9. 7. Герой давно минувших дней. Часть 3

В прошлом посте речь шла о расследовании обвинений против Пальчевского, касавшихся закупки им ржи для крестьян Езерийского староства. Но архиепископ Полоцкий Смарагд выдвигал против Пальчевского также обвинения, касающиеся его деятельности в Старолепельском имении.
(надо уточнить, что в 1835 году, когда выдвигались обвинения, Смарагд еще не был архиепископом, а был просто епископом; а обвинения выжвигал не сам Смарагд, а протоиерей Пороменский, а Смарагд переслал их Генерал-губернатору, вполне с ними соглашаясь)

Старолепельское имение в документах называется "помнишатским". "Помнишатское" - значит "помонастырское" ("мнишки" - это монашки). Имение это принадлежало монахиням-бернардинкам и в 1834 году было отобрано в казну, как и другие имения католических монастырей. Летом и осенью 1834 года Пальчевский как раз принимал это имение - составлял описи имущества, оценивал положение и нужды крестьян, разбирался в фольварковом хозяйстве (имение большое, около 3700 обоего пола душ). В декабре 1834 года в имение были назначены администраторы, и после этого Пальчевский к нему отношения не имел.

Какие же прегрешения, по мнению архиепископа Смарагда (точнее, протоиерея Пороменского), совершил Пальчевский в этом имении?

В первом своем сообщении Генерал-губернатору архиепископ Смарагд "прислал к князю Хованскому по секрету рапорт Лепельского благочинного, в коем между причинами неутверждения тамошних крестьян в православии полагается утеснение им от католиков, имеющих участие в управлении имений, и между прочим от асессора Пальчевского, который печется более о своих выгодах и не только не оказывает им пособия в продовольствии, тогда как не выдается определенных гарнцев на человека, но еще вместо снисхождения к просьбе об увольнении их от работ для исповеди дал каждому по 100 ударов, приговаривая "вот вам исповедь!".
По объявлению крестьян один из их общества Агафон Леонов умер 15 марта от голода."
Преосвященный Смарагд "просит распоряжения об отдаче старолепельских имений в управление какого-либо помещика или чиновника греко-российской веры, который мог бы способствовать в утверждении их в православии."
(тут надо отметить, что как раз в середине 1830-х годов крестьяне массово переходили, или, пожалуй, "переводились" в православие, а дворяне были в основном католиками, но о религиозных делах пойдет речь в следующей главе)

Должна сказать, что когда я в документе прочитала фразу насчет 100 ударов, сопровождавшихся словами "вот вам исповедь", я слегка напряглась. Поскольку в другом документе (если не ошибаюсь, 379/3/1520) я уже такое читала, только речь там речь шла про администратора Езерийского староства, который именно так и именно с такими словами наказал двух шедших на исповедь крестьянок. И как-то мне не верится в такие совпадения.

Ну а как получилось по расследованию Штрандмана, били крестьян или нет?

Били! Правда, кого били, когда и за что - крестьяне в показаниях сильно путались.
Да и Пороменский путался тоже. Причем до смешного доходило. Вроде как Пороменский утверждал, что Пальчевский бил крестьян весной. Штрандман ему сообщил, что весной Пальчевского в Старолепельском имении не было, на что Пороменский возразил, что как же, видели Пальчевского в Лепеле, а он из Витебска в Лепель не мог иначе проехать, как через Старолепельское имение, вот, значит, проезжал мимо и бил крестьян.

Штрандман попытался выяснить, бил ли Пальчевский всех крестьян или только некоторых. Оказалось, что бил одного, вроде как крестьянина Гласковича, правда, сам-то Пороменский лично этого не видел, но слышал об этом от священника Книшевского. Тот, правда, тоже сам этого не видел, но вот когда он служил на похоронах одного крестьянина, ему об этом рассказал другой крестьянин. Правда, тот крестьянин тоже уже умер. Но может, другие крестьяне, которые на тех похоронах были, тоже эту историю слышали? Но крестьяне, которые были "на тех похоронах", упорно отнекивались, что они "далеко сидели" и "не прислушивались".

Потом, правда, кто-то вспомнил, что да, вроде как было дело, били и приговаривали что-то в том смысле, что крестьяне продались русским попам, так они от этого еще поплачут... Били, правда, не Гласковича, а крестьянина Боньку, и не 100 ударов плетью, а 10 ударов палкой, и не за желание идти на исповедь, а за отказ от работы, и бил не Пальчевский, а управляющий Свирский. А чтобы Пальчевский кого бил - такого крестьяне не помнят.

Конечно, телесные наказания - это ужасно, и всякая дискриминация по религиозному признаку недопустима, но при чем тут Пальчевский?
Единственно, в чем можно было бы обвинить Пальчевского - это в "плохом подборе кадров". Управляющий Свирский действительно жестоко обращался с крестьянами. Однажды он избил 13-летнюю девочку и крестьянина Костюковича, который вскоре умер (правда, Костюкович и до того долго болел, так что смерть от побоев не доказана, но Сенат, до которого дошло дело, указом от 29.12.41 приговорил: не допускать Свирского к управлению имениями и оставить в сильном подозрении)
Так что Пальчевский вроде как должен был бы раньше увидеть такие наклонности Свирского и найти другого управляющего... Только вот управляющего назначал не Пальчевский, а администратор имения, а администратора назначала Казенная Палата по представлению предводителя дворянства.
Ну так и при чем тут Пальчевский?

И потом - но это уже мои комментарии - а что, другие управляющие крестьян не били? Вон Лоссовский стаецких крестьян "по ухам бил, а потом немилосердно плетью высек". Да что там, сам губернатор Жиркевич в своих записках чуть ли не с гордостью пишет о том, как он приказывал "для водворения порядка" сечь крестьян. Так что таковы были нравы. К сожалению.

В общем, что касается избиения крестьян Пальчевским за нежелание идти к исповеди, то  господин Штрандман все обвинения опроверг.

Кстати, он заинтересовался вопросом, а почему крестьяне-то неаккуратно к исповеди ходят?

Ну, во-первых, понятно, работы много. А во-вторых, как-то местные священнослужители не служат примером высоких духовных качеств и христианского смирения. Вот и священник Книшевский со шляхтичем  Микуличем подрался, правда, вроде как оба пьяные были и потом помирились, а все равно нехорошо.

Какие еще были обвинения против Пальчевского по Старолепельскому имению?

Якобы он присвоил 10 тысяч рублей, отпущенные Казенной палатой на помощь крестьянам этого имения. Но присвоить их он никак не мог, поскольку Витебская Казенная Палата этих денег не выделяла.

А тогда на какие деньги Пальчевский себе имение Черцы купил? И почему оно, кстати, в его налоговой декларации (ой, прошу прощения, в формулярном списке) не указано?
И ведь правда - в формулярном списке Пальчевского, прилагаемом к представлению к награждению (в приложении к п.9.5) имение Черцы (около 150 м.п.душ) не указано, а указаны только какие-то 7 м.п.душ.
(Надо сказать, что вопросом об источниках доходов Пальчевского занимался в основном не Штрандман, а Витебское Губернское Правление, о чем пойдет речь позже, но о результатах я напишу здесь)

Оказалось, что имение Черцы было проблемным, то есть находилось "под тяжбой", и на нем висел огромнейший долг. Поэтому Пальчевский купил имение очень дешево, рассчитывая, видимо, благодаря своему богатому адвокатскому опыту (а возможно, и своим служебным связям) проблемы решить. Но пока он проблемы не решил, имение остается спорным и не может быть указано как собственность Пальчевского. Кстати, деньги у Пальчевского есть, он продал свой дом в Лепеле, так что к источникам дохода никаких претензий нет.
(прим: в РГИА есть дело "о выкупе земельных наделов временнообязанными крестьянами у Пальчевских К.И и С.Е имения Черцы" 1866 года - значит, Пальчевский действительно проблемы имения решил, и оно осталось за ним)

Какие еще обвинения?
А очень серьезные. Крестьяне Старолепельского имения заключили контракты на работы на Березинском канале, так вот им не были полностью уплачены деньги, а кроме того, в счет заработной платы для крестьян покупалась рожь, так вот им было роздано неполное количество.

Пришлось господину Штрандману разбираться и с условиями контрактов на работы на Березинском канале, и с ценами и количеством закупленной ржи. Оказалось, что по контракту деньги выплачены полностью, но меньше, чем ожидали крестьяне, поскольку по условию "повышенная оплата" применялась только для тех крестьян, которые ночью откачивали воду, а для остальных крестьян была обычная ставка. Что касается ржи, то вроде как действительно были не то чтобы злоупотребления, но какая-то халатность. Но я даже не пыталась разобраться в обильной цифири, поскольку Пальчевский ко всему этому отношения  не имеет.

Пальчевский не имел права заключать контракты на работу крестьян. Он мог только сообщить им "о наличии рабочих мест", а дальше контракт должны были заключать крестьянские старшины. Может быть, Пальчевский должен был проверить условия (а может быть, и действительно проверил!), но условия контракта были вполне законные, такие же, как для других артелей.
Дальше часть денег, положенных на оплату труда крестьян, подрядчики выплачивали их старшинам, те оптом закупали рожь на продовольствие и раздавали работникам; и если старшины оказались не слишком добросовестными, то тут уж Пальчевский абсолютно не при чем.

В результате господин Штрандман сделал вывод, что и по Старолепельскому имению ни одно обвинение против Пальчевского не подтвердилось.

При этом господин Штрандман был несколько удивлен поведением протоиерея Пороменского и вообще местного духовенства. Приехав в Лепель, он встретился с Пороменским, но "ни словесно ни на бумаге никаких сведений в подкрепление дела не получил". Более того, для выяснения обстоятельств дела необходимо было опрашивать (или даже можно сказать, допрашивать) крестьян. Крестьяне должны были давать показания под присягой. К присяге их должен привести священник. Так вот господа священнослужители всячески уклонялись от этой обязанности, под предлогом того, что "не следует отрывать крестьян от работы". Более того. Поскольку в обвинениях шла речь о притеснениях крестьян за принятие православия, то Штрандман предполагал проводить расследование совместно с "духовным депутатом", но этого духовного депутата все никак не могли назначить. В результате, как написал Штрандман в своем донесении, "медлительность протоиерея Пороменского в назначении духовного депутата поставила меня в необходимость объясняться лично с архиепископом Смарагдом в Полоцке".

И вот тут оказалось, что ни у архиепископа Смарагда, ни вообще у Полоцкой Духовной Консистории никаких претензий ни к Пальчевскому, ни к кому-либо другому нет!
Это они, оказывается, так писали, на всякий случай, "в предостерегательном плане", чтобы не обижали господа-католики бедных православных крестьян. И вообще не надо бы в этом деле разбираться, тем более что уже больше года прошло, но если господин Штрандман хочет, то Полоцкая Консистория выделит, конечно, духовного депутата...
(выписку из "отношения Полоцкой духовной Консистории к Генерал-губернатору" я привожу в приложении)

Совершенно ошарашенный таким поворотом дела (тем более что выделенный Полоцкой духовной Консисторией духовный депутат так и не прибыл на место) Штрандман спрашивает у Генерал-губернатора, надо ли ему продолжать расследование? На что получает замечательный ответ, что надо бы еще обратить внимание на засев крестьянских полей.

Штрандман немедленно отправил донесение, что поля полностью засеяны и урожай вроде ожидается неплохой, так что, слава Богу, все говорит "скорее об изобилии, чем о недостатке".

На этом Штрандман посчитал свою миссию выполненной, и в сентябре представил Генерал-губернатору результаты своего расследования.
В "следственном деле" (имеющаяся в РГИА "краткая выписка" из него содержит 43 листа с оборотами) Штрандман перечислял пункты обвинения и описывал проведенные "следственные действия", в результате которых ни один пункт обвинений не подтвердился.

Также Штрандман представил записку от Лепельского предводителя дворянства (ее я тоже приведу в приложении) о том, что такие клеветнические доносы приносят большой вред .

В результате Штрандман делает вывод о том, что записка Смарагда "заключает в себе обстоятельства, совершенно ничем не доказанные, и упомянутые там лица под присягой подтверждают ложность этих сведений", а действия Пальчевского "во всех отношениях заслуживают одобрения".

Господин Штрандман отбыл обратно в столицу, а Генерал-губернатор Витебский, Могилевский и Смоленский (в 1836 году Генерал-губернатором стал Петр Николаевич Дьяков) должен был решить, что ему с результатами расследования Штрандмана делать.
И, надо сказать, решение Генерал-губернатора оказалось для меня совершенно неожиданным.

Но об этом - в следующем посте.