Золотые нити судьбы

Пролог

Мир растворялся. Огненные вихри пожирали опоры мегаполисов, стальные великаны, ломаясь в бессилии, рушились в бездну. Земля стонала. Человеческие крики тонули в грохоте, как щепки в водовороте. А они шли сквозь этот ад, будто сквозь тихую рощу. Их пальцы были сплетены в единый, живой узел. Они смотрели на багровый закат — единственную неподвижную точку на рушащемся горизонте.

На их лицах было блаженство, абсолютная противоположность хаосу. Для них это был не конец. Это было долгожданное освобождение. От какофонии фальши. От удушающего ярма чужих правил. Они шли туда, где уже давно жили их души. Неся с собой единственное сокровище, которое пережило всё, — свою любовь. Чтобы наконец выпустить её на волю и вечно наблюдать за её свободным полётом.

Глава первая. Кристаллы.

Более полувека назад в одном городе родилась девочка. Судьба, правая рука Вселенной, уже искала для неё пару. Но среди рождённых мальчиков не оказалось того, чьё сердце могло бы отразить свет её души, не разбившись. Решено было ждать.

Через девятнадцать дней появился Он.

До семи лет их дороги не пересекались. А в отрочестве Судьба свела их в одной школе, в одном классе. Дети года Проницательной Крысы. Оба под знаком Девы. Им было предначертано понимать друг друга без слов, явить миру малую вселенную безупречного порядка — два кристалла в идеальной огранке.

— Взгляни, — обратилась Судьба к Времени. — Дева и Дева. Ясность, жажда гармонии. А год Крысы дал им дар видеть суть сквозь любые покровы. Их союз будет совершенным.

Судьба уже протянула руку к двум золотым нитям, чтобы сплести их воедино, но её остановил голос — спокойный и тяжёлый, как скрижали тысячелетий.

Время, чья борода была соткана из хроник исчезнувших цивилизаций, мягко положило ей на запястье руку, исчерченную линиями эпох.
— Остановись. Соедини их сейчас — и свет их союза ослепит и испепелит этот мир.
— Разве свет может нести разрушение? — удивилась Судьба.
— Их души — алмазы чистейшей воды, — пояснило Время. — Рождённые под одним знаком, они резонируют на частоте абсолютной гармонии. А мир зиждется на грубых вибрациях хаоса, лжи и полутонов. Импульс от их соединения станет камертоном для самой ткани реальности. Всё, что не в унисон, — а это почти всё, — рассыплется в прах. Нужно ждать. Либо мир начнёт меняться, либо они… примут его правила.
— Да уж, постараюсь, — усмехнулась видавшая виды Жизнь, поправляя своё платье, сшитое из удач и разочарований.
— Но как? — не унималась Судьба.
— Пока они юны, направлю их внимание на других. Когда возмужают — разведу по разным дорогам. Запутаю.

Но тут вмешалась сострадательная Память, чьи глаза хранили отсвет каждого прожитого мгновения:
— А я сохраню для них образ друг друга. На самом дне их душ. Он будет тлеть, как уголёк в пепле, согревая в стужу одиночества. Если пламя истинное — не погаснет.
— А я позабочусь, чтобы их жизни текли параллельно, но никогда не соприкасались, — усмехнулся Случай, постукивая игральными костями. — До того дня, когда чаша их терпения переполнится, а мир будет готов переродиться.
— Готов? — не унималась Судьба.
— Мир никогда не будет готов, — покачало головой Время. — Но он может стать достаточно хрупок. И тогда их союз, если они, пройдя всё, обретут друг друга, станет не причиной падения, а семенем нового начала. Не концом, а очищением.

Глава вторая. Закалка

Золотые нити, едва сблизившиеся, были разведены волей Времени. После школы их пути разошлись.

Его стезя была прямой и освещённой тихой славой. Дар Проницательной Крысы нашёл воплощение в профессии акушера-гинеколога. Его руки, точные и тёплые, были первыми в этом мире, кто касался новых жизней. Он любил этот миг тишины перед первым криком — миг чистой возможности. Каждый рождённый младенец был для него маленькой победой смысла над хаосом.
«Слишком осмысленно, — заметило Время. — Он верит в разумность мироздания. Но мир слеп и иррационален. Он должен это познать».

Смыслом его жизни стал поздно рождённый сын. Мальчик был его тихим откровением, живым воплощением той гармонии, которую он искал в мире. Он не просто любил его — он видел в нём оправдание собственного пути.

Поэтому жестокость удара была абсолютной. Смерть сына не была болезнью — она была бессмыслицей. Мальчик оставил после себя не диагноз, а оглушающую тишину и одно слово: «Прости». Разум отца, привыкший бороться с конкретными причинами, наткнулся на глухую стену. Никакая логика не могла объяснить эту нелепость. Коллеги разводили руками: «Самоубийство. Всё ясно». Но для него, видевшего суть вещей, это «ясно» было самой чудовищной загадкой. Его мир, выстроенный на законах причины и следствия, рухнул, оставив его одного в пустоте, где не на что было опереться.

Её жизнь Случай вышивал причудливыми и грубыми узорами. Жестокое насилие в юности раскололо её доверие к миру. Решив, что отныне только холодный расчёт будет её щитом, она надела маску неукротимой силы. Она выходила замуж, пытаясь найти опору, но сама всегда становилась скалой, о которую бились чужие волны. Она училась, работала, зарабатывала. А в самые интимные моменты просто закрывала глаза, и её воображению являлся единственный образ, дарующий покой, — образ молодого врача из прошлого, нежного и страстного. Он был с ней все эти годы. Она не знала, что это Память бережно хранила этот свет. Она считала его просто красивой фантазией, последним островком нежности в океане долга.

Однажды, услышав от беременной подруги циничное: «Родится инвалид — откажусь», — она, сама не зная почему, мысленно бросила вызов всей своей разумной жизни: «А я бы приняла. И полюбила бы».
Судьба, услышав это, горько улыбнулась: «Ты не знаешь, о чём просишь. Но испытание будет даровано».

Ребёнок родился здоровым, но в два года тяжёлая болезнь сделала его глубоким инвалидом. Идеальный план жизни рухнул. Начались двадцать лет борьбы — не столько с недугом, сколько с равнодушием и жестокостью мира. Каждый жалостливый или брезгливый взгляд был тонкой иглой, вонзающейся в душу. Но в этой борьбе её дух не сломался, а переплавился. Она больше не играла в жизнь — она сражалась за неё насмерть. Её отдушиной стало творчество — единственное пространство, где всё было по-настоящему, где царила искренность, которой ей так не хватало в реальности.

А тем временем золотые нити их судеб, истончённые страданием и закалённые болью, продолжали неумолимо тянуться друг к другу сквозь толщу лет. Мир вокруг трещал по швам, становясь всё более прозрачным и хрупким.

— Они закалились, — сказала Судьба. — Пора.
— Испытаем в последний раз, — ответило Время.

Глава третья. Встреча

Их свела встреча выпускников. Он вошёл в зал, и шум голосов, словно подчинённый невидимому жесту, слегка отступил. Его взгляд, скользнув по лицам, намертво зацепился за неё. Он смотрел прищурясь, будто пытаясь разглядеть сквозь толщу лет давно утраченный сон. Она же вздрогнула, не видя его, а чувствуя кожей и каким-то спящим до этого мгновения боковым зрением души. Она говорила и смеялась, но вся её суть, каждый нерв, были повёрнуты только к нему. Он был гравитационной аномалией в центре её вселенной.

В поезде, по дороге домой, она листала на телефоне фотографии с вечера. Палец сам замер на кадре с ним. И вдруг — её пронзило. Остро, до спазма в животе, до стука в висках. Это было не воспоминание, не мысль. Это была тяга — физическая, животная, неумолимая тяга к его телу. Как будто её собственная плоть, разорванная надвое когда-то в незапамятные времена, наконец узнала свою половину и затосковала, заныла пустотой, требующей немедленного воссоединения. Телефон стал горячим в руке. Это было наваждение. Одержимость.

Она позвонила первой. Его голос в трубке — низкий, немного усталый — стал для неё и наркотиком, и кислородом. Он заряжал её энергией на недели вперёд. Он тоже звонил иногда, и эти редкие разговоры были похожи на обмен паролями между двумя шпионами, затерянными во вражеском стане.

На следующей встрече их руки «случайно» соприкоснулись. Не было искры — было тихое, всепоглощающее совпадение, как будто две волны, блуждавшие в океане, наконец сложились в идеальный, неподвижный горб. Его лёгкий, почти невесомый поцелуй на прощание был словно обетом. Он подарил ей ощущение невероятной, невозможной лёгкости, будто с неё сняли тяжеленный панцирь, который она носила двадцать лет. Она писала ему стихи — сокровенные, нервные, обнажённые. Он молчал. Но она знала — он читает. И ждёт.

И тут вторгся Случай, верный слуга Времени. Её муж, уловив перемену в ней, устроил слежку. Предложение развестись она приняла с облегчением, почти с радостью. Всё было решено: она уедет туда, где её ждёт ОН. Но за несколько дней до решающей встречи муж слег с тяжёлым приступом. Старая, глупая Жалость шептала ей : " Не будь жестокой. Отступи. "
 «Не звони мне . Люблю мужа», — сказала она ему, словно наступая себе на горло.

Когда муж поправился, чувства нахлынули с новой, удесятерённой силой. Чтобы проверить себя и его, она организовала новую встречу. Но Время нанесло ответный удар.

Испуганный силой надвигающегося чувства, которое грозило смести последние опоры его хрупкого внутреннего мира, он инстинктивно бросился в ложное убежище. Он выбрал не её. Он выбрал другую — их общую одноклассницу, чья жизнь была полной противоположностью её трагической серьёзности. Та женщина была воплощённой фальшью: жеманной, легкомысленной, с дешёвой позолотой вместо души.

Нет, она не была отравлена ревностью. Для неё  это была не измена. Это был крах логики мироздания. Физическая боль, удар под дых от самой реальности. Как он, человек, видевший суть, мог променять их безмолвное, выстраданное узнавание на этот вычурный суррогат? Ей было больно не от ревности, а от крушения веры. Если он, её единственный, способен на такую слепоту, значит, и их связь — мираж, и мир — сплошной абсурд. Эта мысль была мучительнее любой измены. Ледяной ветер отчаяния остудил пыл, сковал душу льдом.

Но Судьба не отступилась. Спустя семь долгих месяцев одноклассники снова попросили её организовать встречу. Пришлось набрать его номер.
Он поднял трубку. И прежде чем она успела вымолвить приветствие, его голос обрушился на неё  сокрушительной волной вывернутой наизнанку тоски:
— Я скучаю!

Это был не голос мужчины. Это был голос его сущности, измученной, кающейся, взывающей к своей потерянной половине сквозь мрак заблуждения. Ледяная броня сомнений рассыпалась в один миг. Она поняла — тот побег к другой был не предательством. Это был последний, отчаянный жест страха души, стоящей на пороге рая и ослеплённой его светом. Она поверила. Не ему. А той силе что звучала в его голосе.

На встрече та женщина ещё вилась рядом, но его взгляд был прикован только к ней. Это был взгляд, полный бездонной грусти, узнавания и тихого ужаса перед самим собой. Взгляд на что-то дорогое, что было потеряно по собственной глупости и чудом обретено вновь. Они почти не говорили. Им не нужно было слов. Между ними уже протянулась и вибрировала та самая, предсказанная Судьбой, золотая нить.

Время кивнуло Судьбе. В его древних глазах отразились галактики, рождённые и угасшие.
— Готовы. Они приняли и свет, и тьму, и боль заблуждений. Их кристаллы закалены до прозрачности. Мир больше не удержит их вибраций.

И тогда Судьба, не спеша, с почти материнской нежностью, взяла две золотые нити — истончённые, но сияющие непобедимым внутренним светом — и сплела их в прочный, вечный узел.

Воздух содрогнулся и отозвался эхом где-то в самой сердцевине будущего. Первый небоскреб, не выдержав резонанса высокой частоты двух, наконец-то соединившихся душ, дрогнул и начал медленно, неотвратимо клониться к земле.

Их апокалипсис начинался.
Их свобода — тоже.