Мечта

Посвящается Максу.
Лучшему вратарю которого я видел в живую.
 
Д. Сытин «МЕЧТА»

Глава 1.

Мечта — это странная штука. Она живет где-то между рёбрами, под левой грудной клеткой, там, где ноет после долгой пробежки. Она не бывает громкой. Чаще всего это тихий, навязчивый шёпот, который слышен лишь в редкие секунды затишья: когда заканчивается смена, когда гаснет экран монитора после очередного матча в ФИФА, когда сигаретный дым с балкона четвёртого этажа растворяется в таганрогской мгле. Мечта не обещает тебе славы. Она просто шепчет: «А что, если?..» И самое опасное — начать ей верить. Потому что если однажды ты сделаешь этот шаг, ответив на её шёпот, назад дороги уже не будет. Она поведёт тебя. И неизвестно, куда.

Максим Волошин знал этот шёпот слишком хорошо. Он слышал его двадцать восемь лет. Сперва — на школьном поле, залитом осенней грязью, когда мяч, пущенный с размаху одноклассником, больно отбивался о ладони, в дешевых рваных перчатках. Потом — в институтском спортзале, пахнущем потом и пылью, где он стоял на воротах, а забитые студенты орали что-то про «таганрогского Касильяса». И теперь — каждый вечер, сидя в старой «трешке» на Мичурина, глядя на экран телевизора в очередной трансляции футбольного матча.

Мечта пахла домашней лапшой, пылью с балкона и едким запахом с «ТагМета», который въелся в кожу и волосы, как клеймо. Он был стажёром-инженером. Недавно закончил заочно радиотехнический, получил диплом, который теперь пылился на той же полке, что и его детские кубки за школьные турниры. Работа — это чёрные схемы, гул станков, вечная металлическая стружка в ботинках. Жизнь — это мама, вечно переживающая, что он не ест нормально; друг Дэн, фельдшер скорой, с которым можно было пропустить пару банок дешёвого пива на лавочке у моря; и футбол. Всегда футбол.

Футбол виртуальный — где его «Барселона» и «Зенит» творили чудеса на экране компьютера, купленного в кредит. И футбол реальный — тот, что остался в прошлом, в воспоминаниях о студенческих матчах, о хрусте в суставах после удачного сейва, о хлопке по плечу от товарищей: «Максимельяно, ты стена!»

Его внешность — смуглая кожа, тёмные, почти чёрные волосы, большие карие глаза — всегда выделяла его в Таганроге. «То ли турок, то ли мексиканец», — шутили соседи. Мама отмахивалась: «Просто красивый». Он и сам не знал, откуда такие гены. Будто сама судьба намекала, что место его — где-то под жарким солнцем, на огромном стадионе, а не в цеху у раскалённой печи.

И вот однажды, обычным скучным днём, шёпот мечты вдруг обрёл голос. Не поэтический, а сиплый, пропитанный махоркой и заводской пылью.

— Волошин! — крикнул прораб, просовывая голову в дверь кабинета. — Ты вроде в футбол играл?
— В школе, в радике… — пробормотал Макс, отрываясь от чертежа.
— Нашего вратаря скрутило. Спина, что ли. Завтра матч за выход из группы. Ты — в запас. Что б как штык.

Это было не предложение. Это был приказ. Как выйти на сверхурочную смену. Макс только кивнул. Внутри что-то ёкнуло. Не радость — тревога. А что, если?..

На следующий день он стоял на краю убогого поля где-то на окраине. Пахло бензином и скошенной травой. Болельщиков — человек двадцать, в основном свои же с завода. Основной вратарь, здоровенный детина по имени Виталик, похлопал его по плечу: «Расслабься, братан, просто постой, погрейся. Сегодня не твой день - я поработаю».

Но день оказался именно его. На пятнадцатой минуте Виталик, выбивая опасный мяч, с разбегу врезался головой в штангу. Звук был глухой, кошмарный. Тишина на секунду, потом стоны. Виталик унесли с поля — в сознании, но с мутными глазами и окровавленным лбом.

Тренер, краснолицый мужик в спортивке «ТагМета», обвёл взглядом лавку. Взгляд упал на Максима.
— Ну что, красавчик, выходи. Только не позорься.

Макс вышел. Старые вратарские перчатки, одолженные у того же Виталика, болтались на руках. Ноги ватные. Адреналин ударил в виски. Он посмотрел на ворота — ржавые, чуть покосившиеся. На поле — чужие, злые лица соперников, которые уже чувствовали лёгкую добычу.

Игра пошла. «ТагМет» оборонялся. Атака следовала за атакой. И вот — первый пенальти. Грубая игра в штрафной. Судья безжалостно указал на точку.

Тишина. Макс подошёл к линии ворот. Ноги перестали дрожать. В голове пронеслось: «В ФИФА вратарь всегда  прыгает влево, когда правша бьёт… Но это не ФИФА. Это сейчас». Он посмотрел на бьющего — здоровый парень, уже готовый праздновать. И в глазах его мелькнуло что-то… самоуверенное. Взгляд скользнул вправо от Макса. На долю секунды.

Мяч полетел в правый угол. Тот, куда смотрел бьющий. Макс рванулся. Рефлекс? Удача? Он почувствовал удар мяча о перчатки, прижал его к земле. Крики. Невероятные крики.

Через десять минут — второй пенальти. Та же история. Тот же взгляд. Тот же бросок. Тот же сейв.

Когда судьба свистнул в финальный свисток, счёт был 0:0. Сухая ничья. Команда выжила в турнире. К Максу бежали, его хлопали по спине, трясли за руку. Он стоял, чувствуя дрожь во всём теле. Не от страха. От чего-то другого. От щемящего, пронзительного чувства, что шёпот внутри него только что крикнул во весь голос. И его услышали.

В раздевалке, пока он отмокал под душем, стирая с себя грязь поля и запах страха, он думал об одном. Мечта ведёт. Но она никогда не говорит, какая цена ждёт впереди.

Глава 2.

Следующая неделя прошла в странном, дурманящем тумане. На заводе теперь на него смотрели иначе. Не как на тихого стажёра из радиотехнического отдела, а как на «того самого вратаря». Прохожие в цеху хлопали по плечу: «Держал, Максик! Держал, молодец!» Начальник участка, суровый дядька с лицом, высеченным из таганрогского известняка, вручая расчётку, пробурчал: «Ладно, гуляй, герой. Только чтоб работа не страдала».

Работа не страдала. Она стала фоном, автоматическим движением рук и мыслей, в то время как голова целиком была там, на зелёном прямоугольнике поля. Не на том убогом, где он дебютировал, а на том, что ждало впереди. Турнир заводских команд внезапно обрёл для Макса смысл Вселенной.

Он стал основным вратарём. Виталик выписался, но тренер, мужик по имени Геннадий Степаныч (бывший армейский футболист с коленкой, собранной на болтах), посмотрел на Макса оценивающе и вынес вердикт: «Пока наша стена — Волошин. Виталь, отдышись, запас».

Макс чувствовал себя самозванцем. Удача, один разовая вспышка — такое бывает. Но внутри тихо шелестело иное: а что, если это не удача? Что если это… оно? То самое чувство, когда мяч летит, а ты уже знаешь, куда он прилетит. Когда шум трибун (пусть даже в виде трёх десятков мужиков в рабочих спецовках) не давит, а обручем собирает твоё внимание в единую, жгучую точку.

Второй матч был против команды судоремонтного завода. Парни с верфи — крепкие, грубые, играли в силовой футбол. Их главный нападающий, здоровенный бородач, прорывался один на один уже на 7-й минуте. Макс увидел только его глаза, узкие, сосредоточенные, и траекторию его разбега. В ФИФА в такой ситуации обычно били в дальний угол. Бородач рванул, замахнулся… и неожиданно пробил низом, в ближний. Рефлекс сработал раньше мысли. Нога Макса, будто сама собой, выстрелила в сторону. Щиток встретил мяч с глухим, влажным стуком. Отбил. Не зафиксировал, но отбил. Свист. Вынос защитника. Макс встал, отряхивая грязь с колена. Сердце колотилось где-то в горле. Он поймал взгляд бородача — в нём было искреннее изумление. «Не повезло», — вероятно, подумал тот. Но Макс уже знал. Это не невезение.

Игра закончилась 1:0. Снова «сухой» матч для Макса. В раздевалке было шумно. Геннадий Степаныч хрипел: «Молодца, Волошин! Но работу ногами подкачал, распределение — дерьмо!». Макс только кивал, с наслаждением чувствуя приятную ломоту во всём теле. Это была хорошая усталость. Усталость от дела.

Третий матч — четвертьфинал. Соперник сильнее, техничнее. Игра шла на чужом поле, в районе, который в Таганроге слыл не самым дружелюбным. Их болельщики, человек пятьдесят, орали нечто малоприятное. Давление нарастало. «ТагМет» откровенно играл от обороны. Макс парировал удар за ударом. Руки уже горели, каждая кость отзывалась болью. За десять минут до конца — стандарт: подача с фланга, куча тел в штрафной, сумбур, и мяч после рикошета неожиданно падает к ногам соперника в двух метрах от ворот. Удар с полуповорота. Макс даже не видел мяч. Он видел лишь движение бьющего, напряжение мышц спины, и инстинктивно рухнул в ту точку, куда, по всем законам физики и футбола, мяч обязан был прилететь. Он прилетел. Грудь Макса приняла удар. Воздух вышел из лёгких со стоном. Но мяч остался в руках. Он прижал его к земле, ощущая, как бьётся его собственное сердце сквозь кожу, перчатки и покрышку. Свисток. Фол на нём. Но мяч его.

И снова 0:0. Серия пенальти. Адреналин такой, что мир терял краски, оставались только белая точка одиннадцатиметровой отметки и силуэт бьющего. Первый — мимо. Второй — Макс взял, угадав направление. Третий — взял снова, уже не угадывая, а чувствуя. Когда он отбил третий удар, крики с трибун слились в один оглушительный рёв. Свои выбежали на поле, его качали. Геннадий Степаныч, не скрывая ухмылки, сказал: «Ну ты и чудище, Волох. С такими нам и до финала дойти».

Они дошли. Турнир для «ТагМета» превратился в эпичную сагу об обороне и героическом вратаре. Газета «Таганрогская правда» написала заметку: «Инженер по призванию, вратарь от Бога». Мама вырезала статью и положила в семейный альбом, рядом с его детскими фотографиями. Дэн, приезжая после суточного дежурства на скорой, хохотал: «Слушай, я твои хайлайты на ютубе смотрю! Там уже монтаж под драматическую музыку! Тебя «Стеной» кличут!»

Макс отмахивался, но внутри расправлял плечи. Шёпот стал голосом. Голос — гулом трибун. А гул — смыслом. Он ловил себя на мысли, что в цеху, слушая монотонный гул станков, он мысленно отрабатывает позицию на выходе из ворот. Что засыпая, он повторял : «Ноги согнуты, вес на передней части стопы, взгляд на мяче…»

Финальный матч был против команды порта. Сильные, выносливые ребята, пахнущие морем и соляркой. Игра выдалась на редкость равной. Основное время — 0:0. Дополнительное — 0:0. Снова серия пенальти. К этому моменту за Максом уже была слава «ловца одиннадцатиметровых». Соперники нервничали. Первый удар — выше перекладины. Второй — Макс парировал. Когда он отбил третий пенальти, обеспечив победу «ТагМету», ему показалось, что он слышит этот рёв даже сквозь плотную пелену собственной усталости и эйфории. Его подняли на руки. Над стадионом (пусть и маленьким) гремело: «ВО-ЛО-ШИН! ВО-ЛО-ШИН!»

Он стоял на пьедестале, держа в руках дешёвый стеклянный кубок, который блестел в лучах заходящего таганрогского солнца. Медаль на шее отдавала холодком металла. Фотографы щёлкали камерами. Он улыбался — широко, искренне, по-дурацки. В этот момент он не думал ни о заводе, ни о чертежах, ни о  компьютерных играх. Он думал только о том, что шёпот привёл его сюда. И это было самое прекрасное место на свете.

Глава 3.

Банкет устроили в столовой завода, но её преобразили до неузнаваемости. Сдвинули столы, застелили их клеёнкой под белую скатерть, принесли колонки, из которых лился шансон и попса. На столе — горы салатов «Оливье» и «Селедка под шубой», жареная курица, котлеты, водка, пиво, шампанское «СантеСтефано» из ближайшего "К&Б". Пахло майонезом, табаком и радостью.

Максим был в центре внимания. К нему подходили, жали руку, наливали. «За Стену!» — «Да ладно, ребята…» — отнекивался он, но выпивал. Тепло разливалось по телу, смывая остатки напряжения. Геннадий Степаныч, уже изрядно хмельной, обнял его за плечи, и его дыхание, густо сдобренное водкой и чесноком, обожгло щёку:
— Слушай, парень… У тебя дар. Я таких за всю жизнь — по пальцам. Рефлексы… Интуиция… Это не научишь. Это даётся. Не закапывай талант, понял?
— Куда ж я его закопаю, Геннадий Степаныч, — смущённо усмехнулся Макс.
— А хз! На заводе сгниешь. Надо… куда-то двигать. — Тренер махнул рукой, словно отгоняя мошкару, и пошёл к столу за добавкой.

Макс отдышался у открытой форточки. Прохладный вечерний воздух пах морем и акацией. Гул веселья оставался за спиной. Он чувствовал себя странно: и своим, и чужим одновременно. Героем вечера, но всё тем же Максом из трешки на Мичурина.

Именно в этот момент к нему подошёл Он.

Мужчина лет пятидесяти, с идеально голым, блестящим под люминесцентными лампами черепом. Лицо — не таганрогское. Слишком спокойное, вылепленное не ветром и солью, а какими-то другими, мягкими руками. Дорогая, но не кричащая рубашка, тёмные брюки. Он подошёл бесшумно, словно возник из дыма сигарет.
— Максим? — голос был негромкий, низкий, без намёка на местный говор.
— Я…
— Поздравляю с победой. Блестяще стоял. Вся серия.
— Спасибо, — Макс кивнул, насторожившись.
— Меня зовут Алексей Петрович. — Мужчина не протянул руку, лишь оценивающе скользнул взглядом по Максу, от грязных кроссовок до усталого, но сияющего лица. — Я наблюдал за всем турниром. За тобой — особенно.
Макс молчал, не зная, что сказать.
— Скажи, ты же не всерьёз планируешь всю жизнь тут, на «ТагМете»? — Алексей Петрович мягко, без издёвки, кивнул в сторону гогочущих коллег Макса.
— Работа нормальная, — защитился Макс, но звучало это бледно.
— Работа — да. Для инженера. Но ты же не инженер. Ты — вратарь. Я это вижу. Они, — он кивнул на празднующих, — тоже видят, но им достаточно своего заводика и кубка. А тебе?

Макс почувствовал, как внутри что-то ёкнуло — не от радости, а от тревоги. От того, что кто-то говорит вслух его самые потаённые, стыдные мысли.
— Я что? — спросил он глупо.
— Мы открываем клуб. «Форте». Серьёзный проект. Не заводская самодеятельность. Цель — Второй дивизион. Потом — Первый. Нужны свои герои. Свои лица. С нуля. — Алексей Петрович сделал паузу, давая словам осесть. — Мы тебя хотим. Первым вратарём. На зарплату, о которой ты здесь и не мечтал. С профессиональным тренером. Со стадионом. Со зрителями.

Мир вокруг Макса — гул голосов, запах еды, смех — вдруг отдалился, стал плоским, как фон в театре. Остался только этот лысый человек с тихим голосом, который предлагал ему билет в другую жизнь. Ту самую, о которой шёпот в груди.
— Вы… шутите? — выдавил Макс.
— Я не шучу на такие темы, — лицо Алексея Петровича оставалось невозмутимым. — Твой природный талант, твоя харизма, твоя история — «заводской инженер-самородок» — это идеально. Народу это зайдёт. Городу это нужно. Ты нужен.

«Форте». Профессиональный клуб. Зарплата. Тренировки каждый день. Не после смены, а вместо неё. Это же…
— Мечта, — прошептал Макс сам того не замечая.
Алексей Петрович усмехнулся впервые. Улыбка не добралась до его глаз.
— Можно и так сказать. Мы делаем мечты реальностью. Для города. Для тебя. Думай. — Он достал из кармана брюк тонкий, матовый визитник, вынул карточку. Не глянцевую, а простую, белую, с тёмным тиснением: «Алексей Петрович. ФК «Форте». И номер телефона. — Позвонишь через неделю. Дашь ответ.

Он положил карточку Максу в ладонь, слегка сжал её своей прохладной, сухой рукой.
— И, Максим… Поздравляю ещё раз. Ты сегодня был великолепен.

И так же бесшумно, как появился, он растворился в толпе, вышел в дверь и скрылся в таганрогских сумерках.

Макс стоял, сжимая в потной ладони хрупкий прямоугольник картона. Шум банкета ворвался обратно, оглушительный и вдруг совершенно пустой. Он обернулся. Видел смеющиеся лица товарищей, пьяного Геннадия Степаныча, поющего что-то похабное. Видел дешёвые гирлянды над столом. Видел свой кубок, уже слегка запотевший от пальцев.

И видел дверь, в которую только что вышел человек, принесший ему ключ от другой двери. Той, что вела прочь от всего этого. От уюта, от понятности, от жизни, где всё предсказуемо. В мир, где всё будет зависеть только от него, от его рук, его рефлексов, его нервов.

Дэн, заметив его замершим у стены, подошёл, покачиваясь.
— Чего встал, чемпион? Иди, выпьем ещё за… А у тебя чего лицо такое? Вроде не били тебя сегодня.
Макс медленно разжал ладонь. Показал карточку.
— Что это?
— Приглашение, — сказал Макс, и голос его звучал чуждо даже для него самого. — В профессиональный футбол.

Дэн присвистнул, протёр глаза, прочитал.
— Брат… Это ж… Это ж ****ец как круто! — Он схватил Макса в охапку, стал трясти. — Ты понял?! Ты вырвался! Из этой дыры! Ты будешь играть за реальный клуб!

Макс позволил себя трясти, глядя через плечо друга на праздник, который вдруг стал похож на яркую, но уже ненужную открытку. Он вырвался? Или его выдернули? Шёпот стал голосом, голос — предложением. И теперь ему нужно было дать ответ.

Всю дорогу домой, в дешёвом такси, он молча смотрел в тёмное окно, на мелькающие огни родного, внезапно ставшего тесным города. Карточка жгла карман его куртки. Мама, когда он вернулся, уже спала. Он сел на кухне, достал визитку, положил на стол. Рядом поставил свой заводской кубок.

Два символа. Две жизни.

Он просидел так долго, до рассвета. А когда первые лучи ударили в стекло, высветив пыль в воздухе, он уже знал ответ. Страх был. Огромный, леденящий страх перед неизвестностью, перед возможным провалом, перед насмешками. Но под ним, глубже, жарче, пульсировало другое. То самое «а что, если?..». Оно уже не шептало. Оно кричало.

Он взял телефон. Через неделю, как и было сказано, он набрал номер. И сказал одно слово:
— Согласен.

Это «согласен» отозвалось эхом в его пустой кухне. Оно было тихим, но оно перечеркнуло всё, что было до него. Оно было ключом. Оно было первой ступенькой. Оно вело наверх, к свету славы, о которой он и правда не смел мечтать.


Глава 4.

Неделя между «согласен» по телефону и фактическим отъездом пролетела как один сплошной, сюрреалистический день. Казалось, сама реальность трещала по швам, пытаясь вместить новое положение вещей.

На заводе он написал заявление по собственному желанию. Начальник цеха, тот самый суровый дядька, долго молча смотрел на бумагу, потом на Макса.
— Футбол, значит, — произнёс он неодобрительно. — Игрушки. А специальность? Диплом? В топку?
— Я… я не навсегда, — глупо пробормотал Макс, чувствуя себя предателем.
— Навсегда, не навсегда… — начальник махнул рукой, взял ручку и с размаху, так что клякса брызнула, начеркал «Уволить». — Иди. Только смотри… Там, где играют, по головам не гладят. Сломаешься — назад не бежи. Место уже другим займут.

Мама плакала. Молча, вытирая ладонью слёзы, которые текли не переставая, пока она складывала его вещи в старенький чемодан на колёсиках.
— Мам, ну что ты, — растерянно говорил Макс, обнимая её родные, трясущиеся плечи. — Это же круто. Зарплата в пять раз больше. Квартиру новую, может, в ипотеку . Тебя туда…
— Я тут, — перебила она, уткнувшись лицом в его плечо. — Я тут привыкла. Ты… ты там не пропади, сынок. Ты же хороший, тихий… А там, наверное, все хитрые, злые. Деньги, слава… Это портит.
— Меня не испортят, — пообещал он, и сам верил в это.

Дэн устроил «проводы» на балконе, с чипсами и пивом .
— Представляю, — говорил Дэн, делая глоток, — через год включаю телевизор, а там — матч. И комментатор орет: «Ворота „Зенита“ защищает восходящая звезда российского футбола Максим Волошин!» А я всем в скорой буду: «Да я этого парня в хлам убухивал на лавочке у моря!»
Они смеялись, но смех был немного грустным. Пропасть между ними, которую раньше не замечали, уже зияла. Дэн оставался здесь, со своими дежурствами, вызовами к бабушкам с давлением и пьяным мужикам. Макс улетал в другую галактику.
— Главное — не зазнавайся, — сказал на прощание Дэн, уже серьёзно. — А если что, звони. Всегда подскажу, как с бодуна лечиться.
***
Контракт подписывали в неприметном офисе в центре Таганрога, в здании, которое Макс раньше и замечал-то мимоходом. Алексей Петрович был деловит и краток. Цифры в договоре действительно кружили голову. Гонорары за победы, надбавки за «сухие» матчи, штрафы за нарушения режима… Последний пункт Макс прочёл особенно внимательно. «Курение, употребление алкоголя и иные действия, наносящие вред профессиональной форме, строжайше запрещены». Он мысленно попрощался с сигаретами на балконе и пятничным пивом с Дэном. Это была цена. Первая из многих.

Ему выдали предоплату — пачку хрустящих купюр. Он положил их перед мамой на кухонный стол. Она снова заплакала.

На следующий день за ним приехала машина — не «мерседес», но и не жигули. Приличная иномарка. Шофёр, угрюмый мужик, помог закинуть чемодан в багажник. Проезжая мимо завода «ТагМет», Макс увидел знакомые трубы, кирпичные корпуса, забор. Сердце сжалось. Он отвернулся.

Новая жизнь встретила его запахом свежей краски и бетона. «Форте» базировался на месте старого стадиона «Торпедо», на территории строящегося спортивного комплекса. Пока что это было футбольное поле с искусственным покрытием хорошего уровня, временная модульная раздевалка-бытовка и двухэтажное административное здание, больше похожее на сарай. Но везде кипела работа: доделывали трибуны на несколько сотен мест, монтировали освещение, катали газон.

Его поселили в комнате в том же административном здании. Чисто, аскетично: кровать, стол, шкаф, маленький холодильник. Вид из окна — на поле и бескрайнее, унылое поле за забором. Никакого гламура. Это было не пафосное пристанище звёзд, а казарма для новобранцев.

Первая встреча с командой. Ребята были разного возраста и калибра. Бывшие игроки низших лиг, молодёжь из академий, пара «крепких середнячков» с опытом. На него смотрели с любопытством, смешанным с недоверием. «Тот самый, с завода? Слухами земля полнится». Представились наспех. Чувствовалось — коллектив сырой, связи нет. Каждый сам за себя.

А потом пришёл ОН.

Тренер. Саныч.

Он вошёл в раздевалку неспешно, словно осматривая владения. Невысокий, коренастый, с лицом, изборождённым морщинами и прожилками, похожими на карту боевых действий. Седые щетинистые волосы, пронзительные, бледно-серые глаза, которые видели насквозь. На нём был потрёпанный тренировочный костюм «Спартака» образца девяностых.
— Так, — его голос был негромким, хриплым от многолетнего крика и, возможно, водки. — Кто тут у нас новенький? А, — взгляд упал на Макса. — Волошин. Заводской Кассильяс. Чудо-юдо. Ну-ка, встань.

Макс встал, чувствуя, как под взглядом Саныча ему хочется съёжиться.
— Подходил, смотрел, как ты в своём заводском турике скачешь, — продолжал тренер, медленно обходя Макса по кругу, как покупатель лошадь на рынке. — Руки недурные. Реакция есть. А вот голова… — Он резко щёлкнул пальцами перед самым лицом Макса. — Голова, парень, у тебя пока что для радиосхем. На футбол не перенастроилась. Бегаешь как угорелый, позицию ловить не умеешь, с защитой не разговариваешь. Играешь в своё удовольствие. Так?

Макс молчал. Было нечего сказать.
— Здесь, сынок, удовольствие заканчивается, — Саныч остановился перед ним. — Здесь начинается работа. Каторжная. Каждый день. Будешь рвать жопу. Будешь ненавидеть это поле, этот мяч и особенно — мой голос. Потому что я буду орать на тебя так, что уши в трубочку свернутся. Буду матом кроить. Буду выжимать из тебя все соки, чтобы из самородка-недотёпы сделать вратаря. Потому что талант — это десять процентов. Остальное — пот, боль и голова на плечах. Всё понял?
— Так точно, — выдавил Макс.
— «Так точно»? — Саныч усмехнулся, обнажив жёлтые зубы. — Армия уже? Ладно. С сегодняшнего дня для тебя есть три вещи: тренировка, сон и еда по расписанию. Сигареты — выбросил? Выброси. Алкоголь — даже не думай. Девки подождут. Твоя девка теперь — вот эта штрафная площадка. Понял меня, красавчик?
— Понял!
— Вот и славно. — Саныч повернулся ко всем. — Для всех остальных новость: этот пацан — наш основной вратарь. Пока. Потому что других у меня для вас нет. И если кто-то думает, что ему тут место подарят, ошибается. Будите бороться за него как собаки. А ты, Волошин, — он обернулся, — если расслабишься, твоё место займёт любой другой. Добро пожаловать в профессиональный футбол, детка. Он тебя сожрёт и не поперхнётся.

Первая тренировка была адом. Не физически — нагрузки в заводской команде тоже были немалые. Ад был психологический. Саныч не умолкал ни на секунду. Он комментировал каждый шаг Макса, каждое движение.
— Куда прешь, дурак?! Стой на линии! Читай игру! На мяч смотри, на игроков! Ноги, ноги согнул, кретин, ты не на параде! Голос давай! Ори на них! Они должны тебя слышать за километр! Ты хозяин здесь! Хозяин, блять!

Макс путался, ошибался, бегал не туда. Чувство неловкости и стыда сковывало его хуже любой усталости. Он ловил насмешливые взгляды некоторых парней по команде. «Основной вратарь, ага. Ха-ха-ха».

Вечером он валился на койку в своей каморке, и тело гудело от непривычных, слишком точных нагрузок. В голове стоял непрерывный гул — эхо криков Саныча. Он взял телефон, хотел позвонить маме или Дэну, но положил его обратно. Что он скажет? «Мама, тут всё плохо, меня гнобят»? Нет. Он сделал выбор. Теперь нужно было его отрабатывать.

Так начались дни, похожие один на другой. Подъём в семь. Завтрак по меню от клубного диетолога (никаких маминых котлет, только куриная грудка, гречка, овощи). С девяти — тактические занятия в классе. Саныч, оказывается, был блестящим стратегом. Он разбирал матчи, схемы, показывал слайды, рисовал на маркерной доске. Его грубость куда-то исчезала, оставался лишь острый, цепкий ум.
— Видишь, Волошин, здесь защитник открылся, потому что вратарь молчал как партизан. Вратарь — это дирижёр. Ты должен видеть всё поле. Должен предвидеть. Мяч летит сюда не потому, что так захотелось, а потому, что здесь дыра. Твоя работа — эту дыру закрыть либо криком, либо позицией, либо чудом. Чудом — это на крайний случай.

Потом — поле. Работа на реакцию, на ноги, на выходы. Саныч ставил его в ворота и устраивал настоящий обстрел. Не просто били по воротам — били с разных углов, с рикошета, через защитников, с неудобных. Макс покрывался синяками, стирал в кровь колени и локти о искусственный газон. Иногда ему казалось, что он ненавидит этот чёртов мяч. А потом был момент: мощный удар от бывалого нападающего, прозванного «Бамбино» за лысину. Макс, уже не думая, инстинктивно рванулся в, казалось бы, мёртвую зону. И поймал. Не отбил, а именно поймал, прижал к груди. Наступила секундная тишина.
— Ну вот, — раздался голос Саныча. — А теперь — смотрим, где были защитники? Где ты им должен был крикнуть? Поймал — молодец. Но если бы крикнул — и ловить бы не пришлось. Головой, Волошин, головой работай!

И понемногу, сквозь усталость, боль и бесконечный мат, в голове что-то начало щёлкать. Он стал замечать закономерности. Стал понимать, куда смотреть. Начал, робко сначала, покрикивать на защитников: «Лево!», «Береги спину!». Его стали слышать. Стали кивать.

По вечерам, когда силы оставались, он смотрел на своём ноутбуке матчи. Не просто как болельщик, а как ученик. Смотрел на движения топ-вратарей, на их позицию, на диалоги с защитой. Пересматривал и свои записи с заводского турнира, находил кучу ошибок. Саныч был прав. Он играл в своё удовольствие. Теперь нужно было играть на результат.

Через две недели состоялась первая товарищеская игра против соседнего, тоже новообразованного клуба. Макс отыграл первый тайм. Он нервничал дико, но старался применять всё, что вбил в него Саныч. Пропустил один гол — после рикошета, от которого было не спастись. Но сделал и пару хороших сейвов. Саныч после матча, хмурясь, сказал: «Неплохо. Для начала. Но мозги всё ещё в жопе. Будим выковыривать».

Это была не похвала. Но и не разнос. Макс ухватился за эту «нейтральную полосу» как за знак того, что он не совсем безнадёжен.

Жизнь сузилась до размеров поля, раздевалки и комнаты. Он почти не бывал в городе. Деньги лежали на карте мёртвым грузом — тратить было не на что и некуда. Иногда по ночам дико хотелось курить. Он жевал жвачку, смотрел в тёмное окно и слушал, как за стеной кто-то из парней храпит. Он был в золотой клетке режима и дисциплины.

Но где-то в самой глубине, под слоями усталости и сомнений, теплился тот самый огонёк. Огонёк от того самого сейва на заводском поле, от рёва трибун, от маминых слёз гордости, от цифры на банковской карте. Он горел слабо, но не гас. Он напоминал: ты на пути. Куда — пока неясно. Но ты больше не стоишь на месте.

Глава 5

Первый официальный матч в истории «Форте» должен был стать праздником. Скромным, но праздником. На трибунах, достроенных наспех, собралось человек триста: местные болельщики, любопытные, родственники игроков. Висели клубные флаги, купленные, кажется, в одном экземпляре. Вместо гимна играла патриотическая попса. Но для Макса это был не праздник. Это было пыткой.

Его снова, как и на первой тренировке, сковал парализующий страх. Только теперь страх был иного качества. Раньше он боялся опозориться перед своими, перед заводчанами. Теперь он боялся подвести Саныча, клуб, этих самых триста человек, которые пришли посмотреть на «новую надежду». Он боялся не соответствовать.

Соперник — «Ротор», крепкий, сбитый коллектив из соседнего региона, привыкший играть в жесткий, прагматичный футбол. Они с первых минут взяли игру под контроль.

И Макс почувствовал это. Ощутил разницу между товарищеским матчем и официальным. Здесь били не в удовольствие. Здесь били, чтобы убить. Каждый удар по воротам был холодным, выверенным ударом ножа. Каждый навес — гранатой, брошенной в штрафную.

На пятой минуте их левый защитник, молодой парень по кличке «Карась», потерял мяч у самой бровки. Быстрый фланговый проход, низкая, резаная подача в «рамку». Макс рванулся на выход, но замешкался на долю секунды — думал, успеет ли. Не успел. Мяч проскользнул мимо его вытянутых пальцев прямо на набегающего форварда соперника. Тот просто протолкнул его в сетку пустых ворот. 0:1.

Тишина на трибунах. Потом тяжёлый, разочарованный вздох. Макс, поднимаясь с газона, видел спины своих защитников. «Карась» не смотрел на него. Никто не смотрел. Он почувствовал жгучую волну стыда, ударившую в лицо.

Саныч на кромке поля орал, размахивая руками, но его крики доносились до Макса как через вату.

Второй гол случился через десять минут. Стандарт: угловой. Свалка в штрафной. Макс пытался пробиться к мячу сквозь лес тел, его толкали, дёргали за форму. Он прыгнул, вытянул руку, но мяч пролетел буквально в сантиметре от его перчаток и врезался в сетку после рикошета от своего же защитника. 0:2.

Третий гол — красивый, дальний удар из-за пределов штрафной. Макс видел траекторию, бросился, казалось, всё рассчитал… и мяч, подпрыгнув на кочке (искусственный газон был новым, но уже с дефектами), изменил направление и влетел в ворота. 0:3.

К перерыву было 0:4. Четвёртый гол — уже полный абсурд. Непонятный отскок, паника в защите, и нападающий соперника, оказавшись один на один, просто перекатил мяч мимо бессильно упавшего Макса.

В раздевалке царила гробовая тишина. Игроки сидели, уставившись в пол. Саныч вошёл последним. Он не кричал. Он подошёл к Максу, который сидел на лавке, сгорбившись, уткнувшись лицом в мокрые от пота перчатки.
— Ну что, Кассильяс, — тихо, но так, что слышали все, произнёс Саныч. — Понял, чем заводской турнир отличается от взрослой жизни? Там тебе аплодировали за сейвы. Здесь тебя растерзают за каждую ошибку. Четыре ошибки — четыре гола. Математика простая.

Макс не мог вымолвить ни слова. Ком стоял в горле.
— Но, — Саныч повернулся к команде, — чтобы вы не думали, что виноват один Волошин. Вы все сегодня играли как последние тормоза. Защита — дырявое решето. Полузащита — беззубая. Нападение — его вообще не было. Вы думали, это парад? Что вам подарят победу? — Он ударил кулаком по железному шкафчику, тот загрохотал. — Проснитесь! Нас только что выпороли как мальчишек! И если не включите головы и яйца, так и будем всё лето по пять штук пропускать!

Во втором тайме Саныч выпустил запасного вратаря. Макс просидел остаток матча на лавке, завернувшись в куртку, хотя не было холодно. Его трясло изнутри. Он смотрел на поле, на то, как соперник, уже уверенный в победе, просто катает мяч, и чувствовал, как внутри него что-то важное, хрупкое и горящее — трескается и гаснет. Его стена оказалась картонной. Его рефлексы — бесполезными против холодного расчета и жестокости настоящей игры.

Матч закончился 0:4. Трибуны опустели быстро и безмолвно. Игроки, не глядя друг на друга, поплелись в раздевалку. Никто не подошёл к Максу. Он был прокажённым. Олицетворением провала.

Он отсидел в душе дольше всех, пытаясь смыть с себя не пот, а этот липкий, всепроникающий позор. Когда вышел, раздевалка была почти пуста. Только Саныч сидел на скамейке, курил, глядя в пустоту.
— Саныч, — начал Макс.
— Иди, — тренер не посмотрел на него. — Иди, Волошин. Освободи голову. А завтра с утра будем разбирать этот позор. По косточкам. Каждый твой шаг. Каждое решение. Будет больно. Но это единственный способ.

Макс кивнул, не в силах говорить. Он вышел на улицу. Вечерело. Он не пошёл в свою каморку. Он пошёл куда глаза глядят, вдоль забора, потом по пыльной дороге, ведущей в сторону города. В кармане лежали деньги, которые он так и не тратил. И дикое, всепоглощающее желание забыться.

Он нашёл первый попавшийся бар на районе — тёмный, пропахший пивом и тоской. Заказал виски. Потом ещё. Потом пиво. Он пил не для удовольствия. Он пил, чтобы сжечь изнутри этот стыд, этот холодный ужас от собственной несостоятельности. «Заводской Кассильяс». «Чудо-юдо». Как они, наверное, смеются теперь.

«ТЫ!»

Голос прозвучал прямо над ухом. Макс обернулся. Перед ним стоял Дэн. В своей светлой куртке фельдшера, с сумкой через плечо. Лицо было бледным от злости и усталости.
— Я тебе полчаса звоню! Мать дергает, говорит, не берёт трубку! Я уж думал, что случилось… А ты тут, бля, культурно отдыхаешь?! После такого матча?!
— Отстань, — хрипло сказал Макс, отворачиваясь к стойке.
— Ах ты, сука! — Дэн схватил его за плечо и рванул на себя так, что Макс чуть не упал со стула. — Ты в натуре сдулся? Четыре пропустил и сразу в запой? Саныч-то твой, я гляжу, зря на тебя время тратит!
— Он и не тратит! — крикнул Макс, впервые за вечер поднимая голос. Внутри всё всколыхнулось от боли и злости. — Я — ноль! Понимаешь? Картонный! Настоящие приехали и размазали! Всё, что было на заводе — случайность, везение! А здесь нужно уметь! А я не умею!
— А кто умеет с первого раза?! — рявкнул Дэн в ответ. Его голос перекрыл барную музыку. — Ты думал, тебя в сборную сразу позовут? Это же работа, болван! Ты сломался после первой неудачи? После первой, блять, шишки?!
— Ты ничего не понимаешь! — Макс оттолкнул друга. — Ты тут по городу катаешься, бабкам уколы ставишь! А там… там на тебя смотрят! От тебя ждут! А ты не можешь!
— Не можешь — значит, учись! — Дэн вновь наступил на него. — Вспомни, как ты в институте радио собирал? С первого раза получалось? Нет! Ты сидел, книги читал, у старших спрашивал! А здесь что? Здесь проще? Ты же мне сам говорил, что твой Саныч мозги вправил! Так может, он не до конца вправил? Может, самому надо?
— Как?! — почти завыл Макс от отчаяния. — Как учиться?! Они бьют, а я должен угадывать! Это не научишь!
— А ты попробуй не угадывать, а понимать! — Дэн выдохнул, немного остыв. Он сел на соседний стул, отодвинул стакан Макса. — Слушай сюда, гений. Ты в ФИФА как играешь? Смотришь ютуб, как профи играют? Перенимаешь? В жизни то же самое. Не ной, а сядь и посмотри, как они, настоящие, стоят. Как детишек учат. Вон, в Европе, в академиях. Там же не пальцем тыкают — там систему дают. Найди её. Перешерсти весь интернет, если надо. Но перестань, ****ь, себя жалеть!

Макс уставился на него. Сквозь алкогольный туман в голове пробивалась мысль. Тупая, но цепкая. «Как детишек учат… Систему…»
— Я… я не…
— Да заткнись уже, — Дэн смягчился, потянулся за его стаканом, отхлебнул. — Фу, гадость. Ладно. Выдохни. Первая кровь — не смертельна. Это как в моей работе: первый труп всегда шокирует. А потом поймешь — это часть игры и это неизбежно. Твоя часть — стоять на воротах, и учиться не пропускать. Понял?
Макс молча кивнул. Пьяная ярость и жалость к себе стали отступать, оставляя после себя пустоту и странное, слабое ощущение… пути. Не тупика. А именно пути, трудного, грязного, но пути.
— Пойдем, — встал Дэн. — Отвезу тебя. А то Саныч узнает, что ты бухаешь, — живьём сдерёт шкуру. И будет прав.

По дороге назад, в темноте салона машины Макс смотрел в окно на мелькающие огни.
— Дэн.
— М?
— Спасибо.
— Да иди ты, — буркнул друг, но Макс видел, как он усмехнулся в темноте. — Только смотри… Если через месяц не научишься хоть чему-то, я сам приеду и лично набью тебе морду. Чтобы Саныч не трудился.
***

В своей каморке Макс не лёг спать. Он сел за ноутбук. Голова гудела, но сознание было ясным, почти болезненно острым. Он вбил в поиск: «вратарские тренировки академия», «как учат вратарей в Европе», «позиционирование вратаря», «работа ног голкипера». И погрузился в него. В мир бесконечных роликов на YouTube, где тренеры с акцентами разбирали каждый шаг. В мир статей, схем, теоретических выкладок. Он смотрел, как учат детей в Англии, Испании, Германии, Голландии. Как ставят технику, как развивают периферическое зрение, как работают с психологом над устойчивостью.

Это был другой футбол. Не тот, что он знал. Системный, научный, разложенный на атомы. И он, Максим Волошин, с его природным талантом и дилетантским пониманием игры, был просто дикарём на этом фоне.

Но дикарь мог научиться. Он должен был научиться.

Он смотрел до тех пор, пока за окном не начало сереть. Глаза слипались, но внутри, на месте потухшего огонька, разгорался новый — холодный, упорный, голодный до знаний. Это была не эйфория мечты. Это была решимость солдата, получившего первое ранение и понявшего, что война — всерьёз.

Утром, на разборе полётов, Саныч, ожидая увидеть перед собой сломленного парня, увидел другое. Увидел бледное, невыспавшееся лицо с тёмными кругами под глазами, но в этих глазах горел ровный, сосредоточенный свет.
— Ну что, выспался, страдалец? — начал было тренер.
— Нет, — честно ответил Макс. — Я смотрел, как вратарей в «Аяксе» учат. И в «Барселоне». У них подход другой. Мне есть чему учиться.

Саныч на секунду замер, изучая его. Потем хрипло рассмеялся.
— Ну наконец-то, блять, до тебя дошло. Один я всему тебя не научу... Но что смогу дать дам.
Макс кивнул.
— Ладно. Раз готов учиться, поехали. Сегодня начнём с азов. С того, как правильно падать. Будем заново собирать тебя, Волошин. По винтику. Будет больно. Готов?
Макс глубоко вдохнул. Вспомнил вчерашний бар, свой стыд, слова Дэна. Вспомнил четыре мяча в своих воротах.
— Готов, — сказал он твёрдо. — Начинаем.

Игра изменилась. Из романтической дуэли она превратилась в суровую науку выживания. И Макс сделал свой первый, по-настоящему взрослый выбор: не сбежать, а учиться. Он ещё не знал, что эти уроки — не только про футбол. Они про холодную голову в горячей ситуации. Про умение анализировать угрозу за долю секунды. Про выдержку.

Глава 6

Теория оказалась ледяным душем. Макс с головой погрузился в мир, который до сих пор существовал для него лишь как набор инстинктов и смутных ощущений. Он распечатывал схемы позиционирования, где штрафная площадь была расчерчена на цветные сектора — зоны ответственности, углы обстрела, «слепые» для вратаря зоны. Он смотрел замедленные повторы сотен голов, выискивая не ошибки вратарей, а закономерности: куда чаще всего бьют при выходе один на один, как ведёт себя мяч при рикошете от разных частей тела, как меняется траектория удара в зависимости от позиции бьющего.

Это была математика. Скучная, сухая, беспощадная. И она завораживала. Оказалось, его «интуиция» на заводском поле часто была просто знанием: «парень-правша с такого угла чаще бьёт в дальний угол». Теперь это знание стало системой. Алгоритмом.

Саныч, увидев его конспекты, хмыкнул:
— Наконец-то мозги включил. Теперь давай это на поле выносить. Не для галочки.

Тренировки изменились. Теперь это были не просто изматывающие упражнения, а лабораторные работы. Саныч ставил его в ворота и воспроизводил ситуации со схем.
— Ситуация Б-4! — орал он. — Рикошет от своего! Куда двигаешься?
Макс, вспоминая разобранные кадры, делал два коротких приставных шага влево, занимая позицию, закрывающую наиболее вероятный угол для добивания.
— А теперь вариант, если свой падает! Куда смотришь? На мяч или на нападающего?
Макс учился делить внимание. Видеть периферией. Его мир сузился до прямоугольника штрафной, но внутри этого прямоугольника он начал ориентироваться как пилот в кабине самолёта — по приборам и ощущениям.

Боль стала другой. Раньше это были случайные синяки и ссадины. Теперь боль была целенаправленной, «технической»: мышцы горели от специфических, выверенных движений, связки ныли от сотен прыжков с правильным приземлением, ладони (даже через перчатки) покрывались кровавыми мозолями от постоянной работы на ловлю, а не на отбив.

Он перестал быть «заводским чудом» для команды. Стал учеником. Трудоголиком, который первым приходил на поле и последним уходил. Ребята поначалу подтрунивали: «Волошин, ты как робот стал. Улыбнись хоть раз». Но когда на следующих товарищеских матчах он начал делать сейвы не только красивые, но и своевременные, предупреждая опасность ещё до удара — подтрунивания сменились уважительным молчанием. Он не просто спасал — он управлял своей штрафной. Его голос, всё ещё не такой мощный, как хотелось Санычу, стал звучать чаще и увереннее: «Сдвинься!», «Играй на меня!», «Время есть!»

Пришла весна. Чемпионат среди клубов нового дивизиона начался. Первые матчи «Форте» провели неровно: победы чередовались с поражениями. Но ворота Макса уже не были дырявыми. Он пропускал, но редко больше одного за игру, и часто не по своей вине. Команда обрастала пониманием, сыгранностью. Саныч, вечно недовольный, начал иногда, очень редко, кивать одобрительно.

А потом пришла первая серьёзная проверка — Кубок России. Жеребьёвка бросила «Форте» в первом же раунде против крепкого клуба из Первой лиги. Газеты писали: «Сенсации не ждите». На выезд. Полный стадион. Враждебная атмосфера.

И именно в этом матче теория встретилась с практикой в самой жёсткой форме.

С первых минут стало ясно: соперник настроен уничтожить. Они давили физически, провоцировали, судья свистел в их пользу. «Форте» оборонялся. Макс стал самым занятым человеком на поле. На него обрушился шквал ударов. Но теперь он не метался. Он работал.

Это было непохоже на тот кошмарный дебют. Теперь у него в голове была карта. Он видел, как строятся атаки, предугадывал передачи, занимал позицию на долю секунды раньше, чем били. Он ловил мячи, которые раньше даже не пытался достать, потому что теперь знал — может. Он парировал удары не в случайном броске, а в расчётном движении.

В одном из эпизодов, после его сейва, капитан соперника, седовласый ветеран, проходя мимо, хрипло сказал: «Неплохо стоишь, латинос».

В перерыве счёт был 0:0. Саныч в раздевалке, вместо разноса, коротко бросил: «Так держать, Волошин. Видишь игру. Не теряй».

Второй тайм был ещё жёстче. На 75-й минуте — пенальти. Спорный, но судья указал на точку. Стадион взревел. Макс вышел на линию ворот. В тишине своей головы он отключил всё: рёв трибун, напряжение товарищей, страх ошибки. Перед ним была только задача. Бьющий — левша, техничный, любит бить в правый от вратаря нижний угол. Но в таких напряжённых моментах часто идут на своё «любимое». Макс сделал едва заметное движение корпусом влево, как бы показывая слабину. Бьющий клюнул. Удар — мощный, низкий, но именно в правый угол. Макс, уже начавший движение в ту же сторону, сгруппировался и в падении вытянул руку. Мяч ударил в перчатку и ушёл за лицевую.

Он не просто отбил пенальти. Он его вычислил.

Стадион ахнул, потом зашикал. Свои подбежали, хлопали по шлему. В его глазах стояли звёзды от адреналина, но внутри была ледяная, ясная тишина. Он сделал то, что должен был сделать. По науке.

Матч закончился 0:0, и в серии пенальти Макс стал героем, отбив ещё два удара. «Форте» прошёл дальше. Это была сенсация.

В раздевалке царило ликование. Саныч подошёл к Максу, положил тяжёлую руку ему на затылок.
— Молодец, — сказал он просто. И для Макса эти два слова значили больше, чем все газетные заголовки.

После этого матча что-то переключилось в нём окончательно. Он не просто поверил в себя. Он поверил в систему. В знания. В то, что хаос на поле можно укротить, если смотреть на него через правильную призму.

Его стали замечать. Не только местные СМИ. В город стали наведываться скауты из более крупных клубов. О нём написали в федеральных спортивных пабликах: «Бывший инженер из Таганрога творит чудеса в Кубке». На матчи «Форте» стало приходить больше людей. На трибунах появились самодельные плакаты: «ВОЛОШИН — СТЕНА!»

Однажды, после домашней победы, к нему у выхода со стадиона подошла девушка. Не фанатка-подросток, а взрослая, с умными, немного усталыми глазами.
— Максим? — сказала она. — Я Катя. Работаю в фаншопе на стадионе. Отличная игра сегодня.
Она была мила, естественна, и в её улыбке не было подобострастия. Они разговорились. Пошли пить кофе. Потом ещё раз. С Катей было легко. Она не говорила о футболе, если он сам не начинал. Она рассказывала о книгах, о своём младшем брате-художнике, смеялась над абсурдом работы в фаншопе среди пьяных болельщиков.

Макс чувствовал, как к нему возвращается что-то человеческое, что-то не связанное с футболом. Он начал ждать этих встреч. Это было тихой гаванью в море тренировок, тактики и давления.

Именно поэтому решение далось ему так тяжело. Они сидели у неё дома, в маленькой, уютной квартирке с видом на промзону, и Макс понимал, что следующий шаг неизбежен.
— Кать, — сказал он, глядя в окно на багровое закатное небо. — У меня сейчас… нет права ни на что, кроме футбола. Каждая тренировка, каждый матч — это проверка. Один сбой, одно отвлечение…
Она смотрела на него, не перебивая.
— Я не могу позволить себе даже думать о чём-то другом, — он выдохнул. — Это жестоко. И по отношению к тебе тоже.
Катя долго молчала, потом взяла его руку.
— Я знала, Макс. Видела, как ты смотришь на поле даже когда с тобой говоришь. Ты не здесь. Ты там. И это нормально. — Она улыбнулась, и в этой улыбке была грусть, но не обида. — Ты должен играть. А я… я буду болеть за тебя.

Они расстались без слёз и скандалов. По-взрослому. Макс шёл по вечернему городу, и ему было одновременно больно и невероятно легко. Он снова сделал выбор. Жёсткий, однозначный. Он отсек всё лишнее. Он стал машиной, собранной для одной цели. Он был больше не просто талантливым парнем. Он стал профессионалом.

А профессионалов замечают очень высоко.

Глава 7

Звонок раздался ранним утром, когда Макс только потягивал протеиновый коктейль после утренней пробежки. Неизвестный номер. Московский.
— Алло.
— Максим Игоревич? — голос был деловитым, без эмоций.
— Да.
— Говорит Сергей Валентинович, сотрудник аппарата сборной России. Вас приглашают на учебно-тренировочный сбор национальной команды. Как третьего вратаря. Вы должны быть в расположении в Новогорске послезавтра к 18:00. Билеты вышлем на почту. Вопросы есть?

Мир остановился. Звук телевизора в соседней комнате, голоса за стеной, тиканье часов — всё стихло. Слово «сборная» повисло в воздухе тяжёлым, нереальным шаром.
— Вы… там не ошиблись? — глупо пробормотал Макс.
— Не ошиблись. Проверили все ваши матчи в Кубке и чемпионате. Решение тренерского штаба. Ждём. Подробности — в письме.

Связь прервалась. Макс опустил телефон. Потом поднял его снова, посмотрел на номер. Потом вышел на балкон своей каморки, глотнул холодного майского воздуха. Он ущипнул себя за запястье — больно. Не сон.

Сборная России. Триколор на груди. Гимн. Та самая команда, за которую он болел с детства, которая разочаровывала, но по которой продолжал болеть. И теперь он… третий вратарь? Формально? Но он В СПИСКЕ.

Он не помнил, как собрался, как объяснился с Санычем. Тот, выслушав, долго молча курил, глядя куда-то за горизонт.
— Ну что ж, — сказал наконец. — Прорвался, сука. На самый верх. Там, смотри, не затеряйся. Там не я, там тебя по головке не погладят. Играй свою игру. Не пытайся быть как они. Будь собой. Понял?
— Понял, Саныч.
— И, Волошин… Горжусь, блять. Неплохо тренировал, раз такой результат.

В самолёте Макс смотрел в иллюминатор, и его трясло. Не от страха полёта. От осознания. Он летел в другую жизнь. Ещё более нереальную, чем переход с завода в «Форте».
***

Новогорск. База сборной. Строгий КПП, ухоженные поля, современные корпуса. Запах дорогой краски, свежего газона и… денег. Всё дышало серьёзностью, историей, которой у него не было.

Его встретил администратор, провёл в комнату в общежитии — уже не каморка, а почти гостиничный номер. Выдал форму. Красную тренировочную, с эмблемой РФС. Он надел её. Ткань была непривычно качественной, а герб на груди — невероятно тяжёлым, будто вылитым из свинца.

Первая тренировка. Выход на поле. И он увидел Их. Тех, кого раньше видел только по телевизору. Дзюбу, с его исполинской фигурой и хитрой усмешкой. Миранчука. Головина. И его — Игоря Акинфеева. Легенду. Человека, чьи сейвы он пересматривал на ютубе. Теперь они были здесь, в метре от него, разминались.

Ощущение было такое, будто он провалился в экран телевизора.

Акинфеев, заметив его, подошёл первым. Серьёзный, собранный, с внимательным, изучающим взглядом.
— Волошин? — спросил он, не улыбаясь.
— Да, Игорь.
— Видел твои матчи в Кубке. Чисто работаешь. Головой думаешь. Здесь то же самое, только быстрее. И громче. Если что — спрашивай.

Это было не дружелюбие. Это была профессиональная солидарность. Макс кивнул, не в силах вымолвить слова.

Дзюба подошёл позже, уже в раздевалке. Ткнул пальцем размером с сосиску в его грудь.
— О, таганрогское чудо-юдо приехало! — загрохотал он, и вся раздевалка заулыбалась. — Слушай, а правда, что ты на заводе турбины клепал? Ну, кроме футбольных?
— Радиосхемы паял, — нашёлся Макс.
— О, бля! — Дзюба рассмеялся ещё громче. — Значит, если Акинф сыграет плохо, ты ему мозги вправишь паяльником? Одобряю!

Лёд был сломан. Но под этой показной лёгкостью Макс чувствовал напряжение. Сборная была в глубочайшем кризисе. Провальные матчи с Кипром, Мальтой, Узбекистаном висели дамокловым мечом. Тренер, знаменитый специалист с европейским опытом, ходил мрачный, как туча. В глазах игроков читалась усталость, раздражение, гнетущее ожидание очередного провала. Это была не команда мечты. Это был тяжелораненый зверь.

Макс в этой обстановке чувствовал себя пришельцем. Он не нёс на себе груза этих поражений. Для него всё здесь было впервые и потому — бесценно. Он впитывал всё: как строится тренировочный процесс на таком уровне, как общаются звёзды, как Акинфеев командовал защитой — не криком, а короткими, чёткими командами, взглядом.

Он был третьим. Много тренировался отдельно с вратарским тренером, отрабатывал свои навыки. Его ценили за работоспособность и отсутствие звездной болезни. Но он понимал: его шанс выйти на поле приравнивался к шансу столкновения Земли с астероидом. И то и другое теоретически возможно, но крайне маловероятно.

Так было до одной из последних тренировок перед товарищеским матчем с Чехией.

Шла игровая практика. Макс стоял в воротах одной из команд. Второй вратарь сборной, опытный Артём Ребров, играл в поле, как это иногда практикуется, чтобы «прочувствовать игру». Был быстрый контрактовый момент, столкновение у боковой линии. Ребров и полузащитник сцепились, упали. Падение выглядело неопасным. Но когда Ребров встал, он держался за правое предплечье, а лицо его побелело от боли.

Тишина. Потом суета. Врач. Реброва повели с поля.
— Похоже, перелом, — мрачно сказал кто-то.

Вечером диагноз подтвердился: сложный перелом лучевой кости. Ребров вылетал из обоймы минимум на три месяца.

А значит, Максим Волошин автоматически становился вторым вратарём сборной России. Теперь шанс столкновения с астероидом перестал быть теоретическим. Теперь астероид был на орбите и мог рухнуть в любой момент.

На предматчевом совещании тренер, глядя на Макса, сказал:
— Волошин, будь готов. Игорь — наш номер один. Ты — его смена. Никакого давления. Просто будь готов.

Игра с Чехией. Прага. Полный, ревущий стадион. Макс сидел на скамейке запасных, и ему казалось, что его сердце сейчас выпрыгнет через горло и укатится по беговой дорожке. Он видел, как сборная России, всё так же скованная, неуверенная, пропускает быстрый гол на 3-й минуте после ошибки защиты. Потом второй — дальний, неудачный отскок, Акинфеев не успел. На лицах игроков — маска шока и обречённости. Тренер на бровке кричит, жестикулирует.

А потом, на 15-й минуте, роковой фол в штрафной. Пенальти. Судья указывает на точку. Акинфеев встаёт, бьёт по штанге в ярости. И тут тренер оборачивается к скамейке. Его взгляд находит Макса.
— Волошин! Готовься! Выходи!

Мир сузился до тоннеля. Шум трибун превратился в сплошной белый шум. Он сбросил разминочку, подошёл к линии. Четвёртый судья поднимает электронное табло с его номером. Замена. Перед пенальти. Это безумие. Так делают крайне редко. Психологический удар по бьющему — выпустить свежего вратаря. А по своему вратарю?

Акинфеев, уходя, хлопнул его по плечу.
— Всё просто. Прыгый влево, он любит бить в правый. Удачи.

Макс вышел на поле. Под ногами — безупречный газон. Вокруг — море враждебных лиц. На точке — чешский бомбардир, хладнокровный убийца с мячом. Он смотрит на Макса, пытается поймать взгляд, запугать.

А Макс не боится. Внутри него та самая ледяная тишина, которую он вырастил за месяцы тренировок. Он не видит лица. Он видит статистику. Правша. В последних пяти пенальти бил четыре раза в правый нижний. В ситуациях высокого давления чаще идёт на «надёжное», на свой сильный удар. Правый нижний.

Свисток. Разбег. Макс делает лёгкий, едва заметный шажок влево, как тогда в Кубке. Бьющий замечает? Клюёт? Неважно. Удар!

Мощно, низко, точно в правый нижний угол. Туда, куда и ждал Макс. Он не бросается. Он падает плашмя, как учили, вытягивая руку в последний момент. Мяч бьётся в центр перчатки и отскакивает в поле! Сейв!

На секунду воцаряется тишина, будто весь стадион выдохнул. Потом взрывается рёв — смесь восторга, ярости, изумления. Русские игроки несутся к нему, хлопают по голове. Он встаёт, отряхивается. Не улыбается. Работа не закончена.

А дальше начинается магия. Магия человека, который не обременён грузом прошлых поражений сборной. Он просто вратарь, который видит игру и знает, что делать. Он командует защитой — громко, чётко, как Акинфеев, но со своей интонацией. Он парирует удар за ударом. Он летает, словно у него пружины вместо ног. Каждый его сейв — это не просто спасение, это искра. Искра, которая перекидывается на команду. Они начинают верить. Начинают бороться.

За десять минут до конца они забивают. Потом, в добавленное время, ещё один. 2:2! Сенсационная ничья, вырванная из пасти разгрома!

После финального свистка его окружают. Журналисты, игроки. Дзюба обнимает его, орет прямо в ухо: «Паяльник, ****ь, ты гений!» Акинфеев, сдержанно улыбаясь, жмёт руку: «Отлично работал. Чисто».

В раздевалке — непривычная атмосфера облегчения, даже радости. Тренер подходит, пожимает руку: «Спасибо. Вытащил».

А потом — пресс-конференция. Вспышки камер. Вопросы: «Максим, вы ожидали такого дебюта?», «Что вы чувствовали, выходя на пенальти?», «Правда ли, что вами интересуются  европейские клубы?»

Он отвечает что-то, стараясь быть скромным, но его слова тонут в гуле. Он — герой дня. Хештег #Волошин тренд в российском сегменте. Его сейв с пенальти уже режут на гифки, ставят на повторы.

Поздно вечером, один в своём номере, он наливает себе стакан воды. Руки дрожат. Только сейчас, в тишине, до него доходит. Он не просто отыграл матч. Он изменил игру. Он вписал своё имя в историю сборной. Пусть это товарищеский матч. Но он был там. Он сделал это.

Он берёт телефон. Звонит маме. Она плачет. Звонит Дэну. Тот кричит: «Я ж говорил! Я ж говорил, ****ь!» Звонит Санычу. Тот долго молчит, потом говорит: «Ну вот. Теперь ты никому ничего не должен. Дальше — только вперёд».

Он кладёт телефон. Смотрит на форму сборной, брошенную на стул. Герб уже не кажется тяжёлым. Он кажется своим.

Глава 8

Перелёт в Стамбул был похож на пересечение не только границы, но и некой невидимой черты, за которой начинался другой мир. В самолёте бизнес-класса, поданном клубом, Макс чувствовал себя неловко в своём новом, дорогом, но ещё непривычном костюме. Он смотрел в иллюминатор, где под крылом растекалось тёмное море, а потом выплывали огни незнакомого, огромного, дышащего древностью и энергией мегаполиса.

Его встретили. Не просто встречали — встречала целая делегация. Менеджер клуба, суетливый улыбчивый мужчина по имени Джем, два охранника в чёрном, водитель. На языке звучала певучая, абсолютно непонятная речь, перемешанная с ломаным английским. «Welcome, Maxim! Welcome to Fenerbah;e! Новый герой России здесь!» Его чемодан почти выхватили из рук. Провели через VIP-зал аэропорта, где на него уже с любопытством смотрели пассажиры. Он уловил обрывки: «Futbolcu... Rus...» Футболист. Русский.

Машина — длинный чёрный Mercedes — мягко понесла его по ночному городу, вдоль пролива, где вода отражала миллиарды огней, а силуэты мечетей и небоскрёбов сплетались в сюрреалистический узор. Воздух, даже через кондиционер, пах иначе. Теплее, гуще, с примесью морской соли, жареных каштанов и чего-то чужого, восточного.

Его поселили не в квартире. В пентхаусе с панорамными окнами на весь Босфор. Интерьер был выдержан в холодных минималистичных тонах: белый мрамор, хром, стекло. Всё блестело, всё было безупречно и безжизненно. В огромной гостиной стоял рояль, на котором он в жизни не сыграл бы ни ноты. Вид из окна завораживал и подавлял одновременно. Он стоял, прижав лоб к прохладному стеклу, и думал: «Мама, ты только посмотри. Только посмотри...»

Наутро его повезли на стадион «Шюкрю Сараджоглу». Это было не спортивное сооружение. Это был Колизей. Каменная громада, нависающая над кварталами, пропитанная историей, страстью и гневом тысяч фанатов. В пустом, залитом солнцем пространстве трибун гулял ветер, поднимая пыль и бумажки. Макс вышел на газон. Идеальный, изумрудный, мягкий, как ковёр. Он присел, провёл ладонью по травинкам. Здесь играли легенды. Здесь бушевали невероятные страсти. И теперь здесь будет играть он.

Первая тренировка с командой. Он уже видел этих парней по телевизору. Теперь они были здесь, живые. Турки — Алтинтоп, мощный, как скала, с молчаливым, сосредоточенным лицом; Бурак, улыбчивый, с быстрыми, как у ящерицы, движениями и вечно горящими азартом глазами; кореец Йохон Чу — невысокий, подтянутый, с необычайной координацией и взглядом, в котором читалась не спортивная, а какая-то иная, внутренняя дисциплина.

Представлял его главный тренер, седовласый ветеран с лицом полководца. «Это Максим. Наш новый голкипер. Помните его матч с Чехией. Он — стена. Будем надеяться, он станет нашей стеной». Ребята кивали, пожимали руку. На многих лицах читалось сдержанное любопытство. Конкурент. Чужак. Возможная угроза. Лишь Бурак хлопнул его по плечу: «Добро пожаловать, брат! Здесь весело!»

И появился Он. Николаевский. Массажист. Смуглый, коротко стриженный, с быстрыми, бегающими глазами и пластичной, подобострастной улыбкой.
— Максим! Братан! Земляк! — затараторил он на ломаном русском с украинским акцентом, обнимая Макса так, будто они старые друзья. — Наконец-то и у нас свой человек! Я тут один, как перст. Эти... — он кивнул на уходящих игроков, — они хорошие парни, но свои. А мы с тобой — славяне. Братья. Если что — всегда ко мне. Любые проблемы, любая помощь. Девчонки, развлечения, что угодно!

От его напора, от липкого панибратства стало не по себе. Макс вежливо отстранился: «Спасибо, пока не надо».
— Как знаешь, как знаешь! — Николаевский не обиделся, лишь подмигнул. — Передумаешь — я тут.

Пресс-конференция была оглушительной. Зал, полный журналистов, вспышки камер, которые били в лицо беспрерывно. Вопросы сыпались на турецком, английском, русском. «Почему выбрали «Фенербахче?», «Боитесь конкуренции?», «Мечтаете о Лиге Чемпионов?», «Правда ли, что вас хотели в «Барселону?» (это была ложь, но приятная). Макс, с переводчиком в наушнике, старался отвечать уверенно, благодарил, говорил о мечте играть на таком уровне, о желании помочь клубу. Внутри всё сжималось в комок. Он ловил на себе взгляды — оценивающие, скептические, восторженные. Он был товаром. Дорогим, раскрученным, но товаром. Его история — «завод-сборная» — была частью этого товара. Красивой легендой на ценнике.

После — фотографии с формой. Жёлто-синяя футболка с его именем и номером 33 (он выбрал его сам — возраст, в котором всё началось). Он держал её перед камерами, и ткань казалась невесомой, но он-то знал, какая тяжесть за ней стоит.

Первые дни прошли в водовороте: медосмотр, подписание тонны бумаг, фотосессии для клубного мерча, интервью для местных телеканалов. Его жизнь была расписана по минутам тренерами, пиарщиками, ассистентами. У него появился личный водитель, Мурат, угрюмый детина, знавший три слова по-русски: «да», «нет» и «пробка».

Тренировки были другого уровня. Не столько физически, сколько технически и тактически. Здесь работали с микроскопическими деталями. Каждый выход, каждый шаг, каждый бросок разбирали на кадрах, анализировали. Тренер вратарей, бывший голкипер сборной Турции, был фанатом своего дела. Он не кричал, как Саныч. Он спокойно, методично вбивал в голову новые алгоритмы, поправлял сто раз одно и то же движение, пока оно не становилось рефлексом. «Здесь, Максим, ты должен видеть не только мяч. Ты должен видеть тень от форварда, чтобы понять, куда он смещает центр тяжести. Ты должен слышать звук удара по мячу — низкий удар звучит иначе, чем резаный. Ты должен чувствовать ветер с Босфора, он всегда дует с одной стороны, это меняет траекторию».

Макс впитывал. Его мозг, уже настроенный на системный анализ, жадно поглощал новую информацию. Он чувствовал, как растёт. Но вместе с ростом росло и давление. Цена его трансфера (о которой он узнал из прессы) была астрономической - 50М евро. Самый дорогой трансфер в истории российского футбола. За такие деньги ждали не просто хорошей игры. Ждали чуда в каждом матче.
«Форте» после этого заявили об амбициях попадания в РПЛ, открыв около стадиона сквер имени М. Волошина. В этом же году был достроен стадион на 30 000 мест.

****

Суперкубок Турции. «Фенербахче» — «Бешикташ». Давний, лютый дерби. Макс в заявке, но на скамейке запасных. Основным был опытный турецкий вратарь, Угуркан. Макс сидел в тени резервной зоны и смотрел на бушующее море жёлто-синих и чёрно-белых цветов на трибунах. Гул был физическим, он давил на барабанные перепонки, вибрировал в груди. Запах пиротехники, дыма, пота и неистовой страви. Это был не футбол. Это была война.

Матч был жёстким, грубым, с удалениями, пенальти (который отбил Угуркан) и единственным голом на 89-й минуте в пользу «Фенербахче». Когда прозвучал финальный свисток, стадион взорвался. Игроки падали на газон, рыдали от счастья, фанаты рвались через барьеры. Макс стоял в стороне, чувствуя себя абсолютно чужим на этом празднике жизни. Он не сделал ничего. Но к нему подбежали, обнимали, тащили на фото с кубком. Его руки подняли тяжёлый трофей, вспышки ослепили. Он улыбался — улыбкой, которую видели миллионы. А внутри была пустота. Он не заработал это. Он получил по праву присутствия. Удача? Возможно. Но удача в таком мире казалась подозрительной и недолговечной.

В раздевалке царило безумие. Шампанское лилось рекой. Игроки обливались им, кричали, пели. Николаевский, уже изрядно выпивший, обнял Макса: «Видишь, брат! Мы чемпионы! А ты даже не вспотел! Вот это жизнь!» От него пахло алкоголем и чем-то ещё, химическим, сладковатым.

И тогда главный тренер объявил: «Завтра вечером! Вся команда! Яхта ждёт! Мы плывём в море отмечать! Это будет вечеринка, которую вы запомните навсегда!»

Ликование удвоилось. Макс видел, как у некоторых парней загорелись глаза не только от победы. В них был голод — не спортивный, а какой-то иной, плотский, жаждущий избавления от чудовищного напряжения сезона любым способом.

Вернувшись в свой стерильный пентхаус, Макс сбросил костюм, включил телевизор. На турецких каналах — highlights матча, его лицо на фоне кубка. Он взял телефон. Написал матери: «Все хорошо. Выиграли. Я в порядке». Позвонил Дэну.

Тот поднял трубку на третьем гудке, голос хриплый от усталости.
— Ну что, турецкий султан? Поздравить с трофеем?
— Я даже не играл, Дэн.
— Да кому какая разница! Ты — часть команды. Ты — чемпион. Наслаждайся, чёрт возьми! Я тут третий день алкашей со свалки по всему городу считаю, а ты про «не играл»...
— Завтра вечеринка на яхте, — сказал Макс, глядя на огни Босфора.
— О, бля! — в голосе Дэна послышался смех. — Ну всё, пиши пропало. Русская душа на турецкой яхте. Только смотри, не упади за борт. И... будь осторожен, ладно?
— В смысле?
— Да так. Там, наверное, тусовка серьёзная. Наркотики, девки... Ты же не дурак. Голова нужна для футбола. Помнишь, ради чего всё?
— Помню.
— Ну и славно. Звони, если что. Хотя если что, я уже не помогу — слишком далеко.

Макс положил трубку. Слова Дэна отозвались тихим, глухим беспокойством где-то под ложечкой. Будь осторожен. От чего? От веселья? От славы? Он вышел на балкон. Ночь была тёплой, бархатной. Внизу текла река огней. Где-то там, в порту, ждала яхта. И завтрашняя ночь, которая должна была стать апофеозом его мечты. Пиком, с которого, как он наивно полагал, можно будет только спускаться вниз по склону славы.

Глава 9

Яхта называлась «Икар». Ирония названия станет понятной много позже. Сейчас же это была просто воплощённая в стали, стекле и полированном дереве идея роскоши, граничащей с безумием. Четыре палубы, безупречно белый корпус, сияющие латунные детали. Внутри — мир, вырванный из глянцевых журналов: кожаные кресла, хрустальные люстры, бар с бесконечными полками экзотического алкоголя, танцпол с профессиональной световой установкой.

Команда прибыла вечером, когда солнце, садясь за холмы Стамбула, заливало небо и воду кроваво-золотым сиропом. На причале их ждали девушки. Не просто девушки. Существа с другой планеты: невероятно длинноногие, с идеальными лицами, застывшими в масках безупречной, отстранённой красоты. Платья — шепот шёлка и блеск страз. Духи — тяжёлые, густые, опьяняющие ароматы, смешивающиеся с запахом моря.

Макс, в своём новом, слегка мешковатом дизайнерском пиджаке, чувствовал себя деревянным. Он шёл по трапу, и под ногами слегка покачивался упругий помост. Музыка — модный европейский электроник — уже била отовсюду, вдалбливая в сознание ритм предстоящего безумия.

Его окружили сразу. Бурак, уже веселый и громкий, схватил за плечо: «Макс! Брось этот кислый вид! Сегодня мы боги!» Алтинтоп молча кивнул, в его руке уже блестел бокал с чем-то янтарным. Йохон Чу стоял чуть в стороне, наблюдая за происходящим с тихой, почти буддистской отстранённостью. Его взгляд встретился с Максимом, и кореец едва заметно улыбнулся, как бы говоря: «Да, и я не понимаю, зачем всё это. Но раз надо — надо».

Николаевский, разодетый в нелепо яркую рубашку, уже крутился среди моделей, что-то шептал на ухо, смеялся громче всех. Он поймал взгляд Макса и подмигнул, сделав жест, словно поднося что-то к носу.

Яхта отошла от причала и плавно заскользила в открытые воды Мраморного моря. Город остался позади огнистой грибницей. Вокруг — только тёмная вода и огромное звёздное небо, которое в городе никогда не виделось таким ясным.

Вечеринка набрала обороты с пугающей скоростью. Бармены не успевали наливать. На огромном экране транслировали хайлайты сегодняшнего матча, и при каждом повторе толпа ревела. Кто-то из игроков, уже изрядно пьяный, полез на стойку бара танцевать. Девушки смеялись звонко, но как-то механически.

Макс взял виски. Пил медленно, чувствуя, как тёплая волна растекается по телу, притупляя острые углы тревоги. К нему подошла одна из моделей. Блондинка с глазами цвета морской волны.
— Ты новый русский вратарь, да? — спросила она на ломаном английском.
— Да.
— Я Алиша. Ты сегодня не играл, но ты очень красивый.
Она улыбалась, и в её улыбке была профессиональная сладость, но и искра живого интереса. Она не говорила о футболе. Она спрашивала про Россию, про море, смеялась над его акцентом. С ней было... легко. Она была порно-звездой, как он позже узнал, но в её поведении не было вульгарности. Была усталая откровенность человека, который видел всё и уже ничему не удивляется.

Макс расслаблялся. Алкоголь, музыка, вид ночного моря, красивая девушка рядом — это была формула идеального счастья, вычитанная из миллиона голливудских фильмов. И он, как дурак, начал в неё верить.

А потом он увидел Порошок.

Сначала на краю бара, в укромном уголке. Один из молодых резервистов, паренёк с восторженными глазами, склонился над стеклянной поверхностью, на которой лежали аккуратные белые дорожки. Рядом стоял Николаевский, с одобрением наблюдая. Паренёк втянул порошок через свёрнутую купюру, запрокинул голову, затрясся. Потом его лицо исказилось гримасой нечеловеческого восторга. Он засмеялся — громко, истерично, и бросился в толпу танцующих.

Потом Макс увидел ещё. И ещё. Белые дорожки мелькали тут и там, как ядовитые грибы после дождя. Некоторые девушки тоже участвовали. Музыка становилась громче, агрессивнее. Танцы — хаотичнее, почти животными. В воздухе висела пыль, смешанная с табачным дымом, парфюмом и теперь — едким, химическим запахом.

Алиша, увидев его взгляд, пожала плечами.
— Это кокаин. Дерьмо. Но они любят. Даёт им крылья. Ты не пробуй.
— Я и не собирался, — честно сказал Макс.

Он почувствовал тошноту. Не от алкоголя. От внезапно нахлынувшего осознания фальши всего этого. Этот гламур, эта красота, эти улыбки — всё было тонкой плёнкой, под которой клокотала совершенно иная, тёмная и примитивная реальность. Он вспомнил свой заводской банкет: дешёвое шампанское, салат «Оливье», искренний смех товарищей. Там было грубо, но настояще. Здесь всё было дорого и смертельно лживо.

Он хотел уже отойти, найти тихое место, просто смотреть на звёзды, но Алиша взяла его за руку.
— Пойдём, — сказала она, и в её глазах было что-то новое — не профессиональное, а почти жалостливое. — Здесь сейчас станет... грязно. Покажу тебе хорошее место.

Она повела его по крутой лестнице на нижнюю палубу, вглубь яхты. Здесь было тише. Коридоры с мягким ковровым покрытием, двери в каюты. Она открыла одну из них — это был не номер, а небольшой приватный лаунж: диваны, бар, огромный иллюминатор, в котором плясали отражения воды.
— Здесь можно отдохнуть, — сказала Алиша. — Иногда я тут прячусь.

Она включила приглушённый свет, налила себе воды. Макс сел на диван, чувствуя усталость, накатившую разом.
— Ты не такой, как они, — неожиданно сказала Алиша, глядя на него.
— Кто?
— Эти футболисты. Эти... мальчики с деньгами. Ты другой. Ты кажешься... потерянным.
Макс усмехнулся.
— Может, я и есть потерянный.
— Я тоже, — тихо сказала она. Потом вдруг улыбнулась, и улыбка стала игривой, соблазнительной. — Хочешь, я тебя развлеку? Танцем?

Он не успел ответить. Она включила на телефоне какую-то медленную, чувственную музыку и начала танцевать. Это был не стриптиз в вульгарном понимании. Это было движение воды, плавное, гипнотическое. Она смотрела ему в глаза, и в её взгляде было что-то древнее, знающее, печальное. Макс заворожённо смотрел, чувствуя, как реальность окончательно уплывает куда-то. Алкоголь, усталость, стресс последних месяцев, эта неземная красота перед ним — всё смешалось в один смутный, тёплый комок.

И в этот самый момент, когда он почти коснулся дна этого искусственного рая, мир треснул.

Сначала — крик. Не крик веселья или возбуждения. Это был крик чистой, животной агонии. Короткий, обрывающийся. Потом ещё. И ещё. Музыка на верхней палубе захлебнулась, прервалась на середине такта. Наступила секунда гробовой тишины, которую тут же заполнил нарастающий гул — неясный, состоящий из воплей, рыков, стука опрокидываемой мебели, звена бьющегося стекла.

Макс и Алиша замерли. Её танец оборвался на полуслове.
— Что это? — прошептала она.
— Не знаю, — Макс вскочил, инстинктивно двинулся к двери.

И тут дверь распахнулась. В проёме стоял тот самый молодой резервист. Но это был уже не восторженный паренёк. Его лицо было искажено невыразимой яростью, глаза налились кровью, изо рта текла пена, смешанная с чем-то тёмным. На его белой рубашке алело огромное пятно. Он рычал. Буквально. Низкий, хриплый звук, идущий из глубины груди.

Он кинулся вперёд — не на Макса, а на Алишу. Она вскрикнула, отпрыгнула. Макс, действуя на чистом рефлексе, бросился между ними, оттолкнул парня. Тот отлетел, ударился о барную стойку, но тут же поднялся, как будто не чувствуя боли. И в его безумных глазах не было ни капли человеческого. Только голод. Хищный, всепоглощающий голод.

— Бежим! — закричал Макс, хватая Алишу за руку.

Они вырвались в коридор. Картина, открывшаяся им, была сценой из самого кошмарного фильма. Коридор был залит кровью. У одной из дверей лежало тело охранника, его горло было разорвано, словно его перегрызли. Дальше, у лестницы, двое игроков вцепились друг в друга, но это была не драка — один буквально грыз лицо другому. Крики, уже не человеческие, а какие-то первобытные, рвали воздух. Всюду бегали люди — одни с лицами, искажёнными безумием, другие — с масками чистого ужаса.

И везде был этот белый порошок. Рассыпанный на полу, на столах. Макс понял. Понял всё. Это не просто наркотик. Это что-то другое. Что-то, что не кайфует, а убивает разум, оставляя лишь базовые инстинкты. Инстинкт агрессии. Инстинкт голода.

Зомби. Слово, вытесненное из поп-культуры, возникло в голове само, холодное и чёткое. Это были зомби.

Он тащил Алишу за собой к лестнице наверх. Нужно было найти других, тех, кто в здравом уме. На верхней палубе был ад. Превращённый в бойню танцпол. Огни теперь выхватывали из тьмы не танцующие тела, а дерущиеся, кусающиеся, истекающие кровью. Он увидел Алтинтопа и Бурака — они стояли спина к спине, отбиваясь от трёх нападавших тяжёлыми подсвечниками, вырванными со столов. Лицо Бурака было в крови, но он орал что-то по-турецки, и в его крике была не паника, а ярость.

— К нам! — закричал Макс, пробиваясь к ним.

Они увидели его, отступили к нему, образовав небольшой круг. Йохон Чу присоединился к ним бесшумно, как тень. В его руке блеснул длинный осколок разбитой бутылки. Он двигался с невероятной эффективностью, каждое его движение было точным ударом в колено, в горло, в глаза нападающего.

— Что, ****ь, происходит?! — орал Бурак.
— Порошок! — крикнул Макс в ответ, отбивая локтем наскок какого-то очкастого менеджера с неестественно вывернутой рукой. — Они его нюхали! Они не люди!
— Значит, эти твари — наши же парни? — в голосе Алтинтопа впервые прозвучало потрясение.
— Да! Не давайте себя кусать! Кажется, они передают это через укусы!

Они отбивались, медленно отступая к корме. Но путь на шлюпки был отрезан — там уже толпилась орда заражённых. Внезапно грохнул взрыв где-то в глубине яхты — видимо, взорвалась кухня или топливный бак. Корпус содрогнулся, погас свет, осталось только зарево пожара и тревожное аварийное освещение, окрашивающее всё в кроваво-красный цвет.

И тут Макс увидел Николаевского. Массажист не был заражён. Он был в ужасе. Он прятался за перевёрнутым столом, его трясло. Но когда их взгляды встретились, в глазах Николаевского мелькнуло не облегчение, а расчёт. Он что-то искал на полу среди хлама. И нашёл — чью-то дамскую сумочку, усыпанную стразами. Он рванул её к себе, начал рыться внутри.

— Николаевский! Иди сюда! — крикнул Макс.
— Сейчас, сейчас! — тот заверещал, но не двигался с места. Он вытащил из сумки пачку денег и какие-то бумаги, сунул их за пазуху.

И в этот момент из-за угла, ведомый, видимо, шумом, выполз тот самый резервист, который нападал на них в лаунже. Он был ещё страшнее — одна рука висела плетью, но он двигался с упорством механизма. Его взгляд упал на ближайшую движущуюся цель — на Алишу, которая стояла за Максом.

Резервист рыкнул и прыгнул. Макс оттолкнул Алишу в сторону, сам принял удар на себя. Они свалились на пол. Лицо зомби было в сантиметрах от его, он чувствовал тошнотворный запах гнили и химикатов из его рта, видел безумные, остекленевшие глаза. Он упирался ему в горло, стараясь не дать впиться зубами. Силы были неравны — зомби был сильнее, не чувствовал боли.

И тут Николаевский, вместо того чтобы помочь, увидел свой шанс. Он метнулся к Алише, схватил её за руку и рванул прочь, в сторону противоположного выхода, таща её за собой, к её сумке, к деньгам, которые, как ему казалось, были сейчас важнее всего.

— Нет! — закричала Алиша, но была слишком слаба, чтобы сопротивляться.

Макс, видя это из-под навалившегося на него тела, зарычал от бессильной ярости. И в этот момент Йохон Чу, словно материализовавшись из красного сумрака, наступил ногой на шею зомби и со всей силой вогнал осколок бутылки ему в висок. Тело обмякло.

Макс встал, отдышался.
— За ним! — он кивнул в сторону, куда скрылся Николаевский с Алишей.

Они бросились в погоню, продираясь через хаос. Пожар нарастал, дым ел глаза. Они нашли их у выхода на одну из открытых палуб. Николаевский, обернувшись, увидел их. В его глазах был панический страх. Алиша пыталась вырваться.
— Отпусти её, урод! — крикнул Бурак.
— Я... я не... — залепетал Николаевский. И вдруг его взгляд стал хищным. Он рванул Алишу к себе, приставил к её горлу тот самый осколок, который валялся рядом. — Не подходите! Я её убью! Мне нужна лодка! Я знаю, где спрятана шлюпка! Вы мне её обеспечите, а я её отпущу!

Это был абсурд. Среди огня, крови и полного конца света этот человек торговался за жизнь. Макс смотрел на него и видел не земляка, не брата. Он видел самое страшное, что может породить катастрофа — не зомби, а живого человека, в котором смерть убила не разум, а душу.

И случилось то, чего никто не ожидал. Алиша, казалось, смирившаяся, внезапно резко дёрнулась и с силой ударилась головой назад, в лицо Николаевскому. Тот вскрикнул от боли, ослабил хватку. Она вырвалась, отпрыгнула. Но Николаевский, в ярости, взмахнул рукой с осколком — и лезвие прочертило глубокую рану на её руке, от запястья до локтя. Она вскрикнула, кровь хлынула потоком.

Николаевский, увидев кровь, отпрянул. Он бросил окровавленный осколок, его лицо исказилось от нового страха — страха заразиться. Он повернулся, чтобы бежать, но не увидел в дыму зомби-официанта, который шагнул на него со стороны. Существо впилось зубами ему в шею. Крик Николаевского был коротким и пузырящимся. Он упал, захлёбываясь собственной кровью.

Алиша стояла, зажимая рану, глаза её были полы ужаса. Макс подбежал к ней.
— Всё в порядке, всё... — начал он, но замолчал, увидев рану. Глубокая, рваная. От укуса зомби она, возможно, отличалась. Но в этом аду, где кровь и слюна летели повсюду, была ли разница? Зараза могла попасть в рану.

Она посмотрела на него, и в её глазах он увидел понимание. Ту же ледяную ясность, что была у него на поле во время пенальти. Она поняла.
— Уходите, — тихо сказала она. — Найдите лодку. Спасайтесь.
— Нет, мы...
— УХОДИТЕ! — крикнула она уже с силой, отстраняя его. Потом её взгляд смягчился. — Спасибо. За то, что был добр. Теперь беги. И выживи. Для всех нас.

Она развернулась и медленно пошла прочь, в сторону огня и дыма, держась за окровавленную руку. Её силуэт растворился в багровой мгле.

Макс стоял, парализованный. Его дернул за плечо Алтинтоп.
— Макс! Нет времени! Она права! Мы должны найти путь!

Макс обернулся. Посмотрел на своих товарищей: на могучий, окровавленный лик Алтинтопа, на исцарапанное, но полное решимости лицо Бурака, на спокойную, как поверхность озера, невозмутимость Йохона Чу. Они были его командой теперь. Не футбольной. Командой выживания.

Где-то в глубине яхты снова грохнуло. Пламя вырвалось наружу, осветив всё вокруг дьявольским светом. Стало ясно: яхта обречена. Они забаррикадированы на верхней палубе огнём снизу и ордой заражённых, которые уже карабкались по лестницам, привлечённые шумом и запахом крови.

Макс поднял взгляд. Над ними, над самой верхней конструкцией, была плоская крыша — вертолётная площадка. Оттуда нет выхода, но это высшая точка. Оттуда можно было увидеть... что-то. Может, другие суда. Может, берег. Это был единственный шанс.

— На крышу! — скомандовал он голосом, каким когда-то командовал защитой. — Пробиваемся!

И они пошли. Четверо против целого корабля ада. Их первый совместный матч в новой, смертельной лиге только начинался. А свисток на перерыв уже не прозвучит никогда.

Глава 10

Путь на крышу был коротким отрезком ада, втиснутым в несколько минут. Лестница, ведущая к вертолётной площадке, оказалась завалена обломками мебели и телом в безупречном смокинге — скорее всего, капитана или старшего стюарда. Тело не двигалось, но его стеклянные глаза смотрели в багровое от зарева небо.

Макс шёл первым, используя свои вратарские рефлексы не для ловли мяча, а для мгновенной оценки угрозы. Он видел движение в тени — и отшатывался, пропуская вперёд здоровенный обломок деревянной панели, который Бурак, рыча, швырнул в темноту. Послышался глухой удар и хруст. Ещё один «игрок» выбыл из игры.

Йохон Чу двигался как тень, бесшумно и смертоносно. Когда из-за поворота лестницы вывалился зомби в разорванном платье официантки, кореец не стал бить. Он сделал быстрый шаг вперёд, провернул её вывернутую руку за спину и резко дёрнул вверх. Хруст позвоночника прозвучал громко, как щелчок. Тело обмякло. Йохон позволил ему упасть, даже не запыхавшись.

— Где ты такому научился? — хрипло спросил Бурак, протирая окровавленный лоб.
— Детство в Сеуле бывает разным, — коротко бросил Йохон, его лицо в отсветах пожара оставалось невозмутимым.

Алтинтоп тащил импровизированное оружие — вырванный с мясом алюминиевый поручень. Он молчал, но его мощная фигура и тяжёлое дыхание были красноречивее любых слов. Это был молот, готовый крушить всё на своём пути.

Они достигли верхней площадки. Дверь на вертолётную палубу была заперта снаружи. Макс потянул ручку — безрезультатно.
— Вместе! — скомандовал он.

Они налегли плечами — раз, другой. Сталь прогнулась с рёвом, и дверь распахнулась, ударившись о что-то снаружи.

Площадка предстала перед ними как островок относительного спокойствия посреди бушующего моря огня и хаоса. Круглая, плоская, ограждённая по периметру невысоким бортиком. И абсолютно пустая. Ни вертолёта, ни спасательных тросов, ни надежды.

Ветер на высоте был сильнее, он срывал дым и относил его в сторону, открывая жуткую панораму. «Икар» пылал. Огонь уже охватил среднюю и кормовую палубы, лизал языками надстройки. Чёрная, маслянистая вода вокруг отражала это пиршество пламени, и в этих отражениях метались тени — те, кто предпочёл прыжок в ледяную воду укусам.

Но берега не было видно. Только бесконечная тьма и редкие, одинокие огоньки где-то на горизонте — другие суда, слишком далёкие, чтобы заметить или помочь.

— Херовая парковка, — мрачно констатировал Бурак, подходя к бортику. — Ни лодок, ни вертолёта... Мы на крыше горящего гроба.

Отчаяние, холодное и липкое, поползло по коже Макса. Он рискнул взглянуть вниз. Прямо под площадкой, на палубе ниже, копошились тени. Заражённые. Их привлек шум. Они не могли подняться по гладким стенкам, но они ждали. Как голодные псы у подножия дерева.

— Что будем делать? — спросил Алтинтоп, его голос прозвучал удивительно спокойно.
— Прыгать, — сказал Йохон Чу.
— В воду? Она ледяная! Мы умрём от гипотермии за двадцать минут!
— А здесь мы умрём от огня или зубов за пять, — возразил кореец. — В воде есть шанс.

Макс смотрел на пламя, которое подбиралось всё ближе. Жар уже достигал площадки, воздух колыхался. Он вспомнил уроки выживания, которые смотрел когда-то из любопытства. Холодная вода. Первый шок. Потом потеря подвижности. Смерть.
— Нужно найти что-то плавучее, — сказал он. — Обломки. Спасательные жилеты. Хотя бы держаться на поверхности.

Они бросились на поиски по площадке. В углу нашли закреплённый ящик с аварийным снаряжением. Бурак высадил его крышку ударом поручня. Внутри: сигнальные ракеты, фальшфейеры, аптечка... и четыре спасательных жилета оранжевого цвета.
— Бинго! — Бурак достал один, натянул на себя поверх окровавленной рубашки.

Жилеты были стандартными, не гидрокостюмами. Они не спасали от холода, но давали шанс не утонуть. Четверо быстро облачились в них. У Макса жилет пах пластиком и пылью. Он затянул стяжки, чувствуя, как эта простая вещь становится самым ценным, что у него есть.

Грохот! Взрыв где-то в носу яхты. Корпус содрогнулся, и площадка накренилась. Их отбросило к бортику. Макс, цепляясь за него, увидел, как часть палубы ниже обрушилась в море, увлекая за собой сноп искр и кричащие тени. Пожар теперь бушевал со всех сторон. Время кончилось.

— Пора! — крикнул он. — Прыгаем с кормы! Там меньше огня и... меньше их.

Они кинулись к противоположному краю площадки. Но путь преградили они. Не зомби. Люди. Трое. Двое охранников с безумными глазами и один повар в залитом кровью колпаке. Они поднялись по какой-то служебной лестнице, которая теперь была охвачена пламенем с одной стороны. Это были не медленные, неуклюжие мертвецы. Это были те, кто нюхал порошок недавно. Их безумие было быстрым, агрессивным, почти осмысленным в своей ярости.

— Мои! — рявкнул Алтинтоп и шагнул вперёд, занося свой металлический прут.

Но повар оказался проворнее. Он ушёл от удара, как уходит боксёр, и вцепился в руку Алтинтопа. Бурак бросился на помощь, схватив одного из охранников за горло. Началась дикая, примитивная схватка. Йохон Чу связал боем второго охранника, его движения были точными ударами по суставам, но в тесноте и хаосе его техника была скована.

Макс остался один на один с поваром, который, побросав Алтинтопа, повернулся к нему. В руке у повара блеснул нож — длинный, узкий, поварской. Его глаза были стеклянными пузырями безумия. Он атаковал беззвучно, быстрыми, режущими ударами.

И тут Макс Волошин, вратарь сборной России, сделал то, чего никогда не делал на поле. Он не стал уворачиваться или отступать. Он оценил дистанцию, как оценивал расстояние до мяча на выходе. Он сделал короткий выпад вперёд, внутри дуги удара, и нанёс удар. Но не кулаком. Открытой ладонью, с силой, которую годами копил для бросков от ворот. Основание его ладости пришлось точно в нос повара. Хруст хрящей был отвратителен. Повар отлетел, захлёбываясь кровью, нож выпал из его руки и со звоном отскочил в сторону.

Макс не стал добивать. Он развернулся. Алтинтоп, вырвавшись, оглушил своего противника ударом прута по голове. Бурак задушил охранника голыми руками, его лицо было искажено гримасой ярости и отчаяния. Йохон Чу просто выбросил своего через борт — тот полетел вниз с коротким, обрывающимся криком.

Наступила тяжёлая, прерывистая тишина, нарушаемая только треском огня и воем ветра. Они стояли, тяжело дыша, глядя друг на друга. На их лицах, в глазах, была одна и та же мысль: «Во что мы превратились?»

— В воду, — хрипло произнёс Макс, ломая этот гипноз. — Сейчас.

Они подбежали к кормовому бортику. Внизу, метрах в десяти, чёрная вода пенилась, отражая пламя. Там плавали обломки. И что-то ещё... тёмные, шевелящиеся пятна. Выжившие? Или те, кто стал другим?

— Вместе! — скомандовал Макс. — Прыгаем на счёт три! Чтобы не потерять друг друга! Раз...

Он взглянул на горящую яхту в последний раз. На этот символ всего, чего он достиг. Слава, деньги, мечты — всё это горело вместе с «Икаром». Оставалось только тело, инстинкт и воля к жизни.

— Два...

Он встретился взглядом с Йохоном. Тот кивнул. Бурак перекрестился по-христиански, прошептал что-то на турецком. Алтинтоп сжал кулаки.

— ТРИ!

Четверо тел, одетых в оранжевые жилеты, оттолкнулись от края и полетели вниз, навстречу тёмной, холодной бездне.

---

Падение показалось бесконечным. Холодный ветр свистел в ушах. И потом — удар.

Ледяная вода сомкнулась над головой Макса, как гигантская кулак из жидкого азота. Шок был всепоглощающим. На секунду сознание померкло. Его вытолкнуло на поверхность жилетом. Он отчаянно задышал, воздух обжигал лёгкие холодом. Вокруг — темнота, лишь отсветы пожара на воде да тёмные силуэты плавающих обломков.

— Алтинтоп! Бурак! Йохон! — закричал он, его голос сорвался на хрип.

— Здесь! — отозвался слева грубый голос Алтинтопа.
— Я тут! — это был Бурак, он отплывал от тонущей яхты, чтобы не попасть под обломки.
Йохон Чу молча подплыл к Максу, его лицо в отблесках пламена было спокойным, но губы посинели.

Яхта «Икар», объятая пламенем с носа до кормы, начала быстро крениться набок. С рёвом и шипением она погружалась в воду. Вокруг плавали вещи: подушки, стулья, бутылки. И люди. Некоторые кричали, звали на помощь. Другие молча, с остекленевшими глазами, цеплялись за обломки. А третьи... третьи плыли. Не к спасению. Они плыли на звуки и движение. С нечеловеческой, механической целеустремлённостью.

— Отплываем! — скомандовал Макс. — Держитесь вместе! Плывём к тем огням!

Он указал на самую яркую точку на горизонте — одинокий огонёк, возможно, судно или отдалённый маяк. Дистанция была пугающей. Километры. В ледяной воде. Но альтернативы не было.

Они плыли. Первые минуты адреналин грел. Потом холод начал пробираться внутрь, сквозь мокрую одежду, сквозь кожу, к костям. Движения становились тяжелее, дыхание — прерывистым. Макс чувствовал, как немеют пальцы на руках и ногах. Он плыл брассом, экономя силы, как когда-то учили на уроках выживания.

Рядом с ними, метрах в двадцати, всплыла голова. Девушка. Не Алиша. Другая. Она металась, кричала что-то по-турецки. И вдруг её крик оборвался, превратившись в булькающий хрип. Из воды рядом с ней показалась другая голова — обритая, с татуировкой на шее. Зомби-охранник вцепился ей в плечо и потащил под воду. На поверхности остались лишь пузыри и расплывающееся тёмное пятно.

Макс отвёл взгляд. Ужас придал ему сил. Он плыл быстрее.

— Держись, брат! — услышал он голос Бурака, который плыл рядом, его дыхание было хриплым. — Как в детстве... на море... только холоднее!

Йохон Чу плыл молча, но его движения оставались чёткими, ритмичными. Алтинтоп, самый мощный, плыл тяжело, но неуклонно, как буксир.

Прошло время. Минуты слились в одно сплошное мучение от холода. Огни на горизонте не приближались. Казалось, они плывут в никуда. Макс начал терять ощущение тела. Мысли путались. Он видел лицо матери. Лицо Дэна. Зелёное поле «ТагМета». Решающий пенальти против Чехии.

«Нет, — прошептал он себе сквозь стучащие зубы. — Не сейчас. Не здесь».

Позади раздался новый, оглушительный взрыв. Они обернулись. «Икар» совершал последний акт самоуничтожения. Корма взлетела на воздух в фейерверке из обломков и пламени. Ударная волна докатилась до них, перекатив через воду. Затем наступила относительная тишина, нарушаемая лишь плеском воды и их тяжёлым дыханием. Яхты не стало. Остались только плавающие обломки и чёрная вода, поглотившая сотни жизней и одну мечту.

Макс плыл, уже почти на автомате. Его сознание начинало отключаться. Вдруг Йохон Чу, плывший впереди, остановился.
— Что? — с трудом выговорил Макс.
— Слушайте, — сказал Йохон.

Сначала Макс услышал только шум в ушах. Потом различил другой звук. Низкий, нарастающий гул. И увидел — между ними и далёкими огнями появились новые огни. Ближе. Движущиеся. И луч прожектора, шаривший по воде.

Судно. Небольшое, похожее на рыболовный траулер или частную яхту. Оно шло не прямо на них, но рядом.

Надежда, острая и болезненная, вонзилась в грудь Макса.
— Сигнал! — закричал он. — Подаём сигнал!

Он снял с жилета свисток — маленький, пластиковый, часть аварийного снаряжения. И затрубил. Отчаянно, из последних сил. Рядом Бурак начал кричать на турецком: «Помогите! Помогите!»

Луч прожектора замедлил свой бег, пополз в их сторону. Он выхватил из тьмы оранжевый жилет Алтинтопа, потом скользнул по воде, осветил Макса. Свет был слепящим, но самым прекрасным, что он видел в жизни.

Судно изменило курс. Оно медленно приближалось. Теперь были видны его очертания — старая, потрёпанная рыболовная шхуна. На палубе мелькали фигуры.

Когда борта шхуны оказались в нескольких метрах, с неё бросили верёвочную лестницу и спасательный круг. Силы почти покинули их. Алтинтопа и Бурака втащили на борт почти бесчувственных. Йохон Чу, собрав последние силы, сам забрался по лестнице. Макса подтягивали за руки. Шершавые ладони моряков вцепились в его запястья, он почувствовал, как его отрывают от ледяных объятий моря и тяжело кладут на твёрдую, липкую от рыбьей чешуи палубу.

Он лежал, не в силах пошевелиться, глядя в тёмное, усыпанное звёздами небо. Над ним склонилось бородатое, измождённое лицо пожилого моряка.
— Ты жив, сынок? — спросил моряк по-турецки.
Макс кивнул, не в силах говорить.

Его завернули в грубое шерстяное одеяло, пахнущее рыбой и табаком. По телу разливалось болезненное тепло. Он слышал вокруг голоса, суету, крики на турецком: «Ещё люди в воде!», «Нет, смотри, этот... он не похож...»

Макс приподнялся на локте. Его товарищи лежали рядом, их тоже укутывали. Бурак плакал, смеясь одновременно. Алтинтоп молча смотрел в небо. Йохон Чу уже сидел, скрестив ноги, и с закрытыми глазами регулировал дыхание.

Шхуна медленно кружила на месте, вылавливая ещё несколько выживших. Но скоро капитан, хмурый детина в засаленном бушлате, рявкнул: «Всё! Больше никого живого! Только эти... твари. Отходим! Быстро!»

Моторы взревели, и судно рвануло прочь от места катастрофы, оставляя позади дым, обломки и тёмные пятна на воде.

Макс отполз к борту, взглянул туда, где ещё недавно был «Икар». Там теперь была только тьма. Там осталась его прежняя жизнь. Карьера, контракт, мечты о Барселоне. Всё превратилось в пепел и ушло на дно.

Он повернулся и увидел, как капитан подходит к ним. Моряк смотрел на них, на их окровавленные, изодранные одежды под одеялами, на лица, в которых застыл ужас.
— Вы с той яхты? Со страшной богатой? — спросил он.
— Да, — хрипло ответил Макс.
— Что там случилось, ради Аллаха? Мы видели взрывы, огонь... И люди, которые... кусались?
Макс посмотрел на своих товарищей. В их глазах он увидел то же немое предупреждение. Правда сейчас звучала бы как бред сумасшедшего.
— Пожар, — сказал Макс, опуская глаза. — Паника. Люди сошли с ума от страха.
Капитан долго смотрел на него, потом сплюнул за борт.
— Богачи. Играют с огнём. Ну, вы-то живые, и слава Аллаху. Довезу до берега. А там... — он развёл руками, — сам Аллах знает, что там.

Макс откинулся на палубу. Холод отступал, сменяясь глубокой, пронизывающей усталостью. Он смотрел на звёзды. Те же самые звёзды, что светили над Таганрогом. Но мир под ними изменился навсегда. Он выжил. Но каким ценой? И что ждёт его теперь, когда футбольные ворота остались в прошлом, а ворота в новую, чудовищную реальность только что распахнулись?

Шхуна везла их к берегу, к неведомому будущему. А позади, в чёрной воде, тонули не только обломки яхты. Там тонул Максим Волошин — вратарь сборной России. На палубе вонючей рыбацкой лодки рождался новый человек. Человек, который должен был выжить. Любой ценой.

Глава 11

Их не доставили в ближайший порт. Рыбацкая шхуна причалила в уединённой бухте в часе хода от Стамбула, где уже ждали машины с затемнёнными стёклами. Их — грязных, оборванных, с пустыми глазами — быстро погрузили внутрь, не дав проститься с моряками, которые спасли их жизни. Одеяла заменили на чёрные накидки. Капитан шхуны, стоя на палубе с пачкой банкнот в руке, смотрел им вслед с выражением, в котором смешались жалость, страх и понимание того, что лучше забыть всё, что он видел этой ночью.

Макса, Бурака, Алтинтопа и Йохона Чу привезли не в больницу и не в полицию. Их доставили в частную клинику на окраине города, больше похожую на сверхсекретный бункер. Белые стерильные комнаты, врачи в масках, которые не представлялись. Их осмотрели, зашили раны, взяли анализы крови. Много анализов. Особенно тщательно проверяли на предмет «аномальных патогенов».

Первые два дня прошли в полной изоляции. Никаких новостей, никакого телевидения. Только тишина и ожидание. Макс лежал на койке и смотрел в белый потолок. Перед глазами стояли кадры: огонь, зубы, окровавленный осколок в руке Николаевского, Алиша, уходящая в дым... И тот ледяной ужас в воде. Он проверял себя: двигал пальцами, ощупывал лицо. Он был жив. Но какая-то часть его точно умерла там, на «Икаре».

На третий день к ним в палату вошёл человек в идеально сидящем костюме. Представился советником правления клуба. Его звали Демир. У него были спокойные, холодные глаза и голос, лишённый каких-либо эмоций.
— Прежде всего, поздравляю с тем, что вы живы, — начал он. — Вы проявили невероятную силу духа.
— Остальные? — хрипло спросил Бурак, сидя на краю кровати.
Демир помолчал.
— Спасти удалось только вас четверых. Яхта «Икар» затонула в результате трагического инцидента — взрыва топливных баков. На борту находилось сорок семь человек. Все погибли.

Ложь была подана как констатация факта. Сухо, без колебаний.
— Взрыва? — Алтинтоп поднял голову, его мощное тело напряглось. — Там были...
— Была паника, — мягко, но неумолимо перебил Демир. — Паника, усугублённая пожаром. Люди теряли рассудок от страха. Вы, находясь в шоке, могли видеть... многое. Но реальность такова: несчастный случай. Трагедия.

Он посмотрел на каждого по очереди, и в его взгляде читалось не просьба, а приказ.
— «Фенербахче» — это не просто футбольный клуб. Это символ. Национальное достояние. Скандал такого масштаба, слухи о... массовом безумии, о наркотиках... это уничтожит не только клуб. Это посеет хаос. Понимаете?

Макс понимал. Слишком хорошо понимал. Правда была как вирус — ещё более страшный, чем тот, что попал в кровь через белый порошок. Она могла заразить не яхту, а целую страну. Вызвать панику, погромы, вопросы к властям.
— Что вы хотите? — тихо спросил Йохон Чу, первый раз заговорив.
— Мы хотим сохранить ваши жизни. И жизнь клуба, — сказал Демир. — Официальная версия: вы четверо чудом спаслись, выплыли, вас подобрало проходящее судно. Вы — герои, пережившие кошмар. Остальная команда... — он сделал паузу, — погибла, как настоящие воины, пытаясь помочь другим.

Цинизм этого плана был ошеломляющим. Погибшие, многие из которых превратились в монстров, становились мучениками. Легендой.
— А наши семьи? Друзья? — спросил Макс.
— Со всеми уже побеседовали. Они в курсе трагедии. И версии. Вы сможете с ними связаться, когда будете готовы. После... реабилитации.

«Реабилитация». Это слово звучало как «обработка».
— А дальше? — спросил Алтинтоп. — Нас уволите? Выплатите компенсацию?
Демир позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку.
— Наоборот. Клуб предлагает вам пожизненные контракты. Вы больше никогда не выйдете на поле в официальных матчах. Но вы останетесь в системе «Фенербахче». Тренеры-легенды. Послы клуба. Ваши лица, ваша история — будут увековечены. У вас будет всё: деньги, безопасность, статус. Взамен мы просим... молчания. И игры по нашим правилам.

Он положил на стол перед ними четыре толстых папки.
— Контракты. Включают пункты о неразглашении под страхом колоссальных штрафов и... иных последствий. А также обязательство участвовать в определённых мероприятиях.

— Каких? — насторожился Бурак.
— Через месяц мы проведём пресс-конференцию. Вы представите новую команду. Молодых, перспективных игроков, набранных после... реорганизации.

Они молча смотрели на него, не понимая.
— Мы не можем сразу распустить команду, — терпеливо объяснил Демир. — Это вызовет вопросы. Поэтому мы «найдём» новых талантов. Заключим с ними контракты. Это технические детали. Ваша задача — быть живым мостом между славным прошлым и... светлым будущим.

Макс почувствовал, как его тошнит. Они предлагали им стать частью гигантской, дорогостоящей мистификации. Притворяться, что всё в порядке. Улыбаться с трибун рядом в футболках «Фенербахче».
— А если мы откажемся? — спросил Макс, глядя прямо в холодные глаза Демира.
Тот долго смотрел на него в ответ.
— Тогда трагедия на яхте окажется напрасной. Память о ваших товарищах будет запятнана грязными слухами. Их семьи не получат солидных компенсаций, которые предусмотрены при «героической гибели». А вы... вы останетесь свидетелями кошмара, в который никто не поверит. Вы станете изгоями. Психами, выжившими из ума. Мир предпочитает удобную ложь страшной правде.

Он был прав. Ужасающе прав. Они могли выйти и рассказать всё. Но что это изменит? Их объявят сумасшедшими, травмированными катастрофой. А клуб, с его деньгами и влиянием, легко заткнёт любые рты.

— Думайте, — сказал Демир, вставая. — Но знайте: выжили вы не просто так. Выжили, чтобы служить символом. Символом стойкости «Фенербахче».

Он вышел, оставив их наедине с папками и невыносимым выбором.

Они молчали долго. Бурак первый сжал кулаки.
— Я не могу. Я не могу притворяться, что Озан или Хакан были героями. Они... они нюхали эту дрянь! Они стали...
— Они были людьми, — тихо прервал его Алтинтоп. — Запутавшимися, слабыми, но людьми. И они мертвы. А у их детей есть имена. И эти имена не должны ассоциироваться с чудовищами.
— Так мы становимся соучастниками лжи! — взорвался Бурак.
— Мы становимся хранителями покоя, — сказал Йохон Чу. Его голос был тихим, но весомым. — Правда принесёт только боль. Больше ничего. Иногда молчание — это не трусость. Это другая форма битвы.

Макс смотрел в окно на ухоженный сад клиники. Он думал о матери в Таганроге. Если его объявят сумасшедшим, что с ней будет? Она верит в него. Она верит в сказку о сыне-герое. Разрушить эту сказку? Он думал о Дэне. О Саныче. О болельщиках «Форте», которые молились на его фото. Все они жили в мире, где футбол — это религия. Где игроки — полубоги. Сбросить их с пьедестала, показав гнилое нутро?

А потом он подумал о тех, кто был на яхте. О Алише. Она просила его выжить. Не для того, чтобы вести крестовый поход правды. А чтобы жить.

— Если мы откажемся, их смерть действительно будет напрасной, — медленно проговорил Макс. — Их запомнят как наркоманов, сошедших с ума. А так... они останутся в памяти героями. Может, это и есть лучшее, что мы можем для них сделать. Даже если это ложь.

Он взял папку, открыл её. На первой странице горело золотым тиснением: «Пожизненный контракт. Статус Легенды Клуба».

---

Пресс-конференция прошла в том же зале, где когда-то представляли Макса. Только теперь он сидел не в центре, а сбоку, рядом с Бураком, Алтинтопом и Йохоном Чу. Они были одеты в траурно-элегантные костюмы. Их лица были бледными, но собранными. Перед ними — море микрофонов и камер.

Генеральный директор клуба, с печальным, но сильным лицом, зачитывал официальное заявление: «...трагическая случайность унесла жизни наших братьев. Но дух «Фенербахче» непобедим. И сегодня мы представляем вам тех, кто выжил, чтобы нести этот дух дальше. Наших героев. И новых игроков, которые продолжат славные традиции...»

Когда камеры повернулись к ним, Макс говорил заученные слова о мужестве погибших, о силе, которую они дали выжившим, о верности клубу. Он смотрел в объектив и видел за ним не журналистов, а те самые огни стадиона, которые когда-то были смыслом его жизни. Теперь они казались далёкими, холодными, как звёзды над мёртвым морем.

Потом представляли «новых игроков». Молодые, улыбчивые парни. Среди них Макс узнал одного — он видел его в интернете. Блогер-футболист. Парень ловил камеру, улыбался, говорил о детской мечте играть за «Фенербахче». Было невыносимо смотреть. Бурак сидел, сжав челюсти, Алтинтоп смотрел в пол. Только Йохон сохранял невозмутимость статуи.

После этого их жизнь стала красивой, пустой скорлупой. Им предоставили виллы в охраняемом посёлке на берегу моря. Они появлялись на матчах в VIP-ложе, махали болельщикам, давали редкие интервью о «силе духа». Им платили безумные деньги за это пассивное существование. Они стали живыми памятниками самим себе.

Однажды Макс, гуляя по пустынному пляжу у своей виллы, позвонил Дэну.
— Слушай, нужен один человек. Надежный. Спортивный массажист. Работа... своеобразная. Но денег много.
— Ты в своём уме, Макс? — засмеялся Дэн. — Я помню медицинский массаж и то на делитанском уровне.
— Здесь... не до звёзд. Здесь нужно, чтобы рядом был человек, который не будет спрашивать лишнего. Который знает анатомию. И умеет молчать. Выучишься. Быстро.
В голосе Макса была такая тоска и такая серьёзность, что смех Дэна стих.
— Макс... что там на самом деле произошло?
— Я не могу сказать. Никогда не смогу. Но если ты не приедешь, я, возможно, сойду с ума по-настоящему.

Через месяц Дэн был в Турции. Он прошёл ускоренные курсы спортивного массажа, благо его медицинское образование помогло. Он стал личным массажистом и, по сути, смотрителем Максима. Он не спрашивал. Он видел ночные кошмары, панические атаки, молчаливое напряжение его друга. И просто был рядом. Иногда они сидели на террасе виллы, смотрели на море, и Дэн рассказывал смешные истории из таганрогской «скорой». Это была единственная нить, связывающая Макса с той, прошлой, настоящей жизнью.

---

Прошёл год. «Фенербахче» с новым, «молодым» составом (где половина игроков таинственно «травмировалась» или «адаптировалась») занимал средние места в чемпионате. Легенды клуба — Максим Волошин, Бурак Йылмаз, Мехмет Алтинтоп и Йохон Чу — стали призраками. Их уважали, но избегали. В их глазах была глубина, в которую страшно было заглянуть.

Однажды вечером Макс стоял на огромном балконе своей виллы. Внизу шумело тёмное море — то самое, что поглотило «Икар». В руке он держал мяч. Обычный клубный мяч «Фенербахче». Он бросил его на каменный пол, отбил коленом, поймал. Рефлексы всё ещё были безупречны. Тело помнило всё.

Он думал о странности своей судьбы. Он мечтал о футболе как о вершине бытия. И он достиг её. Он стоял в воротах сборной. Он стал легендой клуба мечты. Но цена за вход на этот Олимп оказалась всей его прежней жизнью, всей его душой. Футбол, который был для него чистым искусством, игрой, мечтой — оказался частью того же глянцевого, лживого мира, что и яхта «Икар». Мира, где люди — расходный материал, а правду можно купить, похоронить и нанять, чтобы она никогда не воскресла.

Он поймал мяч и прижал его к груди. Он больше никогда не выйдет на зелёный газон под рёв трибун. Но, возможно, именно теперь он наконец понял, что такое настоящая игра. Не та, что идёт на поле. А та, что идёт внутри. Между страхом и мужеством. Между правдой и ложью. Между желанием сдаться и силой подняться на ноги, даже когда всё вокруг горит и тонет.

Он не защищал ворота. Он защищал тишину. Покой семей погибших. Хрупкую иллюзию нормальности в мире, который едва не соскользнул в бездну. Быть может, это и есть его главный сейв. Не от мяча, а от хаоса.

Он положил мяч на стол. Ветер с моря принёс запах соли и свободы. Но он знал, что свободным ему уже не быть. Он был стражем тайны. Легендой по контракту. Пленником золотой клетки, ключ от которой он бросил в тёмные воды той ночи.

Но он был жив. Рядом был друг. А за окном, пусть и фальшивый, но всё же мир — мир, в котором дети всё ещё играют в футбол на пустырях, веря, что их герои на стадионах — настоящие. Может, в этой вере и есть смысл его новой роли. Не дать этому свету погаснуть.

Максим Волошин вздохнул и вошёл внутрь, в освещённое, тёплое, безопасное пространство своей клетки. Дверь закрылась за ним почти бесшумно. Но он уже не боялся темноты за окном. Потому что самая страшная тьма была не снаружи. Она была внутри воспоминаний. А с ней он научился жить. Как вратарь учится жить с риском пропустить гол. Принимая это как часть игры. Величайшей игры под названием «жизнь после ада».