14 Катерина - II Буфера

Вечер, свет выключен: смотрим фильм. Комната полна народу, мы с Катькой полулежим на ковре: положила голову мне на колени. "Знаешь, - шепчет, - как трудно без мужика?" Знаю, Катя, знаю... Как я мечтаю хотя бы дотронуться до него, провести рукой по волосам на груди, на лобке. Растительность на теле всегда возбуждала меня и у мужчин, которые нравились, и у женщин. Когда в 9 лет влюбился в мальчика, глаз не мог отвести от светлого пушка у него на руках - тонких, длинных волосинок, в которых играло солнце. Но запах... Он только у баб бывает, и сводит с ума: чем гуще, тем сильнее. Есть какой-то парфюм, пряный и терпкий, обостряющий естественный аромат кожи - от него голова кругом идет: так бы и рухнул с ней в постель. Жалко, носят редко. Зачем девкам бриться и что ни день мыться? В Севастополе во времена моей молодости горячую воду давали, в лучшем случае, раз в неделю, да и холодную, бывало, на пару-тройку часов в день, не говоря уже о том, что электричества не было, так что в сравнении с американскими крымские дамы были грязнулями, что очень чувствовалось, но пахли куда лучше - своим полом. Особенно волосы, тем более на теле.

Поселился у Катьки, и спим в одной постели, то есть сплю я, и даже с удовольствием: с ней теплее, уютней, - а она жалуется, что мается: хочет меня. Нажравшись на ночь, поутру, еще нетрезвые, стали лизаться, и вот халат распахнут, и лобызаю ее внушительные прелести: тяжелые, полные, белые груди; широкие, мясистые, круглые ляжки, - приближаясь к промежности. Стягиваю трусы, и вижу компактный, коротко выбритый треугольник темных волос - коробит такая скромность: на то и ****а, чтоб бросалась в глаза. Тянусь туда лицом - сдвигает ноги. Тогда целую в губы с языком, но еле раскрывает рот, будто сомнамбула. Не продолжать же эту канитель... И остываю. Как от нее пасет! Густое, вязкое амбре, источаемое дебелыми телесами, щиплет нос и будоражит плотские желания, но разум уже чист, и тошнота подкатывает к горлу - пришло похмелье. Хватаю чайник, пью. А ведь красива... И в самом деле, сочная: формы округлые, живот плоский, шея стройная, - но слишком холодна, и не могу.

Сам загнал себя в тупик, притворяясь эдаким то ли Бодлером, то ли Байроном, то ли де Садом, испробовавшим в развратной страсти нежной все и закосневшим в ней настолько, что  без малейших треволнений крови, свысока могу распространяться на самые двусмысленные темы, и девочки мокрющие в глазах. Заводит это исключительно особ нервически-романтических, которые в интимных отношениях ведут себя, как воблы - выходят вилы. Конечно, западают и другие: неприкаянные личности с неустойчивой психикой и сложными жизненными обстоятельствами, - на внешность, темперамент, но с ними скучно: всунул-высунул, - а остальное время чем заняться? Упадничество. До дрожи возбуждает, когда мной восхищаются, причем чем грязнее, тем лучше, но не признаешься же в этом: обычным скажешь - засмеют, а обожательницам тайну не поверишь - противоречит образу. В барах, разоблачая визави нескромным взглядом, самоуверенно, но беззащитно вопрошаю, с полуулыбкой, играя уголками губ : "Чего ты хочешь?" В ответ недоуменное молчание, и, приближаясь, ощущаю теплоту ее дыхания и продолжаю, пронзительно смотря в ее зрачки: "Меня поцеловать, - и тихо, тихо, на выдохе, - хочешь?" Она побеждена, в моих объятиях.

Уравновешенные девушки, как и общажные шмары, тоже по-своему рациональные, меня не воспринимали, скорее всего, из-за высокомерия, манипулятивного и невменяемого поведения, эмоциональной холодности и слишком яркой внешности. Только раз на первом курсе, на дискотеке в Главном здании по случаю Татьяниного дня, одногруппница, коренная москвичка из семьи ученых-математиков, явно поднаторевшая в делах любовных поболее ровесниц, пригласив на танец, без предисловий принялась лизаться, причем будучи трезвой - а я до этого двух слов с ней не сказал, - и тут же предложила стать ее парнем. Отказался - претили отношения. Но какой-то странною была, и даже внешне выглядела старше остальных - похожа на мой обычный контингент. Скучно. А жаждал я, чтобы как в клубах дыхание захватило и у нее, и, значит, у меня, и так всечасно... Витек подходит и, задыхаясь, говорит: "Деваху видел?! Высокая, волосы какие-то баклажановые, вся в черном, и буфера - закачаешься..." Видел, видел, и сиськи ее видел... Она ими пользоваться не умеет - чуть не сблеванул. И с краской, конечно, переборщила...

Ночь, я за углом, а на стене напротив - мои следы, темные на белом. Охранник подошел и смотрит - тишина... Не вижу его, но слышу, как скрипят шестеренки в его мозгах. Что он подумал? Что может прийти в голову человеку, изучающему отпечатки подошв ног, только что шедших по стене вертикально вверх? Это я вентиляцию на втором этаже проверял, и очень зря. Стою, не шелохнусь, но ноги, как пружины, и рукоять хромированной отвертки дрожит в руках. Да за ее трепещущую плоть, пахучий пот и за говно в конце концов... Убью, сука!... 

Она не стесняется, не жеманится, не красится, почти не бреется. А как ****ся... "В порнухе видела, как в жопу яблоко засовывают, большое такое..." Взбешенный дядя Костя на даче:

- Почему говно на стене?!!
- Это горчица.
- Почему на стене горчица?!
- Это я кинул об стену банку с горчицей. Уберу, извини.

Его знакомые-наркоманы разбрасывали дерьмо по стенам, и долго не может успокоиться. Но она же порядочная, крайне. Поэтому на стене говна быть не может. Притворство запредельного уровня... В детстве каждое лето проводила у бабушки в деревне, где пользовалась полной свободой: пока взрослые в огороде, то есть весь день, у нее одна обязанность - коз пасти, чем занималась с наслаждением. Позже, когда стала подростком, у другой бабушки появилась дача среди леса, и, души не чая в этом месте, торчала там ежегодно с мая по сентябрь, в том числе уже будучи взрослой. Велосипедные прогулки, купание в диком, черном, торфяном озере, окруженном непроглядной зелено-дымчатой стеной, и, конечно, чтение составляли все ее времяпрепровождение. Лет в 20 писателями, наиболее впечатлившими, были Чарльз Буковски и Алешковский, чьего "Николая Николаевича" переживала как душераздирающую историю о настоящей любви, проникнувшись ею до слез. Мой байронизм пронял ее настолько, что из ревности чуть не зарезала и превратила жизнь в допрос с пристрастием, но и постоянную еблю, точно как в любимой повести.

До чертиков культурная, ходила в универ в бабушкином свитере, отцовской куртке и стоптанных донельзя кроссовках, потому что так удобнее. Впечатление производила настолько положительное, причем подкрепленное блестящими успехами и образцово-показательной наружностью, что на нее надышаться не могли по месту учебы, хотя внутри кипела океаном разрушительных страстей. Но можно же и по-другому... Нравилась Джоди Фостер и, зная, что лесбиянка, представлял, как, пробудившись поутру в просторной комнате, пронизанной столпами света, просачивающимися сквозь тюль и занавески, задрапировывающие полуоткрытое, широкое окно, привстает в постели и, обернувшись, воззирает на мирно спящую подругу, чье тело выпросталось, обнажено, из плена тонкого, воздушного покрова. Проснуться рядом с ним, любимым, милым - это было бы счастье, но раз такого не дано, то лучше ослепляющий экстаз, чем оскопленное мещанство. 

Катюша позвала на день рождения, потом опять и снова, и вот пришел гонец - Пучок. Отправился туда: вокруг погрязшего в бухле с салатами стола, в уже пропаленных, но мягких креслах и вдоль дивана вольготно развалились осоловелые гетеры, и именинница, тесня одну из них, влечет меня к себе и наливает. Набравшись, тискаю ее и проникаюсь отвращением к бабени, живописующей неравную борьбу с эрозией, одолевающей многострадальную шейку ее видавшей виды матки. Мой первый поцелуй в Калипсо,  на редкость языкастый и слюнявый, ознаменовался извержением содержимого желудка партнерши, которое мог рассмотреть, и обонять, во всех подробностях, пока держал пакетик, полный рвоты, куда она пыталась натошнить еще - так то блевание мне было менее противно, чем это словоблудие. Пока лизались с юбиляршей, мамзели задремали, и мы удвоили усилия, после чего я предложил проследовать в санузел для продолжения. "Нет, давай здесь". Но зачем?!  Разве не лучше видеть, мацать, нюхать, что ебешь, а не, обоим, спустить штаны? Да и не спят они: похрюкивают что-то, шепчут, - а, так ты настроилась, чтобы смотрели... И, как всегда, даже когда мой член уже внутри, не открываешь рот, как будто видишь сон, и все движения вполсилы. 

Потом пару раз присылала Пучка, приглашала к себе, но не пошел. Жила она одна в двушке, несколько лет, и мог бы поселиться у нее, а не мотаться по общаге третьим лишним. Но у меня и мысли такой не было: и ебля с ней была отстойной, и связи не нужны. Спустя, наверное, год был с ней соседом и иногда являлся навестить, до следующего раза...  В Севастополе неизменно стригусь у знакомого парикмахера, высокого, молодого, симпатичного парня с тонкими чертами и греческим профилем. Волосы, правда, ядовито-оранжевые - издержки профессии. Он голубой и не скрывает: "Живу с парнем". Разводит в собственной оранжерее орхидеи на продажу и с удовольствием рассказывает о них, пока перебирает мои волосы удлиненными, крепкими пальцами. Слушаю и расслабляюсь, так приятно... Но скоро к ней, в настоящую жизнь: "Плюй в жопу, плюй... Не лезет!!!" Она, как ангел, который грязным быть не может, и потому чем непотребнее, развратнее, порочнее, тем чище.

Место из Библии, от которого мурашки бегают по коже, и ходит ходуном вся кровь: об ангелах, что двинулись в Содом. Они шли босиком, сбирая пыль с дороги: два путника в изношенных одеждах, но с лицами, превосходящими сияние дня. И захотели горожане познать странников сих, по великолепию обличия их, но поразили те сластолюбцев слепотою и истребили окрестность сию с обретающимися в ней, огнем и серою испепелили их. Ни жалость, ни сострадание ко мне ей не знакомы - одно лишь сладострастие обуревает плоть. Это блаженство, и другого не нужно, и, будто содомлянин, я, простирая руки, вопию: "Дай мне познать тебя: во всем, везде, всегда!" Небеса, сошедшие долу; посланник Божий, отложивший казнь, чтоб поебаться; Христос, ставший Иудой - на все готов ради тебя.

Выхожу на рассвете, бросаю сумку с инструментами в мусорный бак. На душе эйфория, как будто превратился в ветер на картине Васнецова "После побоища". Полет и невесомость - эх, если бы продлилось... Раньше рассуждал, что сильно умный, но по прошествии многих лет дошло, что очень повезло: никого пальцем не пришлось тронуть. Но, вспоминая тех, кого обидел, предал, бросил, обманул, тону во мраке. Могло ли быть иначе? Нет - я знал, чего желал. Так почему на сердце камень? Как мог не оценить той помощи, поддержки, дружбы, что предлагала мне Катюша? Хотел всего и сразу. Не сознавал тогда, что это плата за товар, который можно заменить на лучший. Но все равно я счастлив, что довелось изведать мир, в котором люберецкие простушки даже в барах не совестились быть собой: затурканными, неустроенными и неудачливыми в личной жизни, - жужжа об этом в уши первым встречным, на коих вешались. Сейчас наоборот: каждый - звезда, фальшивая. Когда моя подруга без переднего верхнего зуба шлялась по севастопольским клубам и широко улыбалась, счастливая, красивая, мне казалось: "Это Россия". Не думал, что скажу: "Казалось"...