Наша Смычка

Дом, в котором я жила c рождения и до шести лет, часто снится мне до сих пор. Стоял он на самом краю посёлка Сахалин, а дальше улочка поворачивала на девяносто градусов и сбегала вниз к реке, где прилепились ещё несколько неказистых сарайчиков, был магазин смешанных товаров и колонка, откуда мы все носили воду в вёдрах на коромыслах в горку к своим домам. Так вот это место называли «Угол», а наш дом как бы был посередине между Сахалином и Углом, и дом, который был напротив нас тоже, и чуть пониже от нас домик. Вот эти три дома односельчане и называли почему-то Смычкой. Наш домик стоял в ямке, так что с улицы можно было достать крышу – взрослым, конечно. Меня поднимал отец на руки, чтобы я могла потрогать крышу нашей Смычки. Именно так я называла наш дом. Крыша была ярко-красная, деревянная, и я, завидев её ещё издалека, бежала вприпрыжку и весело кричала: «Смычка, Смычка! Вижу нашу Смычку!»

Главной достопримечательностью в доме была, конечно, печка, она стояла ровно посередине дома и обогревала все две комнаты. В дом мы попадали с маленького крылечка, за которым были сени. В них, в сенях, было всегда прохладно, сумрачно, а через большие щели в дверях проходили лучики света, которые придавали сеням сказочную таинственность. Я любила летом по утрам выбежать в сени и поиграть с этими лучиками, в которых светилась мелкая пыль. Из сеней мы попадали прямо в большую комнату, где стоял посередине деревянный обеденный стол, а в углу, в нише за ширмой была кровать, на которой мы и спали вместе с моей старшей сестрой Тамарой. Вторая комната, которая напрямую соединялась с первой, как трамвайчик, была поменьше. В ней жили папа с мамой и маленький брат Васька. Окна нашего дома были маленькие, и из тех, которые выходили на улицу, мы могли видеть только ноги прохожих. Мы часто играли, сидя у окна, в угадайку: чьи это ноги прошли? Зимой окна обмерзали толстым слоем льда, и мы топили его маленькими, но тяжёлыми утюжками, которые грели на печке. Однажды от разности температур лопнуло стекло в окошке, но родители нас не наказали за это. Я вообще не помню, что бы когда–то, за наши шалости нас наказывали родители.

Зимы у нас были снежными и метельными. Но все ребятишки подолгу носились на улице: катались на санях, устраивали снежные бои, лепили с увлечением снежных баб, делали катакомбы в снегу, прыгали с крыш домов прямо в снежные сугробы. Эти прыжки мы называли «сальто-вальто». У нас ведь не было тогда ещё телевизоров и компьютеров, вот потому мы много времени и проводили на улице. Домой мы приходили, когда уже солнце скрывалось за горой и на улице становилось сразу темно и холодно. Вообще-то трудно сказать, что мы заходили домой, мы просто закатывались в дом как снеговики, потому что вся одежда на нас стояла колом от смёрзшегося снега. Родители вытаскивали нас из одежды, как из панциря черепахи. Помню, что валенки снимались вместе с натянутыми на них шароварами и ставились в угол комнаты. Было весело наблюдать, как они постепенно оттаивали и приобретали привычную форму, оставляя вокруг себя большую лужу.

Зимой хорошо, но я всегда с нетерпением ждала прихода лета. Потому что в самом начале лета я родилась! Как только исчезал снег, и появлялась первая зелёная трава, я начинала спрашивать родителей, когда же у меня день рождения? И отец мне говорил: «Вот зацветёт яблоня, тогда и твой день рождения настанет». А яблоня у нас во дворе росла просто шикарная. Это была дичка, с малюсенькими яблочками, но цвела она так буйно и красиво, что ничего прекраснее тогда я ещё не видела! И этот праздник наступал. Яблоня цвела долго – недели две, и всё это время я чувствовала себя именинницей. В душе был праздник, а в животе порхали бабочки. Но только в один из этих счастливых дней собирались гости. Стол накрывали прямо на улице, если погода позволяла, и весь день на столе не исчезали всякие сладости и стряпанные вкусняшки. А ещё было много компота! Все мальчишки и девчонки целый день толкались у нас во дворе под этой самой яблонькой. Было весело и красиво. С тех пор день моего рождения у меня ассоциируется с цветущей яблоней…

… Сейчас от нашего Сахалина и милой Смычки не осталось ничего. Снесли её, потому как близко стали подходить шахты и жить там стало небезопасно. И осталась она у меня только в воспоминаниях: с милой неказистой кривой улочкой; с лужами, в которых отражалось небо и жили облака; с маленьким кинотеатром, где мы сидели прямо на полу перед зрителями без билетов и пялились на большой экран; с бесконечно длинными огородами, в которых росло много картошки, гороха, огурцов и капусты; с тёплой печкой и жареной картошкой…
 
Всё это было, было… Так давно и так совсем недавно, уж поверьте мне на слово!