Глава психбольница для мудреца. из романа интеллек

Глава : Психбольница для мудреца ( Из романа " Интеллект для идиота )
 
«Если тебя выписали из сумасшедшего дома, это ещё не значит, что тебя
вылечили. Просто ты стал как все»
Пауло Коэльо
 
Сцена № 1
 
Кто-то из пишущих людей сказал фразу: «Только в психбольнице, можно
встретить братьев по разуму». И мне представился случай лично проверить
данное утверждение на практике…
За окном в маленьком дворике цвели акации, и всё массивное здание,
обнесённое металлической кованной оградой – с большими, наглухо
закрытыми окнами, – производило впечатление ощетинившейся на весь
окружающий мир крепости. И предстояло какое-то время провести за
крепкими стенами, оставив здесь часть жизни.
Меня доставили сюда не по своей воле. Хотя, формально, с самыми
благородными целями: в стремлении поправить психическое здоровье и
вернуть в общество сограждан здоровым человеком. Хотя сразу оговорюсь:
«здоровым» – исключительно в их понимании.

– Здравствуйте! – поздоровался со мной мужчина в белом халате, сидящий в
квадрате белых стен в глубоком кресле, за гладким полированном столом,
где совсем ничего не находилось кроме массивной бронзовой настольной
лампы.
– Добрый день! – вежливо ответил я, но внутренне напрягся, так как от
будущего разговора зависело очень многое.
– Вы кто у нас будете? – снова спросил человек с приятной улыбкой и
поправил на носу большие чёрные очки, что очень хорошо шли к его седине

(выдавая в нём человека интеллигентного... да, к тому же, любящего во всём
порядок).

– Я кто?! – удивлённо переспросил я, и тут чуть не совершил первую
ошибку. Но не стал возмущаться, так как очкастый в белом халате каким-то
неведомым способом располагал к себе.
Мне вдруг невыносимо захотелось просто так рассказать этому приятному
человеку всю правду о себе. Поведать всё то, что мучило внутри. Как и то,
что со мной приключилась – почему вдруг, преодолевая огромные
превратности судьбы, оказался у него кабинете. Но усилием воли пришлось
запретил себе делать это, просто скромно ответив: «Игорь Петрович...
Маслов».

Нельзя верить человеку, которого видишь первый раз в жизни – даже если
первое впечатление о нём складывается очень приятное.
– Да, да... Так и есть, – закивал очкастый, всё также не вставая из-за стола. –
Сядьте вон в то кресло... Или на диван, куда вам будет удобно? Чтобы нам
спокойно пообщаться.

Я на минуту замешкался, но ощутив на себе внимательный взгля, быстро сел
в предложенное кресло. Оно действительно оказалось мягким и очень
удобным.
– Позвольте, я повторю вопрос. Знаю, что вы Игорь Петрович... Но кто вы на
самом деле?
Хоть очкастый и старался не смотреть мне прямо в глаза, я всё равно увидел
сквозь стекло очков, как немного расширились зрачки у моего собеседника в
белом халате. А, может, мне так просто показалось в тот момент? Сейчас я
уже и не уверен в правильности своих выводов.
Я попытался откинутся на спинку кресла. И, на всякий случай, сделал
непонимающее лицо.

– Простите, что вы имеете в виду?
– Ну-у, что-о вы! Думаю, всё-ё понимаете, – немного растягивая слова,
заговорил очкастый приятным голосом. – Вы поступили в нашу
психиатрическую больницу с диагнозом...
Тут он выдвинул ящик стола, вынул оттуда толстую папку, раскрыл её перед
собой и начал читать: «Так-с... Игорь Петрович Маслов, пятьдесят девятого
года рождения, город Москва. Ведущий научный Сотрудник НИИ
молекулярной физики. Поставленный диагноз – диссипативное расстройство
идентичности...».
Видя мой немой вопрос в глазах, тут же пояснил простыми словами: «Ну,
такое психическое заболевание, при котором у человека существуют две или
более отдельные личности, каждая с уникальными чертами».
Видя, что я никак не реагирую на его слова, продолжил.
– Одним словом, вы страдаете раздвоением личности. Потому я и хочу
узнать, с кем из великих физиков я сейчас общаюсь: с Эйнштейном или
Ландау?
– Если что, Ландау был математиком, – вежливо поправил я.

Наступила неловкая пауза …
– Простите, – буркнул я, чтобы разрядить обстановку. – А как ваше имя и
отчество?
Собеседник жеманно поправил красивые очки на носу.
– Профессор Парин... Владимир Михайлович. Но не тот великий профессор
Владимир Михайлович, что Бехтерев, – он довольно улыбнулся собственной
шутке.

Становилось очевидно: что-то не клеилось в его вопросах ко мне. Он никак
не мог подобрать «нужный ключик» к пониманию указанного в моей
врачебной карте диагноза.
Я первым нарушил молчание.

– Да... Хотел уточнить у вас... Моя история так называемой «болезни», она
действительно...
– А почему вы называете своё заболевание «так называемым»? – довольно
бесцеремонно прервал очкастый. И его зрачки снова расширились.
– Боюсь, всё равно не поверите, профессор. Кстати, Владимир Михайлович...
Раз мы одного, считайте, с вами возраста, можно, для краткости, буду
называть вас «профессором»? Не против?
– Да как вам будет угодно, – с готовностью отозвался очкастый. – Тем более
вы, согласно анкете, даже немного постарше.

Он мило закивал, улыбаясь одними губами.
– Кстати, интересно: вы же занимаетесь физикой?
– Да, только молекулярной физикой.
– А в чём, собственно, разница?
– Очень большая. Я занимаюсь, говоря простым языком, возможностью
физических тел перемещаться в пространстве и времени, игнорируя
физическую структуру.
– Очень интересно... И ближе к нам, психиатрам! Уже не раз от пациентов
слышал нечто подобное!
Губы очкастого расплылись в улыбке, и стало понятно, что данную тему
лучше в его присутствии не развивать.
Я решил конкретизировать тему нашего разговора.
– Меня госпитализировали в психиатрическую больницу, – начал я,
тщательно подбирая слова, – жена и взрослые дети. Причём, по решению
суда: мотивируя тем, что я серьёзно болен и опасен для окружающих.
– Да, знаю, – кивнул очкастый. – К вашему делу прилагается и справка, и
решение суда... А ещё, кстати, ваше согласие на госпитализацию.
– Ох, помню, что собственноручно подписал согласие. Ради того, чтобы не
вносить разлад в собственную семью, чтобы успокоить окружающих...
– Как так?

– А вот так, профессор. У нас очень большая квартира, в самом центре
Москвы. Можно сказать, прямо напротив Кремля. Она досталась мне от моих
родителей, известных генетиков. У них имелась жилая площадь и
лаборатория – в одной квартире, метражом более двести пятидесяти
квадратов.
– Да вы что? Неужели? – Руки очкастого наиграно взлетели вверх. –Так, так...
И получается, что вы оказались здесь из-за того, что коварные родственники
упрятали?
– С одной стороны, так... Хотя и не совсем так, – осторожно возразил я
очкастому, не поверив в его эмоциональную реакцию. – Они задумали
продать квартиру, а я заявил, что категорически против. Хотя жена из
личных доходов и оплачивала все налоги и коммунальные платежи.
– У вашей жены, насколько знаю, имеется собственная частная
косметическая клиника?
– Да, – удивлённо согласился я. – Она вам уже похвасталась? Она всегда
отличалась повышенной практичностью. Точнее сказать:
предприимчивостью. Захотела, чтобы мы продали нашу родительскую
квартиру за два с половиной миллиона долларов. И затем переехали в более
скромное жильё. А на вырученные деньги купили бы ещё две квартиры
нашим взрослым сыновьям.
– Ну, что сказать? Мне кажется, что ваша супруга – довольно практичная
женщина. Думающая не только о себе, но и о взрослых детях. Сыновья
женаты?
– Да, оба. И у каждого – по ребёнку.
– Вот видите... Тогда в чём у вас проблема?
– Я просто не хочу продавать квартиру!
– Почему, можно узнать?
– Ну, просто... Дорога память моих великих родителей-генетиков!

– Но, насколько знаю, генетика при советской власти находилась в загоне. И
все генетики подвергались репрессиям! – Очкастый откинулся на спинку
кресла и снова внимательно посмотрел на меня.
– Да, всё так... И родители одно время тоже имели неприятности. Но в конце
концов их миновала горькая участь, что постигла коллег. Так как находились
под личной защитой.... Ну, вы понимаете...

Здесь я многозначительно замолчал.
– Интересно... Но не понимаю... Под защитой кого находились ваши
родители? – не унимался очкастый.
– Под личной защитой самого товарища Сталина. По его личному
распоряжению и получили данную квартиру. Да ещё и разрешение
продолжать начатую работу. Хотя уже как бы секретно, исключительно в
домашних условиях. Но для них создали все условия для работы. И они,
насколько знаю, справились с поставленной перед ними задачей.
– Если не секрет: а в чём конкретно заключалась та задача.? – Лицо
очкастого замерло в ожидании ответа.

И я всё понял. Он ждал, что именно сейчас я произнесу вслух собственный
диагноз.
– Честно говоря, профессор, – понижая голос ответил я, – Даже и не знаю:
родители унесли данный секрет с собой в могилу. Единственное, о чём
информирован... Но опять – из их рассказов! Мол, Сталин лично несколько
раз приезжал к ним домой. И стул, на котором сидел у нас в доме, тоже
сохранился, как реликвия.

На данном месте рассказа очкастый разочарованно выдохнул.
– Да, конечно, всё очень интересно. И я бы даже сказал: вполне литературно!

Он снова задумался на минуту.

– Да, весьма странный случай, конечно, –  пробормотал он, как бы сам себе.
– Да нет ничего странного, – возразил я. – Пока будет идти курс лечения...
Судя по всему, минимум – полгода. Судя по диагнозу, что поставили по
настоянию супруги – никак не меньше... Так вот, она вполне успеет всё
обстряпать с продажей нашей квартиры. С помощью ушлых риелтеров. А
когда буду бегать по инстанциям – после того, как выйду отсюда – будут
везде показываться справки, что я официально числюсь психом! Вот и вся
хитрость, считаю, с записанным диагнозом. За два с половиной миллиона
долларов риелторы-бандюги могли бы меня и просто в подъезде убить. Но
супруга нашла более, так сказать, интеллигентный способ всё решить – через
психушку.
– Так зачем же вы сами согласие подписывали? Если у вас такие страсти-
мордасти в семье творятся?
– Но я же подписывал на обычное обследование, а не на госпитализацию.
Просто дети мои – изверги! – всё так хитро преподнесли. Как заботу о
любимом папочке. Вы понимаете?

Очкастый глубоко задумался.
– А, может, вы являетесь реинкарнацией академика Вавиловым? Думаю, что
не так же просто всё с вашими родителями приключилось? Вполне, вполне, –
он смотрел в надежде: может схвачусь, как глупая рыба, хоть за подобную
нехитрую наживку. И выдам себя.
– Что? – удивился я. – При чём тут Вавилов? Профессор, готов допустить,
что преданная вам история болезни точна... Но она говорит не обо мне
конкретно, а вообще об окружающем нас мире. Наполненном всякими
психопатами, вроде «чёрных риелторов» или моей жены... Да детей, за
которых мне невыразимо стыдно. Помню, где-то читал, что в психически
больном обществе здоровые всегда изгои…
– Да, да... Есть такое! – угодливо закивал очкастый. – Вы же один из этих
здоровых, кого мир не понимает? Ведь так?

Казалось, ещё минута – и он будет мне аплодировать. Но очкастый взял себя
в руки и внимательно посмотрел на меня сквозь толщу очков.
Ни один мускул не дрогнул на моём лице. И я понял, что собеседник
несколько «поплыл».  Великий профессор Парин, автор множества
учебников по психиатрии, поплыл – что хорошо читалось по его лицу.
И тут я решил нанести основной удар.
– Профессор, а вы обратили внимание, что моя жена – блондинка?
– Ну и что, что блондинка? Вообще, надо сказать, для своих сорока она
просто прекрасно выглядит.
– Ей уже за пятьдесят, профессор! Точнее – пятьдесят один... Вы, кстати,
заметили, на чём она приезжала к вам оформлять документы на мою
госпитализацию?
– Как на чём? – не понял очкастый.
– Какая марка машины?
– Ой, я и не обратил внимания.
– Она приезжала на новом «Лексусе» последней модели!
– Ну и что, что на «Лексусе», какой из того следует вывод?
– А вывод можете сделать сами. Зачем блондинке в прекрасной форме,
выглядящей гораздо моложе прожитых лет.... Да ещё с собственным
бизнесом, дорогущей квартирой и навороченным «Лексусом» – муж,
которому уже за семьдесят? И который препятствует в её «хотелках»? Вы
мою мысль улавливаете, профессор?
 
Очкастый откинулся ещё глубже в кресле, сложил пальцы лодочкой и начал
о чём-то размышлять, о чём говорили набухшие вены на его висках.
Он непроизвольно вспомнил свою бывшую жену, тоже блондинку. Как она
делила с ним через суд имущество, что покупалось исключительно на его
заработанные деньги – те, первые, от его частной практики в девяностые,
когда он часами выслушивал избалованных психопатов-наркоманов и всяких

сексуально свихнувшихся девиц. Но они платили деньги, а он просто
вынужден был часами копаться во всем этом вонючем дерьме.

Он вспомнил выражение наглых глаз жены, и как она – блондинка в дорогой
норковой шубе – отъезжала на их «Мерседесе», за рулём которого сидел её
любовник, молодой тренер из Weldless.
– От меня тоже когда-то ушла жена-блондинка, – тихим голосом произнёс
он. – И обобрала до нитки... Тоже...
Он закрыл глаза и на минуту ушёл в себя.

Он – профессор и опытный психиатр, с большим практическим опытом
работы – вполне мог допустить любые варианты течения заболеваний. И
любые проявления психических аномалий.
Но тут его самолюбие оказалось ущемлено: очевидно, стал понимать, что
снова попал в ситуацию, где им умело манипулируют. А напротив него
находится обыкновенная жертва данной манипуляции. Но самое обидное во
всей истории – его держали за болвана! За простачка, которому отводилась
практически никчёмная роль: просто поставить подпись под диагнозом,
которого в действительности не существует.
«Ну, ещё посмотрим! Мои услуги обойдутся гораздо дороже, чем
предполагаете! Ещё не раз пожалеете, что связались!» – мелькнула злая
мысль у профессора.

Но очкастый встал и лишь радушно развёл руками, лучезарно улыбаясь.
– Вы абсолютно здоровы! Игорь Петрович, в услугах нашего учреждения вы
не нуждаетесь.
– Точно, профессор? Вы уверены?
– Абсолютно точно!

Профессор встал из-за стола и протянул для прощания ладонь.

Я тоже встал и пожал её, тёплую и мягкую. Как, впрочем, и весь его облик,
вселяющий в душу спокойствие...

И тут двери его кабинета распахнулись и на пороге словно из-под земли
выросли два огромного роста детины – в белых халатах. И почему-то в
больничных масках, которые до половины скрывали их лица оставляя
видимыми только холодные злые, как у бультерьеров, глаза – которым всё
равно, какую конечность перекусить в данную секунду жертве…
Я попытался сопротивляться, с мольбой глядя на доктора в белом халате и
больших очках, но тот лишь ласково улыбался – глядя, как жёстко меня
скручивали санитары.
– В палату номер четырнадцать, блок «А», – сказал он приятным баритоном.
– Рядом с Наполеоном, что в пятнадцатой... И Трампом, который в
шестнадцатой.

И тогда я всё понял, всё. Как оно всё происходит в мире на самом деле... И
почему от этого урода в своё время ушла его жена-блондинка…