На мосту

       "Но похоже, что те, кто уходит из Омеласа, знают, куда идут".
    Урсула ле Гуин "Те, кто
          уходит из Омеласа"

Юрка стоял на мосту. Мост был новый, огромный, и теперь соединял два микрорайона: их старенький 5-й и самый новый - 22-й. Мост подрагивал, когда по нему проезжали фуры и грузовики. Как же было темно...
То есть - светились редкие фонари, издали были видны огоньки окон в домах по берегам. Но всё равно темно. Декабрь выдался бесснежным. Вместо неба - просто тьма. И она же - внизу. Река не замерзала, в неё попадало слишко много горячей условно-чистой воды. Еле заметно отражались в ней огоньки, мутные, туманные. Юрка словно висел в мутной, тёмной пустоте.
Вздрагивал от порывов ледяного ветра. Но почему-то не чувствовал этого. В голове крутились какие-то обрывки, ошмётки - как в стиральной машине...
Вот русичка произносит: "Агафонов!"  с такой интонацией, что слышится: "придурок, жирдяй, чушок".
Потом читает куски из его сочинения про выходные. Ставит двойку. И все, все, все смеются. Смеются над ним.
Математика. В общем - то же самое.
А на перемене - "Что, Жирный? Абыдна, да-а?"
Но хотя бы сегодня не отняли телефон, чтобы спрятать в женском сортире. И рюкзак тоже не отняли. Сегодня.
Потом грёбаный спорт. Физрук, бывший футболист, даже не пытается скрыть своё отношение к нему. Юрка болтается на турнике, как сосиска. Потом срывается. "Плохому спортсмену всё мешает, Агафонов!" - орёт эта сволочь на весь зал и показывает рукой "ножницы".
Все ржут. Как и в прошлый раз. Как и всегда. Всегда!
Всё как всегда.
Домой он дошел без происшествий. Сегодня. Не дразнили, не издевались. Потому, что никого не встретил. Сегодня. А вчера? А завтра?
Потом он обедал. Чем? Не вспомнить... Пытался делать уроки. А сам только и думал, что вот отец придёт с работы и узнает: три двойки за один день.
И тогда... И тогда...
Дальше Юрка вспоминать не хотел. Но вспоминалось.
Ремень не свистит. Он шипит, как проклятая грёбаная змея. И так же кусает. Особенно плохо, когда отец не бьёт, а делает паузу. Кажется - сейчас блеванёшь. И сначала дело не в боли. А... А... Стыдно, сука! Стыдно, а-а-а!.. Его собственная  жопа - не его. То есть его! В том всё и дело. Но... она голая. И его порют. Он просто кусок мяса.
А потом... Сколько раз он давал себе слово, клялся: "Не реветь! Не хныкать! Не просить! Никогда! Ни за что!"
Но выдержать не мог. Никогда. И он хныкал, ревел и просил: "Не надо! Не надо! Не надо!.. Не на..!"
Потом он, подвывая и не надев трусы, бежал в ванную. Перекись, чтобы не кровило. Мать научила.
Жалела ли она его? Наверное...
Но никогда не заступалась. Потому, что он двоечник, жирдяй, чмо и лох. Конченый чушок.
И так будет всегда. Всегда!
                ***
А отец вдогонку повторял: "Скажешь кому-нибудь - очень пожалеешь. Это позорно, понял?
Позорник ты! И ты сам виноват! Сам! Ты меня довёл.
И тогда тебя заберут в детдом. Там тебе мой ремень раем покажется".
Рай...  Там трава, яблони, типа сада. И все едят яблоки. Сказка для самых маленьких.
А ещё есть ад. Там огонь, котлы, сковородки, и черти всех варят и жарят, но все эти люди никогда не умирают, потому что уже умерли.
Тоже сказка, но...
Похоже на правду.
Черти ведь сильнее.
А кто сильнее, делает, что хочет, с тем, кто слабее. Издевается, мучает. Потому, что он сильнее и ему это просто нравится.
Поэтому слабым быть нельзя. Ни за что. А он слабый. Значит, ему быть нельзя. И ему все и всегда это показывают.
                ***
Вот если бы он был сильным...
Он бы взял катану. Японский меч, как в кино. Или бензопилу, как в игре. Бензопила - лучше.
Он один раз видел, как мужик себе с похмелья циркуляркой палец отхватил.
Кровь хлещет, он орёт, глаза выпученные...
Юрка тогда стоял, как парализованный, маленький был... Потом снилось несколько раз, и он просыпался с воплем.
А если сначала - ногу? А потом - руку? Прикольно бы получилось!..
И так - всех! Учителей, одноклассников, всех, всех, всех!
Гады, гады, гады!
И отца. Только... он не отец ему. И всякие там факты, что мать не разводилась, что он сын своих родителей - это всё херня. Юрка просто точно знал, что этот... Это...
Он ему точно не отец. Знал, и всё!
Когда был маленький, верил, что где-то у него есть настоящий отец. И он когда-нибудь вернётся. И выкинет этого... Это... Вон! Вон, навсегда!
И всем покажет!
Только это тоже сказка. То есть, отец может, где-то и есть... Или нет?
Неважно. Он не придёт никогда. И не заступится...
А сам он...
Бензопилой, конечно, здорово. Долго только.
Если бы атомную бомбу!
Тоже как в фильме: яркая вспышка и гриб этот. Растёт! Домики рушатся, как картонные, от людей - один пепел. От всех!
И... от этого... тоже: только пепел.
Дунешь, и нет его! Сила!
Это значит - конец света. Вроде как Бог его устраивает. Или устроит. Или может устроить...
Он - самый сильный. Но если он есть... Значит, это он во всём виноват. Потому, что он всё это устроил: школу и всё остальное. Всю его жизнь. А после Юркиной смерти отдаст его чертям. Навсегда.
Главный гад и пидор.
Уж лучше думать, что Его нет. И чертей никаких нет, нигде. А когда умрёшь - просто всё кончится. Ахх!..
Всё, всё! Школа, уроки, двойки, порка. Его больше никто не будет звать Жирным, отнимать телефон, дразнить, ставить подножки, никто больше никогда не будет над ним смеяться. Потому, что вообще ничего не будет. Совсем ничего.
Надо только...
Перелезть через перила и... И... Прыгнуть? Повиснуть, а потом просто опустить руки? И... И... Полететь вниз. В чёрную условно-чистую воду...
Он не сможет.
Ни за что не сможет!
Никогда...
Что бы с ним не делали.
Он ссыкло.
Юрка не замечал, что по его щекам текут слёзы.
                ***
Тогда остаётся только одно. Пойти к Лысому. Только его нельзя так называть. Надо говорить - Сергей.
И не сопротивляться. И глупых вопросов не задавать. То есть вообще никаких. И делать то, что он скажет.  Всё, что он скажет.
За сигарету он заставил Юрку танцевать и одновременно материться. Юрка сначала не понял, что Лысый снимает его на телефон. А потом он выложил всё это в сеть. Юрка подолбил свой аккаунт, завёл новый. Но его всё равно передразнивали: подпрыгивали, мотали головой и матерились.
Юрка спросил его: зачем он так?
Тогда Лысый дал ему пенделя. Вроде совсем чуть-чуть, но точно по копчику. Юрка взвизгнул, схватился за жопу - и все дружки Лысого померли со смеху. А сам он равнодушно так бросил: "Пшёл нах, Жирдяй..." И отвернулся. И Юрка ушёл. А что было делать?
Зато потом Лысый как-то сам его подозвал. И дал три маленьких таблетки. Сказал: проглоти, водой запей - и кайфанёшь. Только лучше не дома. Юрка так и сделал. И стал ждать, что будет.
Сначала помнил, что поглядел тогда на Лысого снизу вверх и сказал: "А..."
А тот гадко так ухмыльнулся и, типа, ответил: "Пока что, Жирный, ты мне ничего за это не должен. Пока что".
А потом Юрка про это забыл. И про самого Лысого забыл. И про школу забыл, и про отца, который на самом деле ему не отец. Про всё забыл. Ему просто стало хорошо. Легко. Легко-легко...
На следующий день дрожали руки и ноги, голова была ватная, очень хотелось пить... Но это ничего. Ведь так хорошо было...
Надо пойти к Лысому опять. Хотя он сука, гадина и пидор. И за еще три таблетки захочет... Что он может захотеть? Чтобы Юрка ему кроссовки целовал? Или признался на камеру, что дрочит каждую ночь? И на кого именно? Да неважно. Ничего не важно. Только бы дал три таких таблетки.
Юрка их выпьет. И вернётся на мост. Ему будет легко-легко. Тогда он перелезет через перила. Повиснет на руках. А потом - просто разожмёт их. Ему ведь не будет страшно.
И всё кончится.
Всё.
Вообще всё.
Навсегда...
                ***
Рыжего пса он заметил, когда тот поставил ему лапы на куртку. Пёс был не очень большой, и Юрка хотел сначала шугануть его. Но собака улыбалась, как человек, и виляла хвостом. Тогда он осторожно погладил рыжего пса по голове. Как-то само вышло.
А потом подошёл его хозяин. Юрка хотел сквозь зубы сказать: "Здрасссть..." Как старшаки.
Но почему-то сказал: "Здрасте, Виктор Иваныч!"
Виктор Иванович вёл русский и литературу в старших классах, а у них - ничего. Он был старенький: лет пятидесяти или шестидесяти.
И какой-то не такой. Говорил тихо. Улыбался редко и... Не как все. Будто про себя. И никогда не ругался.
Его вообще не особо было видно: ни в школе, ни на улице, ни в магазинах. Тихий старичок-учитель: в очках, в старой куртке и с рюкзачком. И его пса тоже видно было редко-редко. Он тоже был тихий.
"Здравствуй, Юра. Прости Малыша, он не очень воспитанный. Зато сразу заметил, что шестиклассник Юра Агафонов стоит поздним вечером один на мосту. И что ему плохо и грустно".
Так и сказал. И посмотрел серьёзно, как на взрослого.
И тогда...
И тогда Юрку вдруг прорвало. Разом. Как будто плотина рухнула.
Он кричал, захлёбывался словами, рассказывал про всё сразу: про двойки, про отца, который ему не отец, про одноклассников, про Лысого, про таблетки... Перебивал сам себя и не мог остановиться. А Виктор Иванович смотрел на него, внимательно слушал, кивал, хмурился. Иногда сильно затягивался сигаретой, и уже не первой. Юрку трясло, колотило, он иногда брызгал слюной, начинал сипеть... И вот - замолчал...
"Юра, - сказал Виктор Иванович, - для начала - пойдём-ка домой, а то и простудиться недолго. И подумаем, что тут можно сделать.
Одно скажу: как есть, оставить нельзя. Ты и сам понимаешь. Так что - прямо сейчас и начнём. Подумаем, что и как. И  тогда сделаем".
Юрка кивнул обессиленно. Почему он поверил старенькому учителю - он не знал. Но ведь поверил же.
Может, из-за Малыша? Рыжий пёс бежал впереди них - прочь от моста. Прочь от условно-чистой воды, не замерзавшей даже в лютый мороз.
Пёс бежал домой. И за ним вдвоём, вместе, шли старый учитель Виктор Иванович и шестиклассник Юра Агафонов.