1. 2. 2

Иллюстрация взята из Интернета


Заброшенный химический комбинат давно уже не видел света дня в своих цехах. Только по ночам он оживал призрачной жизнью — скрипом расшатанных ферм, свистом ветра в разбитых стеклах и, иногда, приглушенными голосами тех, кто искал укрытия от слишком навязчивого мира. Но в эту ночь здесь было не просто людно — здесь творили ритуал.
Воздух в главном цеху пах пылью, ржавчиной и смолой  от факелов, вбитых в земляной пол. Пламя от них плясало на стенах, оживляя тени забытых механизмов. Собралось человек сорок: кожаные куртки с нашивками панков соседствовали с черными плащами оккультистов; где-то в стороне курили «случайные прохожие» — студенты, любители острых ощущений, пара журналистов с блогерскими камерами. Объединяло их одно: ожидание перформанса под названием «Крик Бездны».
В центре, на очищенном от хлама пространстве, уже стояли три барабанщика с инструментами, обклеенными непонятными символами. Рядом — чтец с книгой в черном переплете, неуклюже стилизованной под легендарный «Некрономикон». Все это пахло дешевым театром, самодеятельностью на грани китча. Но атмосфера делала свое дело — тихий гул, перешептывания, натянутая, как струна, тишина между словами.
И вот появился Он. Художник.
Он вышел из-за колонны медленно, почти бесшумно. Его фигура была скрыта просторным балахоном из не то мешковины, не то из грубого льна. Но лицо… Лицо скрывала маска. Не простая, а тщательно вылепленная из папье-маше, расписанная киноварью и золотом в лучших традициях театра Но — японский демон, Ханья. Искаженная гримаса вечной ревности и боли замерла в оскале: выпученные глаза, рога, зияющий рот. Из-под маски доносилось тяжелое, театрально-прерывистое дыхание.
Он не говорил. Он двигался. Плавным, круговым танцем, вычерчивая невидимые знаки в воздухе, начал он обход очищенного круга. В его руках появился металлический сосуд с серебристой крышкой. С шипением, похожим на змеиный шепот, он начал лить на землю жидкий азот.
Белая, густая пелена мгновенно поползла по полу, клубясь и извиваясь, затягивая центр круга молочно-дымчатым покрывалом. Факелы зашипели от холода. Зрители отпрянули на шаг, кто-то ахнул. Азот бурлил, испаряясь, создавая иллюзию бездны, провала в полу, врат в нечто иное. Это было красиво, эффектно и абсолютно безопасно — все здесь знали физику хотя бы на школьном уровне. Но эстетика работала безотказно. Это и были «Врата».
Барабаны ударили резко, отрывисто — не ритм, а хаотичный грохот, имитация землетрясения. Чтец начал нараспев, с пафосом бормотать заклинания из «книги»:
— Фтагн, йа-йа… Ктулху фтахгн… И-а! И-а!
Панки ухмылялись, оккультисты кивали с деловым видом, прохожие щелкали камерами. Все были в курсе — бутафория. Перформанс. Современное искусство, черт возьми. Кислотный трип для бедных.
Именно в этот момент, в гуще белого азотного тумана, заплясала другая дымка — сизоватая, искрящаяся. Воздух в центре круга сложился, будто лист бумаги, смятый невидимой рукой. И из ничего, из самой точки этого геометрического сбоя, шагнул человек.
Он появился тихо, без вспышек и грома, но так внезапно, что несколько секунд все просто смотрели, не понимая, часть ли это шоу. Это был мужчина лет тридцати, с умным лицом, на котором застыла растерянность. На нем была потертая куртка, вполне в духе места, но взгляд был не панковский — он был аналитический, сканирующий. Куртка была расстегнута, и на мгновение можно было разглядеть странный комбинезон из матово-серой ткани с непонятными стыковочными швами. Он тут же запахнул ее.
В руке он сжимал какой-то предмет, похожий на гибрид старого пейджера и научного калькулятора, с треснутым экраном, с которого еще сыпались искры. Человек обвел взглядом цех, факелы, людей в масках, клубящийся азот. В его глазах мелькнуло облегчение, а затем ироничная усмешка. Мысль была написана крупно на лице: «О, реконструкция! Надо же, устроили целое шоу. Хорошо работают спецэффекты телепортации, почти как настоящие».
Художник в маске Ханьи замер. Его мускулы под балахоном напряглись. Это не было по сценарию. Но артист был профессионалом. Он увидел в этом подарок судьбы, неожиданный интерактив. Он воздел руки к закопченным сводам, его голос, усиленный искажением маски, прогремел эхом:
— ДУХ РАВНОВЕСИЯ! ДРЕВНИЙ СТРАЖ ПРЕДЕЛОВ! ПРИМИ НАШ ДАР!
С этими словами он выхватил из складок одежды старую, потрепанную куклу с выцветшими стеклянными глазами — классический символ для жертвы. С размаху он швырнул ее в самый эпицентр испаряющегося азота, в «врата».
Человек наблюдал за этим, всё еще улыбаясь.
«Интерактив, — решил он. — Нужно поддержать игру. А этот сломанный навигатор реальностей все равно уже ни на что не годится. Пусть послужит реквизитом».
Он чувствовал легкое головокружение от временного прыжка, раздражение на сломанную технику и желание поскорее сориентироваться. Бросить безделушку в их «костер» — простой и вежливый способ включиться, а потом расспросить, где он находится.
— Держите, ловите духа! — крикнул он с плохо скрытой усмешкой и бросил свой приборчик, маленький цилиндр из полимерного сплава, туда же, куда упала кукла.
Приборчик, чьи схемы были настроены на вибрации между мирами, чья начинка была пронизана энергией неправильного  п р ы ж к а, описал в воздухе короткую дугу.
Он упал не в азот. Он упал в ту самую точку, где реальность уже была искажена его собственным появлением, в пространственный шов, который еще не затянулся.
Раздался не хлопок и не взрыв. Раздался  х р у с т. Тот самый, что бывает, когда ломается не ветка, а пространство.
Белый азотный туман вдруг почернел изнутри. Из точки падения прибора, будто из раны, побежала трещина. Она была не в воздухе и не на полу. Она была в самом воздухе — и на полу, и в восприятии одновременно — черная, мерцающая не светом, а его полным отсутствием, тонкая, как лезвие бритвы, и бесконечно глубокая. Она рассекла круг, повисла в метре над землей, издавая еле слышный, леденящий душу высокочастотный звон.
И тогда лопнули все стекла в цеху. Не просто треснули, а именно лопнули — в высоком заводском остеклении, в фонарях фотокамер, в очках зрителей. Осколки, словно в замедленной съемке, поплыли в отраженном свете факелов. Одновременно на всех людей обрушилась волна — не звуковая, а сенсорная. Чудовищный диссонанс, визг рвущейся материи, который слышали не ушами, а каждой клеткой. Он выбивал сознание на корню.
Люди начали падать. Сначала барабанщики, потом чтец, затем, как подкошенные, — зрители первого ряда. Они не кричали. Они просто теряли связь с реальностью, их мозг отказывался обрабатывать сигнал от надорванных чувств. Падали панки, оккультисты, студенты. Последним рухнул художник, его прекрасная маска Ханьи ударилась о бетон с глухим стуком.
Только человек из другого мира остался на ногах, схватившись за голову. Сквозь нарастающую боль и звон в ушах к нему пробился ужас и понимание. Это был не спецэффект. Это была его вина. Его сломанный прибор, взаимодействуя с этой пародией на ритуал, спровоцировал настоящий, микроскопический разрыв в ткани бытия.
Трещина в воздухе сомкнулась с резким, как удар хлыста, щелчком. Наступила абсолютная, давящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием факелов и тихими стонами теряющих сознание людей.
И тогда одна из камер на штативе, чей стеклянный глазок тоже был разбит, вдруг дернулась. Моторчик автослежения, сошедший с ума от импульса, повернул ее с залитого кровью лица оператора в сторону выхода.
На запись, которая позже станет легендой темного интернета, попал последний кадр: фигура в куртке, мельком обернувшаяся на поле безмолвных тел, с лицом, искаженным не horror vacui, а horror responsabilitatis — ужасом ответственности. А затем он шагнул в тень между двумя ржавыми реакторами, тень, которая в тот миг показалась неестественно густой и глубокой, и растворился в ней. Не как человек, уходящий прочь. А как пятно, стираемое ластиком с рисунка.
Камера заскрипела и отключилась. В цеху остались только тишина, холод, белесый туман над пустым кругом и сорок человек, которые, очнувшись на рассвете, будут неделями молчать, потому что не найдут слов, а потом придумают себе сто удобных объяснений, кроме одного — самого правдивого. И лишь на бетоне, в самом центре, лежали две вещи: обгорелая тряпичная кукла и маленький, оплавленный, абсолютно не поддающийся анализу кусочек полимерного сплава.


(продолжение следует)