Радиомозг в современной действительности 9

Радиомозг в современной действительности 9


В потоке мутном жизненных тревог
Владеешь ты всерадостною тайной:
Бессильно зло; мы вечны; с нами Бог.
В.С.


«Не бойтесь убивающих тело, но не могущих убить душу; бойтесь более Того, Кто может и душу и тело погубить в геенне огненной».



Глава -1

— Это как? — удивлённо спросил он кота. — Геенна огненная у меня ассоциируется только с адом…

— Геенна — это долина Хинном к югу от Иерусалима, где постоянно горел огонь, потому что там была свалка всего бренного мирка. Геенна означала вечное рождение в долине. Почему тут огонь — тебе и так должно быть понятно.

— «Червь их не умирает и огонь не угасает» (Ис. 66:24). Червь — он имел в виду червь «говорятора» (ума)?

— Рядом с Геенной были Солнечные врата, и даже последние негодяи проходили сквозь них, чтобы родиться, но увы — только в долине. (Да)

— Похоже на мой бермудский треугольник, как это ни странно. Где я уже неизвестно сколько раз был, но был точно. Геенна, кстати, напоминает сансару, но немного понятнее, потому что обращается к первооснове существования — «говоряторам», постоянно рисующим некий мир и его жизнь в телах клопунпайцев. Пока «говорятор» не умрёт, будет вечный круговорот, или рождение в долине Хинном.

— Да-да, главное — не забыть всё по пути к бомбоубежищу, как говорит некая пожилая госпожа, но, конечно, не госпожа Говорятор с планеты… а как планета называлась, я не помню.

— Впадёшь в ступор или начнёшь хаотично метаться туда-сюда — вот тебе, пожалуйста, все варианты животной природы. Сплошные пещерные замесы, как у диких животных без «говорятора».




Глава 1

— Ну что? Тебе всё ещё кажется, что зло всемогуще, только потому что есть смерть?

Кот сидел на скамейке перед детской площадкой и с безразличным видом потягивал из бутылки тёплую минералку. Как обычно, когда они оказывались здесь, был поздний вечер, и время вечно приближалось к полуночи. Кот объяснял это тем, что так сложнее будет их заметить, а им самим будет легче — ведь большинство обывателей уже погрузятся в глубокий сон. Но ему казалось, что его вечный друг тяготеет к Луне, потому что она отражала свет высшего сознания даже туда, где его никогда толком не было.

— День обывателей — это кошмар для рыжих котов и их спутников. Они несутся по улицам, слушая беспрерывный голос у себя в голове, как священника в церкви, и вообще не понимали бы, что здесь делают, если бы не должны были постоянно зарабатывать деньги, есть и заниматься сексом.

Он с интересом посмотрел на рыжего кота. «Несколько рыжих котов и несколько их спутников» — это было чем-то новым в его болтовне, но поскольку прямые вопросы задавать было неуместно, он решил зайти издалека.

— А ты думал, что только мы одни путешествуем со скрипом по этой вселенной? И только я пытаюсь спасти тебя от самого себя, а ты никак не можешь понять, что ты — это не ты, а вообще кто-то совсем другой, не вмещающийся в рамки этого мирка? Пока ты боишься беседовать со смертью, смерть приходит к тебе снова и снова, только вот гроб — это криогенная камера на моём корабле, раз уж ты так… «Post mortem optarim elabi praeter hoc omne mundi regimen sacerdotale ac spirituale».

— Да, мне казалось жутко несправедливым снова попасть в какое-то общество и, может быть там, как красиво описано, рано или поздно заснуть, исчерпав свои заслуги, как на Клопунпае исчерпывается ресурс тела, чтобы родиться в этом вечном бермудском треугольнике снова.

— Запутавшиеся в себе души принимают причудливые формы своих фантазий за реальность и не хотят вспоминать свою жизнь, забывают её, хотя и заняты постоянно земным. Но в своих глубинах они помнят, что скоро им придётся умирать, и противопоставить этому просто нечего. Поэтому они склонны фантазировать и дальше и маяться в этом «пыльном и душном шкафу». Они отвержены от жизни, но приближены к себе, к своей лунной природе, и чувствуют, что есть что-то ещё. Но всё остальное для них — незначительные новости с далёкой звезды.




Глава 2

— Не венец творенья, но всё же повенчан… — Кот читал про себя свою записную книжку. — Ты о чём? — Да так, наверное, о чём-то своём. Как говорится, пока слабо наклёвывается небесное, земное вполне себе реально. Одна обывательщина. Кстати, мы давно не ходили в кафе, хотя часто пили кофе.

— Одно радует: независимо от временной эпохи в том кафе никогда не будет этих жутких повсеместных ковров, которые я так любил драть в своих крайне прошлых жизнях.

Он с удивлением посмотрел на кота и понял, что тот посещал этот бермудский треугольник ещё задолго до того, как он сам «родился у Бога».

— Почему это место прямо-таки намазано мёдом, ты можешь мне объяснить? Может, на нём что-то было испокон веков, или просто жизнь смеётся надо мной, и, может быть, даже смеялась над тобой?

— Кстати, я тоже не знаю, чем тут нам было вечно намазано. Все эти несчастненькие не раз доводили меня до смерти, потому что я вечно жалел их. Бессознательные игры и манипуляции клопунпайцев… Когда ты наконец забудешь про них? На них построена вся жизнь на этой пыльной планетке. Разве здесь есть хоть что-то, достойное внимания? — пафосно воскликнул кот.

На мгновение ему показалось, что кони на карусельке напротив весело заржали.

— Ну ладно, все мы амбивалентны, как инь-янь. Всё-таки эта планетка ещё долго не отпустит ни тебя, и, возможно, даже меня. Улететь отсюда на крыльях космического корабля… Я думал, что это так просто, но вот ты меня, как обычно, задержал. Были ли мы в этом бермудском треугольнике раньше? Конечно, были, и не раз. Прошлые жизни — это как сходить в магазин, поесть и, возможно, даже поспать, а потом забываешь, что делал, ел и что тебе снилось. Поэтому если все свои жизни ты занят всякой ерундой, то зачем тебе путешествовать по другим планетам и жить дальше своего привычного домика?

— Да, но знаешь, любить собственный бермудский треугольник и вечно тонуть в нём, так ничего и не поняв, — удовольствие ниже среднего.

— Но не забывай: пока есть великий сон, есть и великое пробуждение! Там, где нет великого сна с великим пробуждением, могут быть проблемы и даже очередь на то и на другое. А на КП только ёршики и вызывают гораздо больший интерес, чем какая-то непонятная «философия».

— Вечно ты шутишь. Сколько же реинкарнаций прошло с тех пор, как появились ты и я?

— Главное, что я сбежал (хотя и не без труда) от выполнения повинностей и стал рыжим котом вместо того, чтобы стать спасителем всея человечества.

— И наверное забыл сказать окружающим, что в вечном сне нет никаких реинкарнаций, впрочем, как и многого другого.

— Ничего, когда окончательно слиняем с КП, будет поинтересней. А пока слишком много ненужных вопросов.




Глава 3

Эпиграф: «Великий» сон требует и «великого» пробуждения.

Кот допил тёплую минералку из бутылки и бессовестно кинул её в железобетонную урну. Раздался звон разбитого стекла.

Звон докатился до его ушей, до головы, потом изображение перед глазами приобрело сильную резкость и контрастность. Всё выглядело так, будто не он смотрел на синюю карусельку и свой привычный от жизни к жизни дом, а что-то смотрело сквозь него, привычно созерцая формы творения, перепады цвета и высоты, пространства и времени, рисуя дополнительные штрихи там, где их, наверное, никогда не было.

Но тут раздался голос кота, который достал свою записную книжку.

-Послушай мою историю про великий сон и великое пробуждение.


Берег реки. Старый Лао-цзы смотрит на воду. К нему, улыбаясь, подсаживается Чжуан-цзы.

Чжуан-цзы: Учитель смотрит на течение и видит Дао? Или лишь воду, убегающую вдаль?

Лао-цзы: (Не отрывая взгляда) Я смотрю на сон, что течёт. Великий сон.

Чжуан-цзы: (Поднимает бровь) Великий? Обыватель в поте лица тащит свой воз, рыбаки спорят об улове, правители строят стены… Разве это величественно? Это суета муравьёв.

Лао-цзы: (Наконец смотрит на него) Велик не масштаб суеты, Чжуан. Велика сила иллюзии, что заставляет всех этих людей верить в абсолютную реальность их возов, их уловов, их стен. Они вложили в этот сон всю свою жизненную силу, всю серьёзность, все слёзы и радости. Разве это не величие? Один видит сон, где он царь, и умирает во сне от меча врага. Его последний вздох полон ужаса. Сила, породившая этот ужас из ничего, — разве не велика?

Чжуан-цзы: (Задумчиво бросает камешек в воду) Как сила, заставившая меня однажды плакать от горя, что я — мотылёк, зажатый в кулаке. Пока не проснулся и не обнаружил себя Чжуан-цзы, сжимающим ладонь. Сон был точен до дрожи в крыльях.

Лао-цзы: Именно. «Великий» — потому что убедителен до слёз. Мир, который они создали общими усилиями — с его законами, наградами и наказаниями, — держится на их вере. Они забыли, что сами его нарисовали. Это коллективное творение, это лила вселенского масштаба. Назвать это «малым» — значит не понять его мощи. Это Маха-Майя — Великая Иллюзия-Ткачиха.

Чжуан-цзы: И всё же, учитель, если это так велико и могущественно… разве не безумие пытаться от него пробудиться? Плыть против всей реки?

Лао-цзы: (Тихо смеётся) Ты спрашиваешь, стоит ли бабочке просыпаться в человеке? Пробуждение необходимо не для того, чтобы разрушить сон. Оно нужно, чтобы перестать быть его рабом. Пока ты спишь, ты веришь, что боль от меча — настоящая. Проснувшись, ты видитe, что и меч, и боль, и тот, кто страдает, — сотканы из одной сновидческой ткани. Ты обретаешь покой не вне сна, а зная, что это сон. Поэтому и пробуждение должно быть великим — равным по силе иллюзии. Маленькое озарение поглотится ею снова. Нужен взрыв сознания, который расколет небо сна.

Чжуан-цзы: (Смотрит на круги от своего камешка, растворяющиеся в течении) Получается, вся наша мудрость, все наши бесецы о Дао… это просто попытка тихонько шепнуть спящему: «Это сон»?

Лао-цзы: Самый громкий шёпот из всех возможных. Ибо сказать «проснись» тому, кто во сне строит цивилизации и хоронит детей, — величайшее дерзновение. Он назовёт тебя безумцем. Его сон слишком реален для него. Он велик.

Чжуан-цзы: (Встаёт, отряхивает одежду) Тогда пойду. Мне сегодня может присниться, что я — ты, старец у реки, который говорит о сне. Или что река снится мне.

Лао-цзы: (Кивает, и в его глазах мерцает понимание) И не забудь проснуться, Чжуан. Или хотя бы осознать, что спишь. Этого уже будет достаточно, чтобы начать летать, а не тащить воз.

Лао-цзы снова поворачивается к воде. Его взгляд уже не на поверхности, а где-то за ней, в самой пустоте, из которой рождается и сон и пробуждение.

Продолжение следует.