Наташкина судьба

Наташка — моя соседка по комнате в рабочем общежитии. Чёрные влажные глаза, как блестящая от росы смородина, крупные тёмные кудри, непослушно разметавшиеся по плечам, точёный профиль, вся она — страсть и порыв. Если бы я была художником, обязательно написала бы картину «Царица Наталья» или что-нибудь в этом духе. Подружка похожа на цыганку породистых кровей, хотя фамилия у неё обычная русская, очень подходящая к выразительным живым глазам, — Смородинова.

— Наташ, дай денежку, — слышится нудный голос под окном.

Это Наташкин отец-алкаш. Он передвигается, ловко уместив испитое худое тело на кургузой дощечке, отталкиваясь от земли руками. Лет десять назад отмороженные по пьянке ноги ампутировали выше колен, но самое ценное сохранилось. У Наташки 12 братьев и сестёр, её отец с матерью давно лишены родительских прав, но ничуть не переживают по этому поводу: несмотря на увечье, во всю радуются жизни и исправно плодят на свет божий детей, поправляя пошатнувшуюся демографию страны. Наташка — старшая в семье, потому ей приходится отдуваться за всю ораву. Папаша вызнал, где живёт и работает дочь, и постоянно требует родительский «налог».

— Я ведь тебя, доченька, родил, ты должна мне теперь помогать, видишь, какой я увечный, пожалеть надо, — канючит доходяга в старом засаленном пиджаке.

— Лучше бы не рожал, — сквозь зубы цедит Наташка и со злостью кричит вниз, — проваливай отсюда, не позорь меня.

— А ты дай на бутылку, я и уйду, — просяще скулит с асфальта мужичонок-обрубок.

— Лучше отдай, Наташ, — советую я, — ведь не даст поспать, а завтра рано на работу.

— Подавись, мучитель, — Наташка в сердцах швыряет деньги, завернутые в солонку.

«Манна небесная» глухо шлёпается на мокрую траву.

— Спасибо, дочка, а мы с матерью опять ждём прибавления.

— Никакая я тебе не дочка, я в детдоме выросла, — возмущается Наташка, шмыгая хорошеньким носиком, — когда ты только запьёшься и сдохнешь!

— Не скоро ещё, доченька, — успокаивает папаша, щеря в беззубой улыбке рот.

Все Наташкины сёстры и братья, как и она сама, выросли в детских домах. Все больные, и потому перспективы быть усыновлёнными у них ничтожны. У десятилетнего Ромки порок сердца. Повезло лишь последней из сестёр — новорождённую Олимпиаду удочерили врачи, принимавшие роды у забулдыги-матери, и тут же выехали за пределы области. О её судьбе Наташка ничего не знает, но надеется, что хоть у одной из них будет счастливый семейный очаг, а не скитания по детдомам и общежитиям.

Сама Наташка, пока выросла, сменила несколько детских домов. Немногочисленные фотографии дают понять, как жилось их обитателям в захолустном убогом селе. На одном из снимков — кудрявая черноглазая девчушка позирует в кедах на снегу, на ней застиранное ситцевое платье и рваная кофта. Рядом в такой же потрёпанной одежонке девчонка в резиновых сапогах.

— Почему зимой в кедах? — недоумеваю я.

— Так резиновых сапог на всех не хватало.

— А валенки или ботинки на меху, — вспоминаю я свои мягонькие валенки-самовалки, подшитые папой.

— Такого нам отродясь не давали.

— Наверное, от кед да резины твоя хвороба, — предполагаю я.

Наташка болеет уже не первый год, и дела её всё хуже и хуже. Но она грешит не на босоногое детство, а на свою профессию. Наташка работает на заводе токарем. В цехе, ворота которого раскрыты настежь зимой и осенью, всю смену гуляют сквозняки, простудиться тут пара пустяков. Сквозняки и считает подружка виновниками болезни. От постоянной работы стоя ноги её и прежде время от времени отекали и распухали. А однажды после больничного отёки хотя и спали, но ходить, как раньше, девушка уже не могла, вышла на работу, а стоять толком не может.

— Началась атрофия мышц, — вспоминает начало недуга Наташка и без запинки выговаривает мудрёное название болезни. — Перевели на лёгкую работу в кабинет бумажки перекладывать, а болезнь уже перекинулась на руки. Устают сильно и едва поднимаются.

Наташка очень любит гулять по городу со мной. Конечно, гулять — сильно сказано, потому что ходит она, с трудом передвигая ноги, а стоять на месте без посторонней помощи или опоры вовсе не в состоянии, переступает с ноги на ногу как стреноженный конь. А всё туда же — глазки строит парням, хотя они от неё, как от чумной, шарахаются.

По выходным два раза в месяц соседка забирает на побывку девятилетнюю сестрёнку Танюшку из детского интерната, остальные ребятишки разбросаны по детским домам области. Наташка потчует черноглазую смазливую куколку сладостями и фруктами и водит в кино. Правда, ночевать не оставляет и перед тем, как отвести обратно в интернат, тщательно обыскивает.

— Так и норовит что-нибудь стянуть, — ловит мой вопросительный взгляд Наташка, — сколько ни учи, что брать чужое нехорошо, детдомовских не перевоспитаешь. Видишь, где твоя брошка, — извлекает она из Таниного кармашка простенькую безделушку в виде виноградной кисти.

— Бери, Танюш, на память, я себе другую куплю, — без сожаления прощаюсь я с брошкой, пусть похвастается в детдоме перед подружками.

— Нечего баловать, завтра у тебя деньги стащит, — комментирует старшая сестра, выкладывая украшение на стол.

Но я всё же сую в обветренные Танюшкины ручонки изумрудную ветвь. Мне ни к чему, а девчонке радость.

Однажды Наташку от завода отправили лечиться на курорт. На Кавказе у неё такая любовь случилась, похлеще бразильских сериалов. Болезнь тогда только начиналась, а её гордой величественной походке позавидовала бы любая топ-модель. У них-то что, одни кости, обтянутые кожей, а у Наташки всё при ней — и грудь, и фигура, и ножки. Вот ножки-то и свели с ума красивого горца Гиви.

Нашептал орёл ласковых слов девушке, каких она за свои неполные 20 лет отродясь не слыхала, наобещал златые горы выше Казбека, дуреха уши и развесила. Посулил, как водится, жениться и увезти из общежития в белом платье и белой фате на белой «Волге». Полечилась Наташка сказочно — привезла с курорта праздничное настроение, радужные надежды на свой будущий дом и семью и зародившуюся под сердцем жизнь.

— Моя дочка была самая прекрасная на свете, — плачет Наташка, целуя чёрно-белую фотографию.

На ней в маленьком гробике чудесная малышка, возле неё убитая горем, по-старушечьи сгорбленная Наташка в чёрном платке.

— Кристиночка моя, такое имя я ей придумала, — гордится подружка собой. — Какие у неё глазищи огромные, какая умненькая, всё понимала, уже пробовала ходить ножками. В восемь месяцев схоронила я кровинушку. Умерла от отёка лёгких. Врачи утешали, мол, слава Богу, что рано отмучилась, всё равно не жилец была.

— Наташа, доченька, это твой папа, — знакомый нудный голос под окном.

— Я уж к врачам ходила, — вздрогнув, переходит Наташка от горестной темы к безрадостному настоящему, — просила перевязать матери трубы, чтобы больше не рожала. Плодят на свет одних калек да больных, сами не живут, и нам жить не дают, только нервы мотают.

* * *



Прожили мы с Наташкой Смородиновой недолго. Вскоре я поступила в университет и перебралась в студенческое общежитие на другом конце города. О судьбе черноглазой соседки ничего не знаю. Случайно от знакомой по рабочему общежитию узнала, что отец Наташкин наконец-то по пьянке замёрз, и теперь никто не клянчит у неё деньги. Видно, господь услышал женские мольбы и прибрал пропащего. Сколько судьба отпустила самой Наташе, не ведаю, но до сих пор нет-нет да промелькнёт в памяти красавица-инвалидка, наказанная собственными родителями.

Июль 2005 г.