Хронометр

     Туман над Северным кладбищем был особенным – не белёсой пеленой, а сизоватой, почти живой субстанцией, впитывавшей звуки и растягивавшей тени до нелепых размеров. Андрей, согнувшись под тяжестью рюкзака с инструментами, шагал по главной аллее, стараясь не смотреть по сторонам. Контора ЖКХ, куда он устроился всего месяц назад, получила подряд на приведение в порядок старых захоронений. «Срочно нужен человек без суеверий», – сказал прораб. Андрей, задолжавший за съёмную комнату полгода, кивнул, не раздумывая.
     Ему достался самый дальний, заброшенный участок, где время, казалось, споткнулось и застыло. Сквозь паутину плюща и бурьяна проглядывали кособокие гранитные ангелы с отбитыми носами, склепы с провалившимися крышами, похожие на разинутые рты, и черные мраморные плиты, на которых ещё можно было разобрать надписи: «Купец 1-й гильдии Фаддей Игнатьевич…», «Семья коллежского асессора…». Воздух пах сыростью, тлением листьев и чем-то ещё – сладковатым и тяжёлым, как запах увядших лилий.
     Андрей принялся за работу с нервной яростью, вгрызаясь лопатой в переплетённые корни, с силой отдирая плющ от камней. Он рубил и рыл, стараясь заглушить внутреннюю дрожь мышечным напряжением. «Просто работа, – твердил он себе. – Камни и кости. Ничего больше».
     Но кладбище, казалось, отвечало на его вторжение. Шелестело листвой, когда ветра не было. Сбрасывало с постаментов комья влажной земли с глухим стуком. А однажды, когда он, запыхавшись, прислонился к стене небольшого полуразрушенного склепа, ему показалось, что холодный камень на мгновение стал тёплым, почти живым, как спина большого зверя.
     Внутри склепа, под обломками известняка, он и нашёл шкатулку. Небольшую, из тёмного дерева, окованную по углам потускневшей медью. Она не была похожа на погребальную урну – слишком изящная, с тонкой резьбой в виде странных, ни на что не похожих цветов. Замок давно истлел, крышка открылась с тихим вздохом. Внутри, на бархатной подкладке, истлевшей в пыль, лежал неожиданный предмет: старый, но прекрасно сохранившийся карманный хронометр на серебряной цепочке. Циферблат был покрыт сложной эмалью с изображением ночного неба, стрелки – тончайшие, из синеватой стали. Андрей потянулся и взял его в руки. Металл был неожиданно тёплым.
     Он щёлкнул крышкой. Стрелки не двигались. Заводной механизм не поддавался. Но в тишине склепа, прижав хронометр к уху, Андрей услышал не тиканье, а слабый, отдалённый звук, похожий на биение сердца. Или на мерные шаги по каменным плитам.
     С этого дня все изменилось. Хронометр он унёс с собой, спрятав в ящик самой дальней тумбочки в своей каморке. Но кладбище, казалось, знало. Оно начало напоминать о себе.
     Сначала это были сны. Яркие, как кинолента. Он видел бальный зал, полный людей в камзолах и кринолинах, слышал обрывки разговоров на странной смеси французского и русского, чувствовал во рту терпкий вкус шампанского и тревогу – острую, холодную, как лезвие. Во сне он был другим – молодым человеком с тонкими чертами лица и тяжёлым взглядом, и в кармане его жилета лежал тот самый хронометр.
     Потом пришли голоса. Вначале на кладбище – шёпот из-за спины, обрывки фраз, теряющиеся в шуме листвы: «…опоздал…», «…не успел предупредить…», «…она ждёт…». Он оборачивался – никого. Коллеги-рабочие с других участков смотрели на него странно и перестали звать перекурить.
     А однажды ночью он проснулся от ощущения, что в комнате кто-то есть. В густой темноте у изножья кровати стояла фигура. Неясная, будто сотканная из того же кладбищенского тумана. Андрей не мог пошевелиться, лежал, застыв в леденящем ужасе. Фигура медленно подняла руку и указала на тумбочку. Потом растаяла, как дым. А в ящике тумбочки, одиноко и громко в тишине, затикал хронометр.
     Утром Андрей в ярости схватил проклятую вещь, чтобы швырнуть ее в канал. Но в последний момент остановился. Что-то в его снах связалось в единую нить. Тревога, хронометр, чувство рокового опоздания… Он сел на пол, сжав голову руками, и позволил памяти снов нахлынуть на него, как волне.
     И тогда он узнал. Молодого человека из сна звали Арсений. Он был инженером, увлечённым новейшими для своего XIX века механизмами. Хронометр был его гордостью, сложнейшим устройством, которое он собирал год. И был у него друг, Владимир, и была невеста, Елизавета. И была дуэль, на которую он опоздал, потому что задержался, допиливая какую-то деталь в мастерской. Опоздал на роковые десять минут. Владимир, защищавший его честь, был убит. Лиза, сломленная горем и слухами о его трусости, уехала и вскоре умерла от чахотки. Арсений остался один, с безупречно точным хронометром, отмерявшим часы его нескончаемого раскаяния. Он завещал похоронить часы с собой.
     Но кто-то – может быть, недобросовестный гробовщик, может, вор – вынул их из гроба и спрятал в склепе. И хронометр, этот конденсат тоски, вины и несовершенного времени, ждал. Ждал, пока его не потревожат.
     Андрей вернулся на кладбище на закате. Туман уже стлался по земле. Он ничего не боялся теперь. Он шёл с одной мыслью: положить вещь на место. Исправить чужую, столетнюю ошибку.
     Он нашёл склеп. Дверь, которую он когда-то расчистил, теперь была приоткрыта. Внутри было темно и тихо. На том месте, где он нашёл шкатулку, в пыли лежала высохшая ветка шиповника с одним-единственным увядшим цветком – белым, почти прозрачным. Андрей осторожно поставил хронометр на камень, рядом с цветком.
   – Прости, – прошептал он, не зная, к кому обращается – к тени Арсения, к самому времени или к этому месту, хранящему память. – Теперь ты не опоздал.
     Он вышел, не оглядываясь. А когда был уже у ворот, обернулся. Туман в глубине кладбища на мгновение рассеялся, и в последних лучах солнца ему показалось, что он видит две полупрозрачные фигуры – юношу и девушку, – медленно идущие по аллее навстречу друг другу. И слышится не тиканье, а тихий, чистый смех, похожий на звон хрусталя.
     Работа на участке была завершена досрочно. Андрей уволился из конторы и нашёл другую работу, подальше от старых камней. Он больше никогда не слышал голосов и не видел снов о балах и дуэлях. Но иногда, проходя мимо старых стен или заходя в полутёмные подворотни, он ловил лёгкий запах увядших лилий и чувствовал едва уловимый, теплый привкус чужой, но разделённой печали в воздухе. И он уже не спешил от него избавиться. Потому что понял: некоторые клады – это не золото, а отягощённые временем истории. И величайшая находка – не в том, чтобы забрать их с собой, а в том, чтобы, наконец, позволить им остаться там, где им и положено. В вечности.