Артистка часть 7

            Первое время жизнь молодой семьи протекала относительно спокойно. Павлик ходил в подготовительную группу детского сада. В следующем году он должен был стать первоклассником.  Татьяна носилась по городу, добывая для него школьный костюм, обувь, канцелярские принадлежности и прочие нужные первокласснику вещи. Причём о своих хлопотах она говорила так, словно была единственной матерью в этом городе, на которую свалилась такая забота.  Вечером она, театрально заламывая руки, вещала всем о том, как трудно ей сейчас приходится. Многие ей искренне сочувствовали, но были и такие, кто взирал на этот театр «одной  актрисы» с усмешкой и презрительностью. Татьяна же, заметив такой взгляд, относила его в разряд зависти к её необыкновенным способностям.

      Наступило первое сентября, и Таня с папой и бабушкой отправились провожать Павлика в первый класс. Татьяна в этот день уделила для наведения красоты гораздо больше времени, чем обычно. Она отлично понимала, что сегодня ей предстоит «большой показ», публики будет много. Кроме того, состоится закладка «золотого кирпича» в фундамент отношений с учительницей Павлика и с директрисой школы, куда поступает её сын. Поэтому к роскошному букету сыночка она добавила две маленьких коробочки с красивыми авторучками. Так, ни к чему не обязывающий сувенирчик. «Но, главное ведь не в нём, а во внимании и почтении, которое необходимо подчеркнуть», – справедливо думала она.

      На школьной линейке она произвела фурор. Все просто сворачивали головы, разглядывая стройную и очень эффектную женщину. А Татьяна одаривала окружающих своим отрепетированным, очень внимательным взглядом, демонстрируя ангельскую улыбку. Её бенефис удался на славу.  И с директором школы, и с учительницей «мосты» были наведены в считанные минуты. «Роль» заботливой мамы, внимательной и доброжелательной родительницы была сыграна блестяще.

      После начала учебного года Павлик снова был сдан на руки бабушке и Таниному папе, которые терпеливо занимались с первоклассником, и полностью следили за всеми его школьными делами. А его мама по-прежнему была занята своей работой, репетициями и выступлениями.
Поездки с концертами  в это тёплое пока ещё время года по близлежащим городкам и посёлкам никогда не отменялись. А после таких мероприятий Татьяна возвращалась домой далеко за полночь или и вовсе под утро. «Семейная лодка» затрещала по швам и дала конкретную течь.
 
      Наверное, брак распался бы очень скоро, но Татьяна вдруг обнаружила, что забеременела и срок уже не маленький.  Хорошо подумав, тем более аборт уже делать было слишком поздно, она решила сбавить обороты своей сценической деятельности и присмирела на время до родов. Ей пришлось освоить новую роль – послушной жены и примерной хозяйки. А главная её задача состояла в том, что она всеми своими силами играла самоотверженную, патологически озабоченную будущую роженицу, демонстрируя мужу через какие муки проходят женщины перед родами. И это только прелюдия к основному действу! Но иногда, случались в её игре проколы. Она, сидя за столом во время какого-нибудь небольшого торжества вдруг жеманно провозглашала, обращаясь к мужу.

          – Михаил, налейте мне бокал вина! – нарочито выделяла она букву О.

          – Таня! Тебе нельзя, – удивлённо отвечал он, – ты и так себя очень плохо чувствуешь.

          – Как жаль! – восклицала она, – Что-то внезапно так вина захотелось. Хотя бы три капли, – капризно надувала Татьяна губки.

Винцо она всё же потягивала с подружками, сожалея о том, что нельзя расслабиться по полной, пока Миша был на работе.  А перегар старательно  устраняла мускатным орехом и лавровым листом.

      В положенный срок Татьяна благополучно разродилась девочкой, удивительно похожей на свекровь. Дочка родилась крупненькой и к году весила целый пудик. А когда начала ходить, мило переваливалась с боку на бок, как уточка. За ребёнком с рождения закрепилось ласковое прозвище «Плюшка», которое дала ей мама, а имя у девочки было - Олечка. Вокруг малышки крутились все, хотя девочка не требовала к себе повышенного внимания. Она была спокойной, не крикливой, практически не болела, развивалась хорошо и хорошо кушала.
      Изредка Татьяна всё же бегала к себе на работу, скучала сильно по своим ученикам, по шумным посиделкам после выступлений. Через год после родов снова вышла на работу, когда дочка уже хорошо стояла на ножках и начала ходить. Заботы о малышке Татьяна окончательно свалила на бабушку и папу. Мишину маму привлечь к уходу за внучкой не удавалось, она жила от Миши далеко и постоянно болела. Ей самой часто требовалась помощь. Свекровь была женщиной доброй, но она страдала от диабета и передвигалась даже по комнате опираясь на палочку. Дом свой покидала редко, довольствуясь общением с соседками и, когда было необходимо, с врачами. Миша навещал свою маму один, жена, ссылаясь на занятость, бывала у свекрови один-два раза в год.

          – Бабуль, пап, вы простите меня, но мне работать надо. Не хватает нам Мишиной зарплаты. Да и продукты никто домой не принесёт. А с Плюшкой на руках много не купишь. Вот, еле допёрла, – говорила она, выставляя на стол полную авоську, – тут курица, мука, масло растительное и сливочного полкило, ну и по мелочи там – зелень, приправы, морковка, ещё кое-что. Посмотришь, в общем. Бабуль, курицу приготовь, как ты умеешь, в сметанном соусе. Я половину домой заберу. С рисом сделаю к ужину, когда Миша с работы придёт. Может, и рис отваришь, а? Ну не умею я его варить!  То разлезется весь, то подгорит. Ну, ладно, вот вам Плюшка, кушать уже, наверное, хочет. А я побежала на маникюр и причёску поправить немного надо. Потом ещё насчёт телефона не мешало бы в дом связи заскочить. Ведь нам нужны телефоны? Хотя бы для того, чтобы врача на дом вызвать. Я постараюсь быстро вернуться, – чмокала она бабушку в щёчку и пропадала на полдня.

      Сделать всё быстро не получалось никогда. А вскоре Татьяна полностью вернулась на работу и жизнь понесла её по наезженным рельсам с ещё большей скоростью.
Михаилу совершенно не нравилось поведение жены и её постоянное отсутствие дома. А тут снова начались смотры, праздники, постановка танцев и прочее, прочее. Но он ещё любил её и многое старался не замечать. Татьяна же в круговороте своей пёстрой жизни всё больше охладевала к мужу. Особенно раздражало вечное его недовольство её неумением вести домашние дела и равнодушие к детям и к нему. В их доме стали часто вспыхивать скандалы, ссоры и просто размолвки.

          – Таня, почему мои рубашки не глажены и где мои брюки? Где они? Как, у бабушки? А ты сама не могла их подшить? Там надо было два стежка всего лишь прошить. А ты что-нибудь сама можешь сделать? И где дети? Когда ты их в последний раз видела? Они бабушку и твоего папу лучше помнят, чем нас с тобой. Нет, это невыносимо! А твои эти выездные концерты, после которых ты только под утро домой приезжаешь, это же кошмар! Тебя никогда нет дома, ты ничего не готовишь, убрать в квартире не можешь! Живём, как цыгане на вокзале! На фига я вообще женился?

Татьяна оборонялась, как могла.

          – Нет, ну, прикиньте а, опять упрёки! И, конечно, во всём я виновата? Всё время претензии какие-то: в доме не убрано, дети не обласканы, готовить не умею… Так, милый мой, зарабатывать больше надо! Найми женщину по хозяйству чтобы помогала, мыла, стирала, готовила, за детьми ухаживала. Ты же мужик, в конце концов! Работа моя тебе не нравится? – кричала она, – Так сделай, чтобы жена не работала и почаще вывози её куда-нибудь на отдых к морю, в Сочи, например, или в Крым… Сколько лет живём и ни разу никуда не ездили. Другие каждый отпуск то в Ригу, то в Ленинград, или в Анапу на крайний случай, а кто-то и в круиз по Дунаю, а я? На работу, по магазинам, как Савраска, за продуктами, с детьми… Ещё и квартиру убирай, зашивай тебе тут… а мне к тому же и выглядеть надо хорошо, я человек публичный. Мало того, что макияж, маникюр регулярно делать приходится, так ещё где-то обувь и приличные тряпки надо добыть, и для тебя тоже, между прочим. А то, что не клушей я родилась, на детях, по-моему, никак не отражается. Ну, нет во мне, большой всепоглощающей любви к детям… Ну, не дала мне этого природа! Так что теперь? Я их по-своему люблю, забочусь о них не меньше твоего. Вот моя мать любила ли меня когда-нибудь всеми силами души? Тоже ведь – нет! За неё меня бабуля с папой любили… Разве от этого я стала несчастнее? Да нисколечко! Их любви и на моих детей хватит, к тому же уж я-то их никогда не брошу, понял? Так что тебе меня и винить-то не в чем. А не нравится семейная жизнь - давай разведёмся. Только где ты ещё такую найдёшь?

          – Да уж, точно. Такую ещё поискать придётся, – зло отвечал Михаил.

      Они промучились ещё несколько лет вместе, но отношения не налаживались, наоборот, всё больше нарастали взаимные претензии. Перепалки в семье становились всё острее и в конечном итоге, всё-таки привели к разводу.
 Через неполных семь лет совместного проживания семья распалась. И хотя чувства Татьяны к мужу почти остыли, ей было очень обидно, в душе осталась только гулкая пустота. Развод нанёс ей страшный душевный удар, которого она не хотела и не верила, что это может случиться.

      Таня была мало того, что расстроена, она растерялась, ей казалось её никто не любит и уже никогда не будет любить. Мир, окружавший её поблек, затих, как будто умерли все звуки. И в этой тишине всё замерло, даже птицы не хотели взлетать. Перед ней, как в немом кино, мелькали кадры её жизни. Вот первая её свадьба: она в белом воздушном платье радостно смотрит на весь мир широко распахнутыми глазами. Ей кажется, что нет на Земле более счастливого человека, чем она. Что впереди всё только хорошее, мир полон любви, которая обрушилась на неё струями Божественного водопада. Но эти картины тают, растворяются в какой-то дымке и вот она тянется уже к другому мужчине, который распахнул для неё свои объятия. И снова она в белом платье кружится с ним в танце. Но, неожиданно со всех сторон в её жизнь начинают стягиваться хмурые тучи и, наконец, чёрный вихрь охватывает её и мчит с собою испуганную, беззащитную, над простором бушующего, злобного океана, в волнах которого в любую секунду она может утонуть. И некому спасти её, защитить. Нет рядом крепкого мужского плеча, нет того, кто любит и любим.
«А зачем нужен такой мир, в котором нет любимого, всё равно, что солнце без тепла или горы без вершин, где всё без души, без чувств? Как жить в таком мире, где даже птицы разучились летать? – возносилась она с вопросами к небесам и тут же погружалась в более приземлённые размышления, – Как несправедлива ко мне судьба! Снова я одна И эти горькие упрёки!  Вот, если по-честному, я могла бы прожить и без детей, и без мужа. Без любви не смогла бы, это точно! И за что только мы – бабы «козлов» этих любим? Ведь, кажется, задыхаться от восторга должен от того, что с ним рядом такая женщина! Так нет, всё им мало. Всё находит какие-то придирки.  Ревнует ко всем подряд, уже до того дошёл, что хоть работу бросай!
 Нет, без работы, пожалуй, не смогу… Как же я без сцены, без этого восторга публики, без комплиментов? Я – артистка, для меня это воздух, я не смогу жить без кулис, без зрителей, без их внимания. Да и без мужского внимания ни одна женщина жить не сможет, тем более такая, как я. Каждое утро почти по два часа макияж делаю, для кого всё?! Да для них же, прежде всего, для «козлов» этих! Зато теперь я свободна. Могу жить как хочу. Уж теперь я ломаться и упираться не стану, теперь мне всё можно! Ну, «козлы», бошки свои берегите! Обезглавливать, как Клеопатра не буду, ясное дело. Но что-нибудь придумаю, жить спокойно вам не дам! Я вышла на тропу войны!» –  думала она, вышагивая на работу на следующий день после развода. Однако душа не находила покоя, настроение Татьяны менялось часто и без видимой причины.

      Бабушка, поглядывая на внучку, очень переживала за неё. «Не везёт нашей Танечке. Снова развелась.  Одна с двумя детками осталась, кто её теперь замуж возьмёт? И на работе что-то не получается, говорит, что завистников у неё много. И чем ей помочь? Душа болит, несчастливая она у нас», – думала печально она.

          – Танечка, ты не болеешь? Круги под глазами, и бледненькая такая, – как-то спросила бабушка.

          – Ой, бабуль, я так устала. Вымоталась вся. Отдохнуть бы. Только денег у меня совсем мало, куда с такой суммой можно поехать? Алименты со своих бывших ещё только в следующем месяце получу. В городе не отдохнёшь, а того, что есть на Мальдивы точно не хватит, – криво усмехнулась в ответ Татьяна.

          – А где Мальдивы эти? Санаторий что ль какой?

          – Да шучу я, бабуль. На Мальдивы только генеральный секретарь нашей партии поехать может. Это острова такие в Индийском океане. Простым людям эти Мальдивы только по телевизору увидеть можно. А мне бы хоть на Черное или Азовское море наскрести, или хотя бы на Каспий.
 
          – В Индийском, – протянула задумчиво бабушка, – это же очень далеко, наверное? Но, тебе, Танечка, надо отдохнуть. Мы с папой поможем. Только детей оставь, не таскай с собой. Тяжело одной с двумя ребятишками.

          – Бабулечка, ну что ты! На какие «шиши» я ребятишек повезу? Да и какой отдых с ними? К тому же Павлик учится. А мне и правда можно съездить, пока новые группы не набрала. И дешевле в сентябре получится, сезон-то купальный заканчивается, – повеселела Таня.

      Она приобрела по блату путёвку в санаторий на Каспийском побережье. Прикупила шикарный купальник у одного знакомого фарцовщика, который регулярно привозил кое-какие вещи из Москвы или из Риги, и стала спешно собирать чемодан для отдыха на море. Поехала поездом, это было дешевле, рассчитывая пробыть там две недели. Попутчиками в поезде оказались совсем молодые комсомольцы, ехавшие на плантации по сбору астраханских арбузов. Всю дорогу они бренчали на гитарах и орали свои комсомольские песни, не проявляя никакого интереса к другим пассажирам.
      В первый же день на пляже Таня поняла, что взгляды почти всей мужской братии прикованы именно к ней. Даже те, что были с дамами украдкой поглядывали в её сторону. А как она выглядит в купальнике, Татьяна хорошо знала. За сутки она познакомилась с целым взводом мужчин, наперебой предлагавших ей различные развлечения от прогулок по набережной и катании на катерах до посещения ресторанов и казино.
      У Тани после усталости от разочарования сгоревших надежд и мечтаний, при таком  внимании со стороны мужчин, закружилась голова. Из всех потенциальных кавалеров она выбрала высокого светловолосого и светлоглазого красавца с великолепной фигурой и накачанным торсом. И говорил он интересно, слегка растягивая слова. Новый знакомый представился жителем эстонского города Тарту, и Таня сразу сообразила, что, услышав его говор, подумала про эстонцев. Она была наслышана о них, как об очень культурных и порядочных людях, которые живут почти за границей, в Польше или в Германии. Её подруга Зина ездила во время отпуска в турне по прибалтийским республикам и потом долго с восхищением рассказывала, что будто бы побывала не в СССР, а за рубежом. У загорелого красавца и имя было необычное - Расмус, что в переводе на русский означало «любимый».

      Ах! Танина душа раскрылась, как цветок на утренней заре. Она была счастлива и теперь ей не приходилось что-то играть. «Господи! Неужели, наконец-то повезло? Такой душка и неженатый! О детях, конечно, сразу не скажу. Дождусь, когда голову совсем потеряет. Уж я постараюсь1 А тогда…» – строила она долгосрочные планы.
Расмус же пел ей в уши, как по нотам. Тем более, он сказал, что бывший музыкант, что у него и славы и регалий с лихвой на троих хватит. Но зависть коллег не дала ему, музыканту от Бога, продолжать свою деятельность на сцене, да и от света софитов он уже утомился.
 
          – Талантливым людям приходится нелегко, – вздыхал Расмус, – им постоянно надо доказывать свою исключительность.  Эти бесконечные гастроли, неустроенность гостиниц, толпы поклонников! Как это всё напрягает! – говорил устало Расмус, «развесившей уши» Татьяне, – Кстати, Вы ещё не видели меня во фраке! 
Как было Тане не понять его. Родственная душа. К тому же такой обаятельный! «У таких недоброжелателей всегда будет много», – мысленно сочувствовала она новому знакомому.
Он приглашал её в бар и угощал кофе с какой-то там пенкой. Поток комплиментов из его уст лился без перерыва, завораживая и маня, как хрустальные струи фонтана в жару.

– Танечка, Вы прекрасны, как Афродита! Какая фигура! А голос и всё остальное! Вы сводите меня с ума, в Вас нет ни одного изъяна! Богиня, богиня! Вы позволите так себя называть? А Вы, случайно, стихи не пишете? Такая утончённая натура, Вы просто рождены быть поэтессой! Как, нет? Тогда я Вам почитаю немного, не могу удержаться, – и он начинал читать стихи.
 Какие-то строки Татьяна узнавала, но большинство из них для неё были открытием, и она сожалела, что не любила учить стихи никогда. А Расмус всё больше распалялся.
 
          – Ах, Танечка, ты – колдунья и духи у тебя колдовские. Какой тонкий, изящный аромат! Как он идёт тебе! Но мне так хочется убрать эту завесу между нами! Чтоб ничего. Чтобы только ты и я, понимаешь?
 
Татьяна уже влюбилась в него, как в святого духа, и только млела от его речей. Между тем, уже на третий день знакомства, он перешёл от слов к делу.

          – Танечка! Рядом с такой женщиной я не могу оставаться спокойным. Ты замужем, я вижу. Но это не может служить преградой нашей любви, ведь так? Ах, любовь! Она, отныне связала нас путами, которые развязать мы не в силах, – шептал он ей в ухо и страстно целовал её в шею при этом.

Татьяна готова была тут же отдаться ему, но он вдруг сказал, что ему надо сделать в филармонию пару звонков, что дело это срочное и очень важное. Что-то по поводу большой премии, причитающейся ему. Что он придёт к ней через пару часов и останется на ночь.
Татьяна была на седьмом небе от счастья, намереваясь этим же вечером объявить прибалтийцу, что она разведена и абсолютно свободна, а обручальное кольцо просто защита от назойливых поклонников.

«А чего тянуть? – размышляла она, – Он один и я одна. Так в одиночестве и сдохнуть со скуки можно. Теперь вместе будем каждый день. Да и посмотреть надо, что за самец? Есть хоть «за что» подержаться?»
В сексе Татьяна была страстной штучкой, изобретательной и неутомимой. И теперь она с нетерпением ждала свидания с Расмусом. Она тщательно продумала свой образ, ей предстояло сыграть свою самую любимую роль – темпераментной и нежной обольстительницы. Ровно через два часа, притушив свет в комнате до полумрака и не закрывая дверь на ключ, она возлегла на кровать, приняв самую пикантную позу.

Продолжение:–