Глас рассудка...

 
   Сегодня исполнилось 200 лет со дня рождения М. Е. Салтыкова-Щедрина. В интернете мне с трудом удалось найти тот самый портрет Михаила Евграфовича (см. фото), репродукция которого висела в кабинете писателя Фёдора Крюкова в Глазуновской станице Области Войска Донского.
 
   В первой книге «Тихого Дона» есть «дневник» погибшего казака-студента (XI глава 3-й части). Лингвист, литературовед Зеев Бар-Селла (Владимир Назаров, 1947 – 2024), занимавшийся несколько десятилетий изучением проблемы авторства «Тихого Дона», об этой главе романа сказал так: «Дневник казака-студента насквозь литературен» («Записки покойника. “Тихий Дон”: текстология хронологии», 2008).
 
   Вот запись в дневнике от 8-го мая 1914 года:
 
   «Пишу и сам собой восторгаюсь: до чего ярко сочетались во мне все лучшие чувства лучших людей нашей эпохи. Тут вам и нежно-пылкая страсть и «ГЛАС РАССУДКА ТВЕРДЫЙ». Винегрет* добродетелей помимо остальных достоинств».
 
*В шолоховских рукописях «Венигрет» (4-я стр. вставок). Черновик этой главы спешно готовился для комиссии РАПП по плагиату в марте 1929 и потому для ускорения процесса Михаил Шолохов писал под диктовку супруги. Разумеется, ошибок было сделано предостаточно…, и за этот диктант плагиатору полагается твёрдая двойка.
 
   Так вот, Бар-Селла решил отыскать литературный первоисточник фразы из дневника, тем более, что «глас рассудка твёрдый» закавычен даже в шолоховском черновике. Лингвист предположил, что это некое уподобление Николаю Чернышевскому, и перед нами, видимо, парафраз из его статьи «Русский человек на rendez-vous (Размышления по прочтении повести г. Тургенева “Ася”)».
Впрочем, Зеев Бар-Селла на своей версии особо не настаивал…, очевидно, он чувствовал, что не попал…
 
   Мне удалось после довольно длительных раздумий понять, что Михаил Шолохов и команда родственников его жены при расшифровке рукописей Ф. Д. Крюкова неправильно поняли сложный почерк Фёдора Дмитриевича и вместо «трезвый» написали «твердый». То есть фраза должна звучать так:
 
   «Тут вам и нежно-пылкая страсть и “ГЛАС РАССУДКА ТРЕЗВЫЙ”».

   После этого отыскать литературный «исходник» фразы из дневника казака-студента было делом простым:
 
   «В сем мире все предусмотрено, все подчинено неизменным законам; заблуждения и мудрость, увлечения и ТРЕЗВЫЙ ГЛАС РАССУДКА, жар и холод ; все это заранее размещено по своим местам, все это следовало, следует и будет следовать одному раз навсегда определенному церемониалу. Птенцы заблуждаются, старцы постепенно умудряются, юность увлекается и впадает в ошибки, зрелость подмечает эти ошибки, и если они не внимают ТРЕЗВОМУ ГОЛОСУ РАССУДКА, то вычеркивает их, потому что в числе ее обязанностей, кроме убеждения посредством ГОЛОСА РАССУДКА, находится и вычеркивание» (М. Е. Салтыков–Щедрин «Наша общественная жизнь», 1863–64).
 
   Предлагаю вниманию читателей газетную публикацию Фёдора Крюкова в 30-ю годовщину со дня смерти Салтыкова-Щедрина:
 
        ЗАБЫТЫЕ СЛОВА
 
   Это было тридцать лет тому назад.
   Умирал великий русский сатирик, патриот в лучшем смысле этого слова, захватанного – к сожалению – не всегда опрятными руками. Патриот, свою неугасимо горящую любовь к родине напоивший «оцетом и желчью» негодующего смеха над темным, низким и безобразным в любимом ее облике. Умирал и на смертном ложе писал о «забытых словах»... Перо выпало из холодеющей руки раньше, чем он успел начертать эти слова, – изобразил он только удручающую картину бескрайнего немого кладбища с поникшими серыми крестами – тяжелый сон в серых сумерках одинокой тоски и горького духовного сиротства.
 
   «Забытым словам» не суждено было прозвучать лебединой песней из уст писателя, отдавшего России всю кровь своего сердца и весь сок своих нервов. Старый поэт А. М. Жемчужников в надгробных стихах договорил эти слова:
 
   – Отчизна. Совесть. Честь...
 
   Теперь, когда я вспоминаю холодный, хмурый, с мелким дождем петроградский день, когда хоронили М. Е. Салтыкова-Щедрина, и весь огромный путь, пройденный русским народом за эти три десятилетия, – я чувствую: свинцовый груз тоски неутолимой давит мое сердце... «Забытые слова» – отчизна, совесть, честь – так и не вознесены из мусора мерзости и запустения жизни...
 
   За эти десятилетия были поражения, страшные уроки революции, разложения. Всплывали за един миг лучезарные надежды и надолго тонули в черной пучине отчаяния. Народ колесил разными дорогами, и толпы оправдывали своим поведением желчное утверждение поэта:
 
   «Им нужен только хлеб да бич...»
   
   И лишь малые группы русских людей бережно хранили «забытые слова – отчизна, совесть, честь»... люди долга и самоотвержения. И как поредели их славные ряды!
 
   Но... «не бойся, малое стадо»...
 
   Среди низости и бесстыдства, среди гнили и зоологического нигилизма, продажности, шкурности, подлой трусости и оголенного разврата – вдруг зазвучат порой голоса – и даже не сверху, не из «города, на горе стоящего», а из сырой и темной глыбы народной, – голоса, зовущие вспомнить о долге, о совести и чести, вспомнить о родине. Как освежающий ветер степи, они разгоняют гнилые ароматы мерзкого содома, мечущегося от животного страха к жадной погоне за наживой и благополучием своего хлева, – освежают, и бодрят, и вселяют веру в конечное торжество «забытых слов», забытой правды Божьей...
 
   Передо мною документ. Он не очень грамотно написан. Даже совсем безграмотно. Но тем ценнее искренность чувства, его продиктовавшего, чувства простого, здорового, честно негодующего на мерзостное зрелище забвения долга перед родиной. Степной человек пришел в город, в средоточие культуры, тревог и забот, надвинутых грозным нынешним часом, – и был поражен картиной равнодушия и бесстыдства, разлитого по стогнам этого центра тревог и упований... И, потрясенный, взял в мозолистую руку перо и корявым почерком, не заботясь об орфографии (здесь она исправлена) излил свою жалобу в кривых и наивных строках...
 
   «Войсковому Кругу, хозяину земли войска Донского.
   Шлем земной поклон. Да хранит вас Господь и дарует вам силу в трудах ваших на благо войска Донского и родины России.
   К вам, наши избранники, обращаемся со слезной мольбой, а именно: обратить внимание на происходящий ужас и бесчеловечность.
По приказу нашего войскового Атамана реквизированы некоторые биографы под лазареты. Мы слезно, стоя на коленях, просим вас закрыть все театры, клубы, биографы и шато-кабаки. Ибо они есть рассадник разврата, разгула и пропаганды. Кому они сейчас нужны? Только для мародеров, спекулянтов, казнокрадов, шулеров, проституток, изменников, продающих свою родину, и главное – для шпионажа, пропаганды и агитации, и где за ложу в театре и ставку в карты продают все секреты родины. А женщины – это бездушное существо, состоящее из тела и платья, что они не сделают за платье для театра и за высокие ботинки и ложу в театре, за ставку в карты? Всё, всё – вплоть до торговли своей дочерью, ребенком. Ведь сейчас нет семьи, где бы муж, если он офицер или солдат, не был бы на фронте или уже убит. А если коммерсант, то какие же теперь дела, чтобы бросать такие деньги на театры и клубы при такой дороговизне? Значит, что же это за деньги и каким путем достаются? Да и вообще разве теперь время веселиться, гулять и пьянствовать, когда страна наша изнывает в страшной непосильной борьбе?
   Вот живой пример. Человек приехал идти на фронт и думал, что в городах патриотичность и борьба с большевизмом, – а тут, что называется, «бал во время чумы»... Ищу три дни полчанина. Приду в один театр – битком народу, нельзя войти. В другой – тоже. Наконец нашел в каком-то злачном вертепе, под названием «Городской клуб». Гляжу: полно женщин и мужчин, режутся в карты, все полупьяны и пьяны. Мой полчанин – тоже. Я и говорю: разве тут у вас водку продают?
   Он говорит:
   – Сколько угодно. 75 руб. бутылка. Вот поживи, – говорит, – денек-два здесь, мы с тобой выпьем...
   Я говорю, что мне на фронт нужно.
   – Мне, – говорит, – тоже на фронт нужно, а вот уже две недели никак не вырвусь, жаль расстаться. Кругом веселье и все живут, а ты иди на фронт. Да еще дураком называют, кто не сумеет отвертеться от фронта. Ты, – говорит, – вот что: подавай докладную командиру, что мол ну... мать при смерти... Ну, дадут отпуск на три-четыре дня, вот мы и кутнем здесь, а на фронт успеем еще! Я познакомлю тебя с бабочками-давалочками – слышишь?..
   Вот она, истина святая...
   Умоляем: закройте театры и клубы, вы сделаете великое благо для родины и для счастья дорогих защитников наших. Умоляем!..».
 
   Это «умоляем» есть пламенный и благородный зов к воскрешению забытых слов – «отчизна, совесть, честь». И пусть прислушаются к нему равнодушные толпы с ослабленной памятью о родине. Пусть прислушаются и шкурники, и пенкосниматели современного вавилонского столпотворения, мечущиеся от жирного куска к зоологическому страху и трепету за драгоценную свою шкуру...
   Пусть прислушаются патриоты из «Русского Собрания» г. Ростова, приславшие тому же Войсковому Кругу телеграфное послание с обстоятельным исчислением своих жертв от «железки», «девятки» и лото, с патриотической слезицей:
Подайте мальчику на хлеб –
Он Велизария питает...
 
Пусть хоть ныне вспомнит эта порода «сыпняков», удивительно схожих по облику, будут ли это русские или филистимские фамилии, – пусть вспомнят забытые слова: Отчизна. Совесть. Честь...
   Ибо придет время – и близко уж оно – забытая отчизна потребует к себе на суд нелицеприятный всех, забывших ее в час тяжкого испытания. «И будет плешь на всякой курчавой главе», по выражению библейского пророка.
 
   «Донские ведомости». № 76. 31 марта (13 апреля) 1919. С. 2
 
   Салтыков-Щедрин был актуален во все времена российской истории, актуален он и сейчас.
   «Знал я, сударь, одного человека, так он, покуда не понимал — благоденствовал, а понял — удавился».

 
27. 01. 2026
Игорь Шап