Как Волшебный лес пел Песню Тепла

История двадцать четвёртая

Лютый мороз пришёл в Волшебный лес не просто так — он был старым-престарым духом зимы по имени Морозило, и сердце у него давно замёрзло от одиночества. Он стучал по соснам кулаками, выдувал иней изо рта и шептал: 
— Пусть всё замрёт! Пусть никто не смеётся, не поёт, не мечтает!

И лес действительно затих. Даже ручейки затаили дыхание подо льдом, а ветер перестал рассказывать сказки деревьям.

Но… в самом сердце леса, на вершине старой ели, в гнёздышке, укутанном мхом и пухом, жил совёнок Владик, который не хотел, чтобы лес замерз и замолчал. А внизу, у корней той же ели, в уютной берлоге-избушке, уже пыхтел самовар у бабушки Санечки. И кто это прыгает через сугробы, держа в лапках свёрток с пряниками? Конечно же, сурикат Василий!

— Бабушка Санечка! — запыхавшись, кричал он, — я принёс имбирные звёздочки! Они ведь отогревают не только животик, но и мысли!

— Ох, милый Василий, заходи скорее! — встретила его бабушка, укутывая пледом из малиновых листьев. — А Владик уже здесь, чай заваривает. Только что рассказал, как видел, будто сам Морозило прошёл мимо окна…

— Да! — подтвердил Владик, осторожно наливая травяной чай в чашки-желуди. — Он большой и сердитый, холодом дышит, холод выдыхает… И глаза у него — как два ледяных озера.

— Раз ходит Морозило, значит, петь пора, — твёрдо сказала бабушка Санечка, поправляя платок, сотканный из утреннего тумана. — Песня — не просто звук, совёнок. Это тепло, что рождается внутри и растопит даже самый упрямый лёд.

Бабушка Санечка подняла чашку, посмотрела на пламя свечи и запела — не громко, но так, что каждое слово легло в сердце, как пуховое перышко:

- Тёплый свет, не гасни, 
В окнах — огоньки
Пусть сияют ярко, 
Словно светлячки. 

Мы — не лёд, мы — искры, 
Мы — румянец щёк, 
Мы — варенье в банках, 
Мы — весенний срок. 

Если есть друг рядом — 
Холод нам не враг. 
Он лишь нам напомнит:   
“Разожги очаг”. 
 
Если день морозный — 
Песню мы споём. 
Снег растопим песней, 
Счастье позовём.

Её голос был мягким, как тесто на пироги, и тёплый, как шерстяной плед. И в тот же миг за окном что-то шевельнулось — не ветер, не метель… а будто сама зима прислушалась.

И тут в дверь постучали. Тук-тук-тук — три раза, как всегда.

— Это папа Леша! — обрадовался Владик.

Вошёл филин папа Леша, снежинки таяли на его перьях, а в клюве он держал маленький свёрток — весенний подарок для совушки Лены, который он спрятал ещё в декабре. 
— Простите, опоздал, — сказал он. — По дороге помогал дядюшке Пауку вытащить паутину из-под снега. Она хотела стать занавеской для театра теней.

— Театр?! — вскрикнул Василий. — Мы же можем устроить его прямо здесь! Пусть каждый расскажет, как он представляет весну!

Так и решили.

Бабушка Санечка разложила на столе пироги с клюквой и мёдом, совушка Лена (которая тихонько вошла следом за папой) зажгла свечку из воска дедушки Пчёлки, и началось волшебство.

Владик рассказал, как весной он будет учиться печь оладушки с цветочной пыльцой. 
Василий — как построит песчаный замок у ручья, чтобы в нём жили добрые духи. 
Папа Леша — как подарит Лене семена первого подснежника, найденные в корнях старого дуба.

А потом все снова замолчали… и стали слушать.

За окном что-то хрустнуло. Не снег — нет. 
Это Морозило стоял у крыльца. Он слушал. И в его ледяных глазах блеснула… слеза. Горячая.

— Я… забыл, как пахнет мёд, — прошептал он. — И как звучит смех.

— Тогда заходи, — сказала бабушка Санечка, открывая дверь. — У нас как раз лишняя чашка.

Морозило вошёл. Сначала робко, потом — шире шагом. И чем больше он слушал, тем мягче становился его голос, тем светлее — взгляд. А когда Василий угостил его имбирной звёздочкой, тот даже улыбнулся — и от этой улыбки на подоконнике распустился первый подснежник.

С тех пор в Волшебном лесу знают:   даже самый лютый мороз не выдержит тепла  дружбы, чая и одной маленькой песни, спетой вполголоса.

А весна? 
Она уже стучится в дверь — не как гостья, а как настоящий друг,  который  всегда возвращается туда, где его  ждут.