меня разбирало любопытство, почему так деревня, ну как-то некрасиво называется. Не удержался.

  - Дада, а почему так ваша деревня... ну плохое название?

  - Как плохое? Эт кода не знаш, плохое. Здесь край
    казачий... был; это ноне деревня, а на деле - станица, и
    ставлена была по войсковой нужде, поближе к городу. И
    переправу паромну тоже войско держало. Када на службу
    казак шёл, то здеся был сбор, тут и портные обшивали
    служивых: справу, одёжу строили, те же лампасы вшивали,
    верха папах. Вот от чего Вшивка-то. Ладно, пойду, дом
    близко, да я ходок шибко неспешный. А вы, робяты, в плохом
    месте встали, дай Бог - уехать вам по добру.
 
 Дед, всё так же, оглядываясь вокруг, пошёл в сторону деревни.
А я, подняв взгляд от него на небо, увидел поднимающуюся из-за крон деревьев чернеющую в закатном свете тучу.

 - Дядь Коль, туда смотри.
 
 - Вот казачок-старичок, напророчил. Надо скорее собрать всё,
   давай-ка, помогай.

Закончили мы когда уже громыхало всё ближе и громче, но
мотор наш успели завести, послушали, довольные, его хорошую работу, забросили на место  матрац, и только забрались в будку как грянул весёлый и грозный, первый весенний ливень.

 - Всё, парень. Поспим здесь, в такую погоду да по темноте...
   смысл какой, с утречка и доедем, тут уже рядом.

Расположились каждый по царски на своём матраце, под тусклым светом плафона на потолке прикончили остатки еды и чая из цветастого китайского термоса; красота, развалились на матрацах, дождь... на сон клонит.

 - Понимаешь, Валерка - вдруг вскинулся Попов, повернувшись ко
   мне - растревожил меня этот дед. Оврагом этим, братья...
   девчаты. Он, дедок-то, не прост, ох не прост.
   Всё-то он знает и понимает, кто куда пропал. Понимаешь, в
   то время, да и доныне, если ты в колхозе - навек. Никуда не
   уехать,паспортов у деревенских не было. А без них - куда?

 - Ну ты, дядь Коль, уехал. Значит...

 - Ничё не значит. Я ведь, ты знаешь, председателем был, и
   никуда бечь с колхозу не собирался. С войны
   пришёл в надёже, что перемениться всё на селе. Ну не могло
   всё оставаться по-прежнему, когда народ такое вынес. В кино
   ведь как показывали: война кончилась и... рай прямо настал.
   А пришёл, в деревне, да как и везде, нищета да голодуха.
 
Махнул рукой, опять улёгся. Но тут же опять привстал на локте.
 
 - Что сказать, понимать надо - война, полдеревни мужиков не
   вернулись, везде бабы пластаются. Вот меня сразу и в
   председатели. Ни дня ни ночи, заботы, и о всех, да и своих
   как-то кормить-поднимать надо. Сорок шестой, потом
   следующий год - недород, по стране с хлебом беда. Терпим,
   потом вроде налаживаться стало, да всё равно тяжко.

Помолчал, глядя куда-то далеко.
 
   Про налог слышал небось? Эт кода масло-яйца сдай, овощь
   какую, яблонька корявая есть, значит яблоки сдай, а на
   трудодень - слёзы. Но поняла власть, что перегибает, и как
   токо главный хозяин преставился, первым делом налог
   отменили, чуть вздохнули, работаем, жизнь налаживается
   помалу.
   А, главно дело, примечаю, что страх у людей
   стал уходить, ну не совсем, а заметно.
   Народ стал спрашивать, рассуждать, а мне сказать им нечего.
  "Вот мы чистую пашеницу сдаём, почти за так, а нам потом
   комбикорм с мякинй для
   скота дают за деньги, эт как?"
   Но по прежнему. горбатим, народу от меня покоя нету, а всё
   не то что  богатеть, с нужды не выбираемся. А тут один год
   ну шибко урожайнай, зерноток горами завален, вывозить не
   успевают. А риск, понимаешь, Валерка, потерять много хлеба
   большой.
   Ток открытый, а дожди  могут всё спортить. И вот
   пришла на ум мысля: колхозники, особо у кого детишков
   много - в сторожа ночные, ток охранять, по очереди. И
   сторожу полагалась лошадка с бестаркой, повозка такая. И
   так до осени, удалось чуть подкормить деревню.

Про этот случай из биографии Попова уже знал, рассказывал как-то в нашем цеху ещё зимой, про свой поход в председатели.
Но молчал, слушал, хотя глаза уже слипались, под шум-то дождя,
и приличия ради, зная ответ, спросил.

  - Не боялся, дядь Коль?
 
 - Какой там не боялся?  Боялся, канешно, да время на тот
   момент сменилось, уже, как ране,
   за пять колосков не сажали. Но, добро дело, как говориться,
   не пропадает. Кто-то донёс, всем-то не угодишь. В райком
   вызывают.. "Ты понимаешь, что творишь? Государству, страну
   обворовывашь, в такое время? Ты нашей партии не достойный".
   Тут меня и завело, до трясучки.
   "Я, обворовываю? Вор? Четыре года на фронте, весь битый -
   вор? Ордена, медали за воровство дали? И здесь ни дня ни ночи...Недостойный?
   Нате вам!" И партбилет - на стол!
   
Он привстал, показал как отчаянно бросил тот билет. Успокаиваясь, прилёг. Помолчал, оглянулся на меня, убедившись, что не сплю, продолжил.

  - Дальше... что говорить. Собрал собрание, говорю народу,
    что ослаб здоровьем, прошу другого выбирать. Шум, не хотят 
    отпускать, но прошу уважить... План к тому времени у меня
    уже был, в город надо перебираться, детей учить, жена
    побаливать стала, да и сам такое не выдержу долго.
    Дождался перевыборов, и к новому председателю, напиши, что
    отпускаешь "на стройки народного хозяйства".
    А тот и рад,
    люди-то ко мне, не к нему за советом, да с просьбами
    разными, вот и... избавится. Но всё равно в райком всё-
    таки пришлось ехать, иначе не отпускали.
    Ну что же. Ордена, медали свои надел и... поговорили, они
    поругали, а я помолчал, махнули рукой и... вот я и
    городской.

  - Ордена, выходит, помогли?

  - Может, только кого они сейчас удивляют. Те, кто меня
    ругали, небось все с орденами. Через войну много народу
    прошло. Но, может и так...

  - У тебя много было, орденов?

  - Ордена, Валерка, рядовому не часто доставались, медали
    почаще. Но первым у меня орден был, в самые первые дни,
    самые страшные, отступали мы тогда.
    Ты вот видел отметины на моём горбу? Вот эт про тот орден.
    Тогда отбивались сколько могли, патроны пожгли почти, а он
    прёт и прёт. Команда - отходить. Куда? Поле, ячмень
    стеной. Пади и ползи, не видать. Да отбиваться-то...
    немца остановить надо.
   
    Рядом со мной ротный оказался, за пулемёт хватается,
    пулемётчик рядом, убитый, и командир
    пытается прицеливать, но куда палить, ничего не видно. Вот
    я и толкую ему, чтобы мне на горб пулемёт тот закатывал.
    Он понял, закатил, придерживает, а я разом, раз, и на
    карачки, немчура вот она - перед пулемётом, ну ротный и не
    подкачал. А у меня тот грохот в  башке да спине на всю мою
    жизнь. Он ведь,"максим", тяжёлый, а каждый выстрел как
    молотком здоровенным по мне.
   
    Отбились? Нет, лупят немцы тому месту где мы, скорее
    ползком, в сторону. И опять, то самое, с другого места,
    для немца неожиданного, опять ротный их хорошо покосил.
    И так не раз. Командир видит, что у меня вся спина в
    крови, сам лёг под пулемёт. И я не подвёл, тоже хорошо
    пуганул, и тоже не раз.
   
    Чуть притихла немчура, а тут наши малость
    нажали, да и ночь подошла. Словом - "подразделение
    сохранили смелыми действиями", так было в приказе. А
    отметины на спине на всю мою жизнь, в госпитале был,
    правда недолго, быстро зажило, молодой, крепкий был.
    Потом, Валерка, много чего было, дождался когда и он,гад
    от нас прятался по щелям да
    кустам, пока не раздавили окончательно в его прОклятым
    Берлине.
   
Помолчал, заворочался,было, устраиваясь поудобнее, но опять

  - Да после такого, парень, мне дома что-то было страшно?
    Или уж так прямо,тяжко? Всё бы выдюжил, при всех бедах
    в своей деревне, где твои корни... Да и жена не шибко
    куда от родовы рвалась. Он нам и паспорт тот
    не шибко нужен был. Люди, мои сельчане и доныне живут,
    приспосабливаются как-то. Эт меня должность моя подкосила.
    да башка раздумчива стала, не к добру. А тут такая обида,
    понимаешь, "недостойный". Эт я-то? А... ладно.

За стенами летучки затихающая, уходящая вдаль гроза, но дождь
продолжал ровно и споро шелестеть по крыше. У меня начинали
слипаться глаза, и голос Попова стал пропадать, потом звучать
снова.
 
 - ...в городе-то не просто тоже. Пока устроилися, с 
     работой, с жильём... А дедок энтот всё знает, и братьёв
     с невестами тот самый оргнабор и направил, где ни будь
     строят этот самый коммунизм. А то: овраг, рогатые
     пляшут..
         
В приоткрытую дверь летучки вижу вдруг как под дождём пляшут,
раплёскивая лужи, какие-то неясные фигуры... с рогами. И...
ещё, другие, идут к ним из оврага, и тоже пляшут...
 
   - ... непросто. Конешно не просто. И сам, да и жена нашу
     деревню вспоминаем  жалеем? Да немного подумаешь, и...
     всё правильно....
    
 Трясу головой, отгоняя привидевшуюся чертовщину.   
   
   - Вот прикинь, старый стал, здесь-то пенсия. А колхозник?
     "Дети должны"... А они взяли да и разъехались, да и дети
     разные бывают. И как?
     Жевать-то чего? Печку кто затопит? Так что...

Глаза слипаются, но... какой-то старичок... ба, так это дядя Коля, около печки...Совсем старый... а как же... пионерлагерь, мне, что-ли рулить, летучку? Забеспокоился...  Офф, засыпаю совсем...

   - Заговорил я тебя, Валерка. Иной раз так хочется
     выговориться, а кому слушать-то охота, у всех своё
     А ты, вот, слушаешь, и вижу тебе интересно. Вот меня
     и... не остановишь. Ладно, давай-ка спать.

Дождь закончился, и в наступившей тишине только посапывание Попова. И вдруг ясно слышу как оттуда...., из этой низины, кто-то подходит, и, похоже, не один, топает по лужам. Засыпаю? Нет, вот, уже рядом, даже слышу как это кто-то громко сопит.
И вдруг... сильный удар, машину нашу ощутимо тряхнуло, и в распахнувшуюся дверку увидел...рогатую башку. Вот оно? Дедово кликушество...?
Страх промчался вверх между лопаток, зашевелил волосы на
затылке.

   - Эт чё? - вскинулся Попов, ошарашенно закрутил головой
 
   - Вон... этот... рогатый...

Попов озадаченно уставился в открытую дверь, и...засмеялся.

   - Вот он, блудня! Бычок эт дедов, Валерка. Напугал, было,
     зараза, до жути. Вот я тебя, щасс.

Тут и меня опустило, рассмотрел уставившегося на машину бычка. Попов какой-то подвернувшейся палкой ударил зверя по
рогу, потом другому. Тот озадаченно отступил, постоял и, мотнув рогатой башкой,
пошёл, обходя машину, в сторону деревни.
Попов распахнул дверь в настой промытых майским дождём
леса, травы, напоенной земли.

   - Эх, парень, красота-то какая! Слышал - "майскими
     короткими ночами"... как там... "отгремели бои".
     Вот недавно было...девятое мая. День Победы...Эх...
 
Постоял, молча, вернулся на место, устраиваясь на матраце, продолжил.
    
   - И чёт от праздника того
     ничего не осталося, просто стал рабочий день...
     А ведь какая радость была...Что ж так рано забывается,
     ведь всего-то... сколько... двенадцать лет прошло.

Ничего про это тебе, дядя Коля, не скажу. В этот день мама
моя и радуется и плачет. Не дожил до Победы её муж, наш с братом отец, пройдя всю войну с первого дня, и погиб, чуть не дожив до Победы. Что поделать, как ты говорил, каждому своё досталось.

  - Ну все, похоже, приключения наши да разговоры кончились.
    Давай-ка, парень, спать, ночи этой малость осталось.

Вот и пригодилась телогрейка, прав Попов, май ещё не лето.
Укрылся и...вот он. Бычок... идёт, за ним дед с хворостиной, а вокруг люди, они, значит казаки, они в лампасах и папахах, на нашу летучку смотрят. Но бычок бежит к машине, нагнул башку и бьёт прямо в борт, летучка трясётся и...проснулся.

Машина едет. В окне в кабину вижу за рулём Попова,
повернулся ко мне, рукой махнул, мол, привет. Раннее утро, и мы едем прямо в поднимающееся над лесом солнце, уже проезжаем деревню, впереди заливаемые солнцем поля, за ними полоской лес.

А что там дальше? Куда она едет, идёт наша летучка, и моя... жизнь, что там впереди и куда идёт-ведёт моя дорога, какие события, каких людей встречу, кто, что ждёт меня на той, моей дороге, кого, что потеряю, оставлю в пройденном - на время, а кого и навсегда.
А пока... идет вперёд летучка, тормозит перед ухабами, объезжает лужи, и вперёд-вперёд, в жизнь, и дороги той нет конца.
И в это нужно и очень хочется верить.