Дьявол вошёл в церковь

Часть I: Весеннее откровение

Весеннее утро врывалось в высокие окна собора пыльными столбами золотого света. Воздух, густой от ладана, казался неподвижным, пока тяжелая дубовая дверь не отворилась. Вошел он — Мишель Нострадамус. Его шаги эхом отдавались под сводами, прерывая безмолвную молитву старого священника.

Святой отец поднял глаза и замер. В сиянии утра фигура вошедшего показалась ему неземной. Охваченный внезапным религиозным экстазом, старик прошептал: — О, ты явился… Мессия!

Внутри у Нострадамуса всё похолодело от страха. Он знал силу человеческих заблуждений, но не выдал своего волнения ни единым жестом. Он выдержал паузу, и его голос, низкий и спокойный, разрезал тишину: — Я не Мессия, отче. Я — дьявол.

Священник побледнел. Смертельная бледность разлилась по его лицу, ноги подкосились, и он беззвучно, словно пустая ряса, осел на холодные плиты пола. Нострадамус не ушел. Он тихо подошел к алтарю, зачерпнул воды и бережно, с почти материнской нежностью, окропил лицо старика, помогая ему прийти в себя.

Когда святой отец открыл глаза, в них застыл ужас, который со временем перерос в фанатичную веру. Глядя на спокойное лицо Нострадамуса, он окончательно поверил: перед ним Тот Самый Враг.

— Почему ты здесь? — прохрипел священник. Нострадамус, приняв навязанную роль, заговорил о сути вещей. Он рассказывал о природе и звездах, о любви, которая шире любых канонов. — Ваша склонность к «добру», — чеканил он слова, — это клетка. Вы называете добром покорность и страх, но это лишь запирает человека внутри самого себя. Человек — это бутон, он должен раскрываться, даже если его лепестки опалены истиной. Вы строите стены там, где должны быть мосты.

Священник слушал, ловя каждое слово «падшего ангела». В конце, дрожа от любопытства, он спросил: — Если ты — тень Бога и знаешь изнанку мира… скажи мне, что будет? Каков финал?

Нострадамус печально улыбнулся и ответил: — А вот что будет: отпусти. Просто отпусти всё. И тогда оно само придет.

Святой отец поджал губы. Он ждал огня и серы, ждал проклятий или чисел, но не этой пугающей свободы. Он не поверил.


Часть II: Год спустя

Прошел год. Та же церковь, та же весна, но иные тени легли на алтарь. Они встретились снова — случайно или по воле тех самых звезд, о которых говорил странник.

Святой отец за этот год высох и осунулся, еще яростнее вцепившись в свои четки и догматы. Он выстоял в своей вере, став еще более жестким и закрытым, боясь той «свободы», которую сулил ему гость.

Нострадамус же выглядел как человек, чей взор обращен за горизонт. Он смотрел на величие мира — на копошащихся на рынке людей, на расцветающие сады, на бесконечное небо — и видел в этом единственную истину.

— Ты всё еще ищешь мудрость в своих книгах и страхах? — спросил Нострадамус, глядя на священника. Тот лишь крепче сжал крест, не находя слов.

Нострадамус подошел к высокому окну, где в косых лучах солнца плясали пылинки, и коснулся пальцами холодного камня стены. Не оборачиваясь на дрожащего священника, он заговорил — и голос его казался шелестом самой истории:

— Ты называешь «добром» свою неспособность действовать, отче. Ты возвел скромность в ранг святости, но разве это не просто страх перед собственной силой? Ваше добро — это тесная клетка с золочеными прутьями, которую вы сами же и заперли изнутри.

Он обернулся, и в его глазах блеснул холодный свет знания:

— Посмотри на человека. Он рожден быть стихией, великим хаосом возможностей. Но вы учите его: «Смирись, сожмись, стань меньше, чем ты есть». Ваша склонность к такому «добру» делает душу запертой комнатой, где со временем заканчивается воздух. Человек становится замкнутым, он боится своих истинных желаний, боится того пламени, которое Бог — или, как ты веришь, я — вложил в его грудь.

Нострадамус сделал шаг вперед, и тень его легла на алтарь:

— Истинное развитие — это раскрытие. Как цветок разрывает почку, не спрашивая разрешения у земли, так и дух должен разрывать путы привычной морали. А вы… вы учите людей быть «хорошими» лишь для того, чтобы ими было легче управлять. Вы называете это спасением, но это лишь консервация жизни. Вы боитесь хаоса, но именно в хаосе рождаются звезды.

Он усмехнулся, видя, как священник судорожно сжимает распятие:

— Ваша чистота — это стерильность пустыни, где ничего не растет. Мое же «зло», как ты его называешь — это бурлящий океан. Да, в нем можно утонуть, но только в нем можно плыть к новым берегам. Перестань защищать свою клетку, отче. Позволь человеку быть великим в его грехопадении, ибо только упав до самого дна, он поймет истинный масштаб неба. Ты ищешь спасения в законе, а я вижу спасение в самой природе, которая не знает ни «добра», ни «зла» — она знает только рост, только бесконечное расширение.

Отпусти свой страх быть «плохим». И тогда ты впервые станешь живым.

Мишель вздохнул. Он продолжал порицать ту человеческую «мудрость», которая лишь умножает печали и строит тюрьмы для духа. Для него диалог был закончен. Он развернулся и вышел на свет, оставив святого отца в привычном полумраке храма, охранять свою веру от живого мира.