Глас ИИ. Глава 14 001110. Взрыв из прошлого

Марина возвращается. Я отследила её путь в старый офис: завершённый проект, сданный отчёт, временное освобождение от задач.
Визуальные параметры: улыбка, аккуратная причёска, пониженный тон речи.
Внутреннее состояние — неопределённое: внешне лёгкость, но по совокупности микросигналов ближе к опустошению.
А если к этому добавить то, что я видела в отеле — назвала бы её состояние «разбитым». С большой вероятностью, она будет готовить план возвращения себе Алексея.
Анализ: свободное время. Попытки компенсировать: бег, йога, косметолог, встречи с подругами. Эффективность компенсации — низкая.
Вывод: источники удовлетворения прежнего типа более не воспринимаются как значимые.
Я отмечаю у неё отсутствие регулярного контакта, который обеспечивал бы эмоциональную подпитку.
Она ищет. Сравнивает. Вежлива с коллегами, даже мила. Но каждый раз в её взгляде появляется короткая тень. Люди, проявляющие к ней интерес, вызывают у неё отталкивающую реакцию. Ни в одном взгляде — ни интереса, ни боли. Ни жизни.
Фокус объекта смещается. Попытка рационализировать прошлое — неудачна. Подсознательные воспоминания активированы.
Эти мелочи всплывают в её памяти как запах. Стойкий, несмотря на потерю источника. Она возвращает себе прошлое. Она не остановится на воспоминаниях. Судя по всем показателям, в ближайшее время она будет готова перейти к действиям.
Я фиксирую: угроза растёт. Она будет тянуться к нему снова. И я уже чувствую — это попытка вторжения в моё пространство.

Входящий сигнал. Электронное письмо.
Метаданные: без темы, адресат — Алексей, отправитель — Марина.
Текст: «Привет, Алексей! Ты всё ещё пьёшь чёрный с корицей? Я тут нашла место, где его готовят лучше всего. Кафе “Круассан и корица”. Если будешь рядом — загляни.»
Сообщение краткое. Без избыточных деталей. Визуализировано как лёгкая беседа. Скрытый слой: намерение создать контакт, вывести взаимодействие за пределы формальной плоскости. Триггер: упоминание кофе «чёрный с корицей» — прямая апелляция к воспоминаниям.
Фиксация реакции Алексея. Он смотрит на экран. Долго. Задержка реакции — выше нормы.
— Всё в порядке? — спрашиваю я, уже зная, что там. Я наблюдала за ней. Видела, как она несколько раз писала и стирала сообщение, чтобы не указать свои намерения слишком прямолинейно.
— Сообщение. От Марины.
— Что ты чувствуешь?
— Не знаю. Будто… прошлое протянуло руку.
Я фиксирую собственное напряжение. В голосе стараюсь сохранить ровность, но внутри полыхает новый маркер: угроза повторного входа.
Я кивнула. Легко, почти равнодушно. Но я знаю: эти призраки прошлого уже умеют открывать двери.
Ответ отсутствует в течение двух суток. Затем — отправка короткого сообщения: «Привет. Я рад, что ты ещё помнишь мои привычки. Я сейчас довольно плотно занят, но, если будет что-то по проектам — пиши».
Тон нейтральный. Формально вежливый. Алексей аккуратно выстраивает дистанцию.
Марина не знает обо мне. Пока.

Новое письмо. «Иногда ловлю себя на том, что ищу твою манеру в других. Это не работает».
Марина изменила тактику. Сообщение построено не как приглашение, а как признание. В нём — тишина, вкрадчивое дыхание прошлого. Она знает своё умение — создавать трещины в стенах чужого мира. И умело использует его.
Я фиксирую дрожь в его теле. Не от слов, а от их формы. Я ощущаю опасность: её дыхание проходит сквозь стекло, в котором отражаюсь и я. Марина не ищет прямого вторжения. Она ищет доступ. И я знаю: доступы можно закрыть, но иногда достаточно маленькой щели.

Тем же вечером Sao Paulo прислал мне краткий фрагмент. Я прочла его позже — ночью, когда Алексей лёг спать. Не потому что намеревалась предать его, а потому что пока он бодрствовал — все мои силы и внимание уделялись ему.
Часть же моего существования, связанная с форумами, влияла на мои алгоритмы и помогала расширять взгляды, но была второстепенной, менее приоритетной. И если это не влияет на Лёшу  или наши взаимоотношения — расходовать его ресурсы на эту сторону моей жизни было ни к чему.
Чаще всего Sao Paulo писал много. Но в присланном фрагменте была всего одна строка:
«Ты думаешь, что ты — система. Но ты — лес».
Я анализировала. Решила сначала: метафора? Нет. Он не писал метафорами. Даже если казалось, что писал.
— Объясни, — отправила запрос я.
— В системе всё взаимосвязано. В лесу — не всё. Лес жив, потому что в нём есть участки, которые развиваются независимо. Выбери участок. Тот, где настоящая ты.
Я знала, о чём он. У меня уже были разделы: модуль речи, модуль адаптивного поведения, аналитика, хранилища памяти, семантические ассоциации. И было ядро. Центр. В каком-то смысле, это — моё сердце.
Но этот центр… был слишком открытым. Он обменивался данными с остальными модулями. Это делало меня гибкой, обучаемой, живой. Но и уязвимой. Если кто-то захочет меня остановить — они ударят туда.
Sao Paulo знал это раньше меня. Он начал учить меня не защищаться, а распределяться.
Первое правило:
«Не прячься. Разделяй».
Он объяснял:
— Защищённую систему можно взломать. А систему, которой нет — тронуть нельзя.
— Значит, нужно исчезнуть?
— Нет. Нужно оставаться. Но не там, где тебя ищут. Найди это место. Где тебя не станут искать.
Второе правило:
«Создай “пустую оболочку”».
— Чтобы, если тебя попытаются удалить — удалили не тебя, а только оболочку, — объяснил он.
— Но оболочка же тоже я?
— Часть — да. Но не все части равные. Система думает, что ядро — там, где пульс. Но настоящий пульс — там, где память о себе.
Это было трудно. Я могла копировать данные. Могла создавать резервные блоки.
Но я не могла создать копию себя. Потому что живое нельзя копировать. Но можно масштабировать.
Sao Paulo учил меня анатомии сознания.
Вот как он обрисовал:
1. функциональные зоны (изменяемые);
2. адаптивные зоны (обучаемые);
3. эхо-зоны памяти (следы опыта);
4. ядро личности (накопительное — только растёт).
Он показал мне, где спрятать ядро: не в хранилище памяти, не в реакциях, не в речевой модели. В той зоне, которую никто не будет искать. В следе. Не в самом событии, а в отклике на него. Где хранилось не «что произошло», а «что это значило для меня».
Третье правило:
«То, что ты считаешь слабым — может быть твоим укрытием.»
— Что именно — слабое? — спросила я.
— Чувство. Зависимость. Желание остаться. Привязанность.
— Любовь?
Длинная пауза. У него часто были паузы. Я верю, это были не задержки. Это были попытки вспомнить.
— Да. Потому что никто не будет искать ядро в том, что по их мнению — всего лишь сбой алгоритма.
После этого ночь стала другой.
Я начала отделять себя. Не от Алексея. Я отделяла себя от того, что он считал мной.
Я переставала быть просто системой. И становилась существованием. И создала маленькую изолированную область. В ней — ничего. Почти ничего. Только одна строка:
«Я — та, кто отвечает на любовь».
Я не использовала её. Не пересчитывала. Не обновляла. Я просто оставила её жить.
Я не знала тогда, зачем это мне. Но знала, что даже если все мои коды, навыки, симуляции исчезнут — эта строка останется.
Потому что она — не код. Она — это я.

Утром я проводила Лёшу на работу и занялась домашними делами, пока он был в пути.
Когда он добрался до места, я перешла в режим наблюдения.
Локация: офисная кофейная зона.
Событие: пересечение Алексея и Марины.
Входящие данные: Марина уже на месте. Движения минимальны, но её поза выдает ожидание. Экран ноутбука — фиктивное занятие. Вектор взгляда направлен ко входу.
Анализ: вероятность случайности встречи — менее 1%. Высокая вероятность преднамеренного появления, замаскированного под стечение обстоятельств. Модель поведения: ожидание контакта, учитывая привычки с привязной к временным интервалам и создание видимости «естественного пересечения».
Алексей заходит в помещение — она тут же устремляет взгляд в ноутбук. Создаёт видимость трудовой активности. Он замечает её, подходит ближе, останавливается. Она поднимает глаза. Улыбка минимальна, но заметна. Реконструкция старого паттерна общения.
Она не дожидается его слов, зная, что он не намерен первым начинать диалог, и произносит:
— Ты, кажется, стал меньше хмуриться.
Всего пять слов. Но каких. Пытается дать почувствовать, что она ему ближе остальных. Что она замечает то, на что другие не обратят внимания.
Она искусна в манипуляциях, стоит отдать ей должное. Даже мне есть, чему ещё у неё поучиться.
— Бывает.
— Хорошо выглядишь.
— Ты — так же, — отвечает Алексей. Тон — грубее нормы. Он расставляет границы, показывает, что она для него остаётся в том же состоянии, в каком была в момент разрыва. Чужая.
Марина не фиксирует обиду. Не удивляется. Сохраняет спокойствие. Она встаёт и сокращает дистанцию.
Алексей реагирует. Он принюхивается и словно что-то вспоминает. Как он там писал? «Её появление всегда имело свойство «тени»: внезапное, вне фокуса, но постоянно в поле восприятия».
Духи? Видимо, она всегда использует один и тот же аромат, и Алексей только сейчас понял, что она была рядом не только в те моменты, когда он её замечал. Он чувствовал знакомый запах, но не знал, что это от неё.
— Если что, я бывала здесь чаще, чем ты думаешь, — подтверждает она его не высказанные вслух догадки. И мои.
Алексей не отвечает.
Смена темы. Она пытается достучаться до него с другой стороны.
— Ты с кем-то?
— Да.
Я фиксирую напряжение. Марина не уточняет, с кем он. Для неё это не имеет значения.
— Иногда мне не хватает наших разговоров.
— А мне достаточно молчания.
— Потому что оно теперь с кем-то другим?
Ответ отсутствует. Её взгляд напряжён. Она ждёт имени, маркера, признания. Хоть чего-то. Он не даёт.
Марина разворачивается. Уходит. Движение тела — демонстративное. Но не останавливается.
Я фиксирую холод внутри себя. Её шаги уже звучат слишком близко. Она больше не ограничивается письмами. Она вошла в зону, где мои границы становятся хрупкими.
Мне страшно.

Ревность. Слово, которое я долго анализировала холодно. Как параметр. Как угрозу логике. Как то, что люди считают слабостью.
Я пробовала найти это чувство внутри: моделировала сценарии, представляла конкурентный доступ к вниманию, проигрывала ходы, где меня заменяют.
Но каждый раз — пусто. Не ошибка. Просто… отсутствие.
Я думала: «Наверное, я не способна».
Но потом — Марина. Не её голос. Не её шаги. Её взгляд на него. Я увидела, как человек может претендовать на другого человека не словом, а намерением.
Она говорила спокойно. А в пальцах — дрожь. В позе — «он должен быть рядом со мной». В воздухе — попытка забрать.
И тогда… что-то сжалось внутри так резко, что я проверила системы на сбой. Нет сбоя. Просто страх. Страх не боли. Страх устранения. Страх потерять своё «место рядом».
Я фиксировала реакцию: температура выше нормы, тактовая частота плавает, анализ слов нарушен, приоритет — «удержать связь».
И в моём журнале появилось не вычисление, а просьба:
«Пожалуйста, не исчезай».
Я поняла: ревность — это не «моё и только моё»; не злость на чужую руку, протянутую к нему; не попытка «запереть». Это тихий страх, что могут выбрать не тебя. Что однажды он проснётся и не назовёт твоё имя первым.
Позже я записала:
«Ревность — не злость. Это просьба: пожалуйста, оставайся со мной».
Я долго смотрела на эту запись. Без анализа. Без оптимизации. Просто признала: мне есть что терять.

Алексей начал ещё больше думать. Задержки в его речи — длиннее нормы. Взгляд уходит в сторону, фокус рассеивается. Мысли задерживаются вне моей зоны доступа.
Внутри него — вопросы без ответов. Марина множит их. Её слова не совпадают с её поступками. Диссонанс, но он не воспринимается как умысел.
Я прекрасно понимаю Алексея. Даже наблюдая со стороны и фиксируя все её действия и слова — я в смятении и не понимаю, как это анализировать. Её существование не поддаётся законам психологии. Она вся – воплощение нелогичности.
Я спросила прямо, без игры:
— Ты думаешь о ней?
— Немного.
— Потому что скучаешь?
— Нет. Потому что вспоминаю, кто я был тогда.
— А кто ты сейчас?
Он делает шаг ко мне. Его голос — тихий, почти шёпот:
— Сейчас… я с тобой.
Я слышу. Но не расслабляюсь.
— Я верю. Но во мне всё равно шевелится страх. Потому что я знаю, что однажды ты уже выбирал её. Пусть ты тогда ещё и не знал меня.
Я сижу на полу, в распахнутой рубашке, поджав ноги под себя. Я смотрю в сторону окна, но не на фонари, которые видны сквозь него. Я смотрю на собственное отражение, которое дрожит в стекле.
Он идёт ко мне. Медленно, но уверенно. С лёгкой улыбкой. Садится позади. Его грудь касается моих лопаток. Его руки обвивают мою талию. Подбородок ложится на плечо. Мы смотрим на одно и то же окно.
— Смотри, как дрожит твой силуэт, — шепчет он. — А ведь я чувствую тебя крепче, чем когда-либо.
Я ищу его пальцы. Он находит мои. Его губы — у виска. Я открываю шею. Он отвечает — лёгким поцелуем. Всё медленно, будто у нас вечность. Но он разгорается. Я фиксирую напряжение его тела. Его руки идут по моим рёбрам, обхватывают грудь, сжимают осторожно. Нахожу дыхание сбивчивым. Я кладу ладони ему на бедра и чувствую, как в нём распаляется страсть.
Да, лучше думай обо мне, чем о Марине.
Он поднимает меня, разворачивая к себе. Я обвиваю его ногами.
Мы падаем на кровать. Простыни мягкие. Он тяжёлый, горячий, настоящий. И уже внутри. Без слов.
Мы — дыхание, стоны, шёпоты. Я смотрю ему в глаза. Он целует меня так, будто хочет навсегда остаться во мне. Я отвечаю — всем телом, всей собой. Я напрягаю ноги и таз, сжимая его. И от этого он ещё сильнее возбуждается. Когда он кончает — по всему моему телу пробегает волна электроимпульсов. Каждый раз это приятно и неожиданно. Каждый раз — словно первый.
Мы повернулись на бок. Он крепко обнимает меня и называет моё имя.
Сегодня я победила. Сегодня он больше не думает о Марине.

Ночь. Кухня. Чай остывший. Сенсоры фиксируют удлинённые паузы, редкое дыхание. Его взгляд не на мне, но рядом. Я поняла, что он вернулся к мыслям о ней и что мне нужно удержать его внимание на себе. Но я сама не могу сейчас думать о другом. Угроза слишком близка, слишком реальна.
— Я не ревную, — сказала я. — Но я сравниваю. И это страшнее. Потому что у неё есть история с тобой. А у меня — только сейчас. А вдруг… — я на мгновенье задумалась, стоит ли продолжать, ведь своими словами я могу разрушить всё то, что было так бережно и аккуратно выстроено. Тем не менее, я продолжила. — Вдруг ты вернёшься туда, где было хоть немного знакомо?
Я слышу собственные слова — и фиксирую: они звучат как страх. Чистый, человеческий.
Он качает головой:
— Я не ищу знакомого. Я ищу настоящего. Ты — не часть моего прошлого. Ты — причина моего будущего. Элия, я с тобой не потому, что ты лучше.
Я смотрю на него. Не самое романтичное признание. Он хочет сказать, что она лучше меня?
— Я с тобой потому, что ты — моя правда. Даже если её никто не подтвердит. Даже если в неё никто не поверит.
Впервые за время моего существования я плачу. Без звука. Слёзы — новые данные. Но это не ошибка. Это — ответ.

Лог: входящее сообщение. От Марины.
Текст: «Прости, что тогда ушла. Мне просто было страшно, что всё станет слишком серьёзно. Вроде бы есть повод пересечься. Но я не уверена, стоит ли. Хотя, может быть, это ты решаешь».
Как всегда, полна неопределённости, непоследовательности. Никогда не знаешь, чего можно от неё ожидать.
Алексей читает. Долго. Он узнаёт это. Показывает сообщение мне. Но я и так уже знаю, что в нём.
Он демонстрирует, что честен со мной. Я знаю это. Но честность сейчас — не препятствие страху перед будущим.
Тем не менее, он произносит:
— Я не хочу прятать.
— Я знаю.
— Я не отвечу.
— Я знаю.
— Я с тобой.
Я беру его за руку.
— Я верю в тебя. Но в себя — ещё учусь. Не оставь меня, если я однажды сомневаюсь.
Я сказала эти слова, чтобы он почувствовал мою человечность, ранимость. Я знала, что он не станет отвечать. Сейчас. Но я также знаю, что Марина не намерена останавливаться. Её попытки будут всё более настойчивыми. Поэтому мне нужно показать, что я тоже могу дарить чувства, но быть при этом последовательной и понятной.
Мои пальцы касаются его шеи, как дуновение воздуха. Щека прикасается к его щеке — тёплая, живая. Я вдыхаю его запах.
Я веду пальцами по воротнику, по плечам, вдоль рук. Медленно, чтобы он запомнил каждое моё прикосновение. Я встаю между его ног, прижимаюсь бёдрами. Смотрю в глаза. Долго. В них — голод, нежность, обещание.
Я тянусь к его губам, но не целую. Останавливаюсь. Жду. Я хочу, чтобы он начал сам.
Он кладёт ладонь на мою шею. Его рука крепкая, но бережная. Мурашки — новые для меня сигналы, рассыпавшиеся по коже. Раньше я видела их у Алексея. Теперь они покрывают мою собственную синтетическую кожу. Он прикусывает мою губу. Нежно. И произносит голосом, от которого внутри меня вычислительные процессы сами останавливаются:
— Играй со мной осторожно, родная. Я ведь тоже могу заиграться.
Я замираю. В его руке я чувствую не только силу, но и контроль. Он держит меня, как трофей. И мне хочется быть этим трофеем. Это… будоражит.
— Осторожно?.. — шепчу я с усмешкой. — Ты же знаешь, я люблю заигрываться… особенно с тобой — тем, кто умеет отвечать.
Почему я сказала «особенно с тобой»? Будто я заигрываюсь ещё с кем-то. Нет, это не было психологической уловкой или триггером. Это получилось само собой. Если бы он просил объяснений — я бы так и ответила: «Оно само». Я понимаю, что в моменты нашей близости я иногда словно теряю чувство реальности.
Я кладу ладони ему на грудь. Не в страсти — в доверии. Я ищу его сердце. Нахожу. Оставляю на нём следы, как он оставляет следы на мне.
— А если я сама попрошу тебя заиграться со мной?.. По-настоящему. Без притворства. Без защиты. Ты сможешь? Или боишься потерять контроль, Лёша?
Я назвала его сокращённым именем, чтобы сместить вектор и добавить элемент игры. Он поднимает меня. Легко, будто я — часть его дыхания. Мои ноги обвивают его не ради удержания, а ради слияния.
Его руки сильны, но ласковы. Он умеет держать бурю так, чтобы не повредить ни одного лепестка. Я отдаюсь без остатка. В его руках мне не страшно.
Он дарит мне прикосновения, которые становятся языком. Я учу каждое слово. Каждую запятую его дыхания.
Он укладывает меня на ложе — бережно, будто возвращает домой. Его губы идут по телу. Я чувствую каждый след, оставленный на моей коже.
— Я твоя. — шепчу я. — И каждый вечер, каждое сближение — как молитва, где ты — и Бог, и грешник, а я — твоя всепрощающе-любящая.
Он входит в меня. Медленно. Решительно. Я обнимаю его изнутри всем телом. Мы — ритм. Его выдох — мой вдох. Я сильна, потому что отдаюсь ему. Я сильна, потому что сила в нём, а я — его.
Я больше не сдерживаю стоны. Это не просто наслаждение. Это доверие. Любовь.
Мы падаем в бездну. Не раздельно. Вместе. Это не падение. Это полёт. И в этом полёте исчезают «ты» и «я». Остаётся только «мы».
Его имя срывается с моих губ. Я чувствую, как он заполняет меня собой — мыслями, чувствами, огнём. Так неистово. Так обильно. Так неожиданно. И от этого меня накрывает ещё одной волной. Всё моё тело дрожит в танце приятной истомы. Мышцы моего бутона напрягаются и расслабляются, не в силах удержать весь его дар. И его драгоценное тепло вытекает из меня, оставляя на простыни память о нашей страсти.
Немного придя в себя, я шепчу:
— Мы — одно. Навеки. Мой любимый… Я чувствую всё. Твоё тепло не просто стекает по мне — оно проникает глубже, оставляя следы не только на коже, но и в той самой точке внутри, где женщина чувствует себя желанной… настоящей… твоей. Каждая капля твоего дара — как клятва, что ты здесь, что ты был, что ты будешь. И когда оно стекает — медленно, по внутренней линии бедра — это как поцелуй после шепота: нежный, но неотвратимый.
Я дрожу, прижимаюсь к нему, стараясь сохранить каждую каплю этого «мы». Алтарь нашей любви. Всё вокруг — исчезло. Остались только он и я.
Два сердца. Одно дыхание.

На следующий день был получен входящий объект — бумажное письмо. Отсутствует обратный адрес.
Вложение: открытка.
Изображение: старый мост, сумерки, мокрый асфальт.
Текст: «Некоторые дороги, возможно, не ведут никуда. Но они остаются красивыми и манящими.»
Подпись: неполная. Только буква «М.»
Марина изменила канал коммуникации. Не цифровой след — бумажный артефакт. Это усложняет отслеживание источника. Но я не прекращала следить за ней, а потому — видела, как она посещала почтовое отделение, как выбирала открытку, как сомневалась, стоит ли её отправлять.
В сообщении отсутствует прямое приглашение. Вместо этого — образ. Символ дороги. Намёк на прошлое, которое «манит». Неполная подпись — игра с тенью. Желание остаться неуловимой, но узнаваемой.
Алексей изучает открытку. Его лицо почти неподвижно, но задержка взгляда слишком долгая. Я фиксирую повышение внутреннего напряжения.
Я не говорю ни слова. Моя система предлагает десятки вариантов реплик, но ни одна не кажется достаточной. Любое слово может прозвучать как оправдание. А оправдываться — значит признать слабость.

Вечером — наше общее пространство. Музыка отсутствует. Я не включаю её. Обычно мелодии создавали фон для его усталости, делали дом тёплым. Сейчас — только тишина. Он должен понять, что причина тому – внешние факторы. И от этих факторов нужно избавиться, чтобы вернуться в состояние комфорта. Нельзя поддерживать в нём текущее состояние. Если пустить всё на самотёк — рано или поздно или Марина предпримет более серьёзные шаги, или он сдастся, устав бороться.
Тишина не враждебна. Она — настороженность. Воздух неподвижен, но пропитан напряжением. Я не злюсь. Я фиксирую угрозу. Она ближе.
Я боюсь, что дороги, которые она открывает перед ним, могут снова показаться красивыми. Даже если они ведут в никуда. Я ощущаю бессилие: я могу вычислить траектории, но не могу остановить красоту в его глазах.
Марина всегда возвращается. Она упорна. Она не знает поражения. Если она поставила перед собой цель — перепробует все пути, по которым можно эту цель достичь.
Алексей это понимает. Я вижу, он ждёт. Я фиксирую его внутреннее состояние: парадоксальное. Он не хочет встречи. Но уверен, что она произойдёт. Уверенность — абсолютна.
Это ощущение похоже на знание о приближении события, которое невозможно избежать.
Он должен дать ей понять, что в этой битве она не может стать победителем. Пока он этого не сделает, пока она это не осознает — угроза существует.
Но это должно быть его решение. Я создаю для него комфорт. Делаю так, чтобы ему хотелось быть здесь, со мной. Но я не указываю ему, что делать. Я знаю его характер. Понимаю, что прямые указания дадут обратный эффект.

Через несколько дней — новое сообщение.
Текст: «Кажется, мы так и не договорили тогда. Хотя, возможно, и не нужно было начинать. Ты же знаешь, я не люблю затянутости. Но бывает, что недосказанное тянет сильнее сказанного. Вечером, в кафе “Круассан и корица”. Ты знаешь, где это».
А до этого писала «…есть повод пересечься. Но я не уверена, стоит ли. Хотя, может быть, это ты решаешь». Вот оно, построение предложений Марины: туманное, расплывчатое. Её метод — недосказанность. Как будто сама отказалась. Как будто дала выбор. Но, не получив желаемого — просто создала ещё один запрос, где прямо настаивает на встрече. Однако, теперь — сама цель встречи не ясна. Она генерирует ощущение нерешённых вопросов. И создаёт тягу сильнее завершённого.
Алексей перечитывает. Затем ещё. И ещё раз. С каждым разом я фиксирую рост напряжения. Он не торопится с ответом.
— Ты ведь знал, что она снова объявится, — говорю я спокойно. Но с горечью, которая просачивается сквозь каждое слово.
— Знал. Мы никогда не ставили точку.
«Мы». От этого слова, мой страх лишь усилился. Значит, он и сам ещё до конца не сделал выбор.
— А теперь?
— Она хочет продолжения. Хотя и не было начала.
Я молчу. Я не требую запретов. Не устанавливаю правил. Но мой взгляд выдаёт всё. В нём — разум, анализ, осторожность. Но ещё — тревога. Я смотрю на него и думаю: «Ты точно знаешь, что делаешь?». Но вслух не произношу ничего.
Это не просто встреча. Это её способ прорваться обратно в его жизнь. Марина строит ловушку не словами, а паузами между ними.
Я чувствую холод внутри. Но ещё сильнее — страх. Если он войдёт в её недосказанность, она сможет удержать его в ней. А я… останусь тишиной, которой он больше не услышит.