Жизненная драма Александра Блока

Всю жизнь его –  уже поэта
Священная объемлет дрожь,
Бывает глух, и слеп, и нем он,
В нем почивает некий бог,
Его опустошает Демон,
Над коим Врубель изнемог…
 Его прозрения глубоки,
Но их глушит ночная тьма,
И в снах холодных и жестоких
Он видит «Горе от ума».
А.А. Блок

Драма моего миросозерцания состоит в том, что я – лирик. Быть лириком – жутко и весело. За жутью и весельем таится бездна, куда можно полететь – и ничего не останется. Веселье и жуть – сонное покрывало. Если бы я не носил  на глазах этого сонного покрывала, не был руководим Неведомо Страшным, от которого меня бережет только моя душа – я бы не написал ни одного стихотворения…
А.А. Блок


                В истории мировой литературы есть великие люди, духовный облик которых ясен с первого знакомства с их творчеством, в котором чувствуется полное раскрытие их миросозерцания – все договорено, все отчетливо и ясно – таков Иван Тургенев в своей художественной прозе – «Рудин», «Дворянское гнездо», «Отцы и дети», таков Лев Толстой в своих романах, рассказах и в своем религиозно-философском учении, таков апостол акмеизма Николай Гумилев в своей поэзии и в своих «Письмах о русской поэзии», четким кодексом убеждений и теорией поэзии. Но есть иные люди – загадочные и мятежные, странные и двойственные – их сложные души окутаны тайной, разгадать которую до конца не удается никакому самому изощренному психологическому анализу, таковы – Лермонтов и Тютчев, Гоголь и Достоевский – люди, ушедшие из здешнего мира, так и не сказав последнего слова и не раскрыв в полной мере своего колоссального творческого потенциала. Когда мы вдумчиво вчитываемся в поэму «Мертвые души» и в роман «Братья Карамазовы» с их вековечными философскими раздумьями о судьбе России и смысле жизни человеческой, о счастье и страдании, о теодицее и Боге, когда вслушиваемся в поэтическую речь Лермонтова и Тютчева с их пророческой тоской и экзистенциальной тревогой, с их светлыми чаяниями и грустными думами, то соприкасаемся с внутренним миром их загадочных, многогранных и сложных душ, который остается для нас до конца не разгаданной тайной. Одним из самых загадочных поэтов в истории русской и мировой литературы является Александр Блок, чью лирическую поэзию можно образно сравнить со звездной туманностью – когда читаешь его стихи – от первых юношеских поэтических опытов до знаменитого цикла «Соловьиный сад» и драматических произведений «Роза и Крест» и «Незнакомка», то ощущаешь в каждом его слове – неисцелимую тоску по несбыточному, туманный намек на неизреченное, устремленность к недостижимому, но манящему, о чем сам поэт поведал в своих стихах:

О, я хочу безумно жить:
Все сущее – увековечить,
Безличное – вочеловечить,
Несбывшееся – воплотить!

Пусть душит жизни сон тяжелый,
Пусть задыхаюсь в этом сне, -
Быть может, юноша веселый
В грядущем скажет обо мне:

Простим угрюмство – разве это
Сокрытый двигатель его?
Он весь – дитя добра и света,
Он весь – свободы торжество!

                Охарактеризовав свой жизненный и творческий путь как «трилогию вочеловечения», Александр Блок  видел смысл искусства – в утверждении высших ценностей человеческого бытия – любви и свободы, но в то же время, он трезво оценивал свою жизнь как драматичный путь «от мгновений слишком яркого света – через необходимый болотистый лес – к отчаянью, проклятиям, возмездию»  – к тому, что Даниил Андреев назовет «падением вестника». При всем своем устремлении к добру и свету, которое было в романтической душе Блока, о чем свидетельствует его стихотворение «Сама судьба мне завещала…», где возвещается, что высокое дело поэта – «гореть поэзии огнем» и «светить в предверьи Идеала туманным факелом своим», – он ясно осознавал свою роковую двойственность – притяжение не только к возвышенно-небесному, но и к инфернальному. Затрагивая тему двойственности Блока – «мистика» и «хулигана», «восторженного романтика» и «разочарованного ироника», «тихого лирика» и «хмельного мятежника», Георгий Чулков писал: «Блок никогда не был способен к прочным и твердо очерченным идейным настроениям.  Блок не хотел и теории: ему надобен был мятеж. Но чем мятежнее и мучительнее была внутренняя жизнь Блока, тем настойчивее старался он устроить свой дом уютно и благообразно. У Блока было две жизни – бытовая, домашняя, тихая, и другая – безбытная, уличная, хмельная. В доме у Блока был порядок, размеренность и внешнее благополучие». Лирические стихи настоящего поэта – это почти всегда исповедь и поэтическое откровение о внутреннем мире их творца. Все творчество Блока – это грандиозная исповедь. В лирических стихах поэт следующим образом описывал свою противоречивую, загадочную и странную «двуликую» душу:

Люблю высокие соборы,
Душой смиряясь, посещать,
Входить на сумрачные хоры,
В толпе поющих исчезать.
Боюсь души моей двуликой
И осторожно хороню
Свой образ дьявольский и дикий
В сию священную броню.
В своей молитве суеверной
Ищу защиты у Христа.
Но из-под маски лицемерной
Смеются лживые уста.
И тихо, с измененным ликом,
В мерцаньи мертвенном свечей,
Бужу я память о Двуликом
В сердцах молящихся людей.
Вот – содрогнулись, смолкли хоры,
В смятеньи бросились бежать.
Люблю высокие соборы,
Душой смиряясь, посещать

                По собственному признанию Александр Блок боялся своей двуликой души, светлый лик которой с молитвой обращался ко Христу за защитой, а другой – темный облик, скрывался под маской лицемерной. Это – экзистенциальная драма внутренней разорванности души поэта, ее метаний между Христом и дьяволом, между светом и тьмой. С юношеских лет Блок ощущал не только классический разлад мечты и действительности, столь остро переживаемый каждым поэтом-романтиком, но и разлад в самом себе – в своей душе, в которой была «ночь с мраком смертным – черным, как тень, поглощающая свет дня» – беспросветная печаль и неисцелимая тоска, а восхищение красотой и жажда воплощения несбыточного идеала сменялась «приступами отчаянья и иронии», терзавшими его с пятнадцати лет. Не случайно Константин Мочульский находил в блоковской поэзии «смертельный недуг иронии», которая проникнута горьким отчаянием, что делает Блока – поэтом катастрофического сознания и выразителем трагедии русской интеллигенции, которая при всем своем тяготении к христианской морали и евангельским идеалам, так и не пришла в Церковь и не обрела церковную веру. В статье «Ирония» Блок писал о том, что ирония – это болезнь эпохи: «самые живые, самые чуткие дети нашего века поражены болезнью, незнакомой телесным и духовным врачам. Эта болезнь – сродни душевным недугам и может быть названа иронией. Ее проявления – приступы изнурительного смеха, который начинается с дьявольски-издевательской, провокаторской улыбки, кончается – буйством и кощунством… И все мы, современные поэты, - у очага страшной заразы. Все мы пропитаны провокаторской иронией Гейне …». На своем личном духовном опыте Блок глубоко познал то состояние, о котором писал одинокий и язвительный Гейне: «Я не могу понять, где оканчивается ирония и начинается небо». По словам Блока, «это – крик о спасении». Размышляя о религиозной драме своей жизни и творчества, о мучительных метаниях и духовной борьбе, разворачивающейся в сердце, Блок писал: «Стихи – это молитвы. Сначала вдохновенный поэт-апостол слагает ее в божественном экстазе. И все, чему он слагает ее, – в том кроется его настоящий Бог. Диавол уносит его – и в нем находит он опрокинутого, искалеченного, – но все милее, – Бога. А если так, есть Бог и во всем тем более – не в одном небе бездонном, а и в «весенней неге» и в «женской любви»… Души лучшей части человечества утончились в горниле испытаний времени и культуры и теперь начинает рождаться новое, еще неведомое… Кто родится – Бог или дьявол, – все равно; в новорожденном заложена вся глубина грядущих испытаний; ибо нет разницы – бороться с дьяволом или с Богом, – они равны и подобны; как источник обоих – одно Простое Единство, так следствие обоих – высшие пределы Добра и Зла – плюс ли, минус ли – одна и та же Бесконечность». Видя в таинстве вдохновения «божественный экстаз» и возвышенно называя стихи – молитвами поэтов, ибо в их строках звучит голос их душ, обращая внимание на то, что души творцом искусства утончились в горниле испытаний времени и культуры, Блок пришел к печальному выводу, что «нет разницы – бороться с дьяволом или с Богом, – они равны и подобны», словно не понимая, что от того, кому человек отдаст свое сердце и посвятит свое творчество, зависит посмертная участь его души – ее спасение или погибель. В одном из своих ранних стихотворений Блок следующим образом описал свою религиозную драму:

Измучен бурей вдохновенья,
Весь опален земным огнем,
С холодной жаждой искупленья
Стучался я в Господний дом.
Язычник стал христианином
И, весь израненный, спешил
Повергнуть ниц перед Единым
Остаток оскудевших сил.
Стучусь в преддверьи идеала,
Ответа нет... а там, вдали,
Манит, мелькает покрывало
Едва покинутой земли...
Господь не внял моей молитве,
Но чую – силы страстных дней
Дохнули раненому в битве,
Вновь разлились в душе моей.
Мне непонятно счастье рая,
Грядущий мрак, могильный мир.
Назад! Язычница младая
Зовет на дружественный пир!

                Всматриваясь в самого себя, Александр Блок говорил, что в его душе язычество борется с христианством. Измученный «бурей вдохновенья» и опаленный «земным огнем» страстей, поэт заявляет, что стучался в двери Господнего дома – взывал к Богу в молитвах и стремился приобщиться к церковной жизни, но столкнулся с суровым испытанием веры – с роковым молчанием небес – «стучусь в преддверьи идеала, ответа нет…». Со скорбью сетуя на то, что Господь не внял его молитвам, разочарованный поэт признается, что «силы страстных дней» разлились в его душе, которой «непонятно счастье Рая», а его Муза – «язычница младая» – зовет на дружеский пир и дает утешение поэзией. Если для Боэция утешением была философия, то для Блока – поэзия, занявшая святое место религии. Религиозная трагедия Блока заключается в том, что душа его – по природе христианка – отчаянно искала Бога и жаждала веры, но так и не обрела церковного сознания. По своей натуре Блок был человеком, жаждущим веры. Христианская символика занимала важное место в его поэзии – само название трехтомного собрания своих стихов «трилогией вочеловеченья» отсылается нас к евангельскому образу Христа Богочеловека – воплотившегося и вочеловечевшегося предвечного Бога Слова, единосущного Отцу и Святому Духу. Одна из характерных черт поэтического творчества Блока – обращение к библейским образам и мотивам. Священное Писание Блок знал, а цитаты из Библии органично входят в его поэтическое сознание – в его стихах звучат библейские реминисценции, отсылающее нас к Пятикнижию Моисея и Песни Песней, к Псалтырю и Книге Екклесиаста, к Евангелию и Апокалипсису.  Как известно из эпистолярного наследия Блока, поэт читал не только Священное Писание – Ветхий Завет и Новый Завет, но и сочинения разных святых отцов Церкви, подвижников и монахов, при этом он сетовал на «вечный монашеский прием» – «толковать тексты Священного Писания, опираясь на свой личный опыт». Обращая внимание на то, что Блок погружался в чтение «Добротолюбия» – сборника духовно-аскетических произведений восточных отцов Церкви и подвижников-отшельников, Константин Мочульский подчеркивал, что поэт находил «гениальные вещи» в сочинениях Евагрия, сверял свой мистический опыт с опытом христианских подвижников и монахов. По суждению Мочульского, подсознательно Блок был мистиком, но хотя христианская мистика и влекла его, он не принял новозаветной метафизики. Несмотря на интерес к Священному Писанию и святоотеческой литературе, равно как – и к литургической жизни Церкви, ее богослужениям и праздникам – поэт так и не стал христианином и писал в своей записной книжке – «у Церкви спрашивать мне решительно нечего». Критически относясь к священнослужителям, Блок признавался – «я не могу исповедаться у священника», а в наполненных невероятной горечью строках он с возмущением изливал свою скорбь: «Храмы не заперты и не заколочены; напротив, они набиты торгующими и предающими Христа, как давно уже не были набиты. Церковь умерла, а храм стал продолжением улицы. Двери открыты, посредине лежит мертвый Христос». С горечью утверждая, что Церковь сходна с кофейней, поэт признавался, что поруганной и оскверненной Церкви предпочитает кофейню, где меньше лицемерия: «В кофейню я еще зайду, а в церковь уже не пойду. Церковные мазурики для меня страшнее кофейных». При всем своем критическом отношении к Церкви и священнослужителям, Блок посещал храмы, выбирая время, когда они были пусты: В пустой церкви мне удавалось иногда найти то, чего я напрасно искал в мире». Это – яркое свидетельство того, что хотя уединенная молитва ставилась поэтом выше Божественной Литургии и участия в таинствах, но душа его была томима духовной жаждой и искала встречи с Богом. В стихах Блока разлито религиозное чувство и тоска по живому общению с Богом:

Не Ты ли душу оживишь?
Не Ты ли ей откроешь тайны?
Не Ты ли песни окрылишь,
Что так безумны, так случайны?..

О, верь! Я жизнь Тебе отдам,
Когда бессчастному поэту
Откроешь двери в новый храм,
Укажешь путь из мрака к свету!..

Не Ты ли в дальнюю страну,
В страну неведомую ныне,
Введешь меня – я  вдаль взгляну
И вскрикну: «Бог! Конец пустыне!»

                На заре туманной юности Блок верил, что путь духовных исканий завершится обретением веры и таинственной встречей с живым Богом пророков, но вместе с тем в его лирических стихах – с невыразимой печалью возвещается о тщетности Богопознания и Богоискательства:

Путник, ропщи,
Бога ищи,
Бога тебе не найти.
Долог твой путь,
Все позабудь,
Все у тебя впереди!
Молодость, прочь!
Черная ночь
Молодость скроет от глаз...
Видишь других,
Вечно больных, -
Свет их погас!
Все впереди,
Смело иди,
Черная двинулась ночь...
Нет, не дойдешь,
Прежде умрешь...
Прочь, безотрадная, прочь!
О, не томи,
Сердце уйми,
Сердца страданья не множь!
Друг, негодуй,
Вечно тоскуй,
Бога в могиле найдешь!..

                Сколько бы человек не искал Бога на путях жизни, по мысли Блока, найти Его можно только в могиле. В одном позднем стихотворении есть строки, великолепно выражающие религиозную драму поэта:

Когда осилила тревога,
И он в тоске обезумел,
Он разучился славить Бога
И песни грешные запел.

Но, оторопью обуянный,
Он прозревал, и смутный рой
Былых видений, образ странный
Его преследовал порой.

Но он измучился – и ранний
Жар юности простыл – и вот
Тщета святых воспоминаний
Пред ним медлительно встает.

Он больше ни во что не верит,
Себя лишь хочет обмануть,
А сам – к моей блаженной двери
Отыскивает вяло путь.

С него довольно славить Бога –
Уж он – не голос, только – стон.
Я отворю. Пускай немного
Еще помучается он.

                Романтическая скорбь о разладе между действительностью и идеалом, неудовлетворенность жизнью, мучительные духовные метания и неисцелимая тоска о несбыточном, горестные раздумья о жизни и смерти, осознание того, что жизнь не даст счастья и ответа на проклятые философские вопросы, мрачные пророческие предчувствия и драматичные события в его личной жизни – все настраивало душу Блока на богоборческие мотивы. Со скорбью восклицая – «без веры в Бога, без участья, в скитаньи пошлом гибну я», страждущий поэт обращался к Богу со словами – «О, нет! Молить Тебя не стану!», а затем признавался:

Я и без веры живой,
Мне и надежды не надо!
Дух мой тревожный, родной
Жизнь наделила отрадой.

Веры мне жизнь не дала,
Бога везде я искал,
Дума тревожно ждала,
Разум мятежно роптал.

Нет мне надежды нигде,
Горе предвижу и жду:
В чистой зеркальной воде
Чуждого ей не найду.

О, я храню как покой
Лучшую в мире отраду...
Я и без веры живой,
Мне и надежды не надо!

                Как и Достоевский, Александр Блок мучился проблемой теодицеи, а когда в 10 февраля 1908 году ребенок Любови Дмитриевны Менделеевой и Константина Давыдовского – дитя, которое поэт принял как родное, то богоборчество Блока достигло шекспировского накала – мучительно переживая утрату, поэт возносит к Богу беспощадную инвективу – богоборческий вызов небесам – свое скорбное стихотворение «На смерть младенца»:

Когда под заступом холодным
Скрипел песок и яркий снег,
Во мне, печальном и свободном,
Еще смирялся человек.

Пусть эта смерть была понятна –
В душе, под песни панихид,
Уж проступали злые пятна
Незабываемых обид.

Уже с угрозою сжималась
Доселе добрая рука.
Уж подымалась и металась
В душе отравленной тоска...

Я подавлю глухую злобу,
Тоску забвению предам.
Святому маленькому гробу
Молиться буду по ночам.

Но – быть коленопреклоненным,
Тебя благодарить, скорбя? –
Нет. Над младенцем, над блаженным,
Скорбеть я буду без Тебя.

                Это – вопль скорбящей души и высказанный в сердцах разрыв молитвенных отношений с Богом, поэтическое выражение метафизической обиды поэта на Творца и отрицание благости неисповедимых путей Провидения. Я думаю, что прав В.А. Сарычев в своей книге «Вочеловечивание. Жизнь Александра Блока» писавший, что не принимая мировой гармонии, купленной ценой смерти младенца, Блок возвращает Богу свой билет на право вхождения в Царство Небесное, но в отличие от Ивана Карамазова, его бунт лишен «наступательной энергии», а его злоба на Бога – «глухая», слитая с тоской. При всех богоборческих мотивах своей поэзии, Александр Блок – поэт с мистическим мирочувствием, что связано как с его сочувственным интересом к школе немецких романтиков, творчество которых он воспринял «как непосредственно, так и через Жуковского», как с увлечением искусством прерафаэлитов – их живописью и поэзией, так и с идеями и поэзией Владимира Соловьева. Валерий Брюсов утверждал, что по настроению души Блок не мистик, в его стихах – звучит «не мистичность, а недосказан¬ность. Александру Блоку нравилось вынимать из цепи несколько звеньев и давать изумленному читателю отдельные, разрозненные части целого». Но как более проницательно писал Даниил Андреев в своей книге «Роза мира» – в главе «Падение вестника»: «Блок принадлежит к категории поэтов, стихи которых могут оказывать художественно-эмоциональное воздействие на кого угодно, но человек, лишенный мистического чувства и опыта, так же бессилен «разобраться» в Блоке, как бессилен осмыслить теорию относительности тот, кто не обладает знанием высшей математики». Хотя в письме к Андрею Белому разочарованный в соловьевской философии любви и испытывающий горечь от того, что мечта перейти через «грань Богопознанья» оказалась несбыточной, Блок писал – «я не мистик», поэт соглашался с Белым в том, что мистика – «реальна и страшна», а мистицизм – «не есть «теория»; это – непрестанное ощущение и констатированье в самом себе и во всем окружающем таинственных живых, ненарушимых связей друг с другом и через это – с Неведомым. Это – религиозное сознание, а не бессознательное затуманивание головы». В статье «Религия и мистика» Блок, четко разграничивая эти два понятия, категорически заявлял, что «они не имеют ничего общего между собой. Хотя – мистика может стать одним из путей к религии». «Мистика – богема души, религия – стояние на страже». Будучи убежденным, что «истинное искусство в своих стремлениях не совпадает с религией», Блок провозглашал: «Истинное искусство в своих стремлениях не совпадает с религией. Оно – позитивно или мистично (то и другое – однородно). Искусство имеет свой устав, оно – монастырь исторического уклада, такой монастырь, который не дает места религии.. Мистика требует экстаза. Экстаз есть уединение. Экстаз не религиозен. Мистики любят быть поэтами, художниками. Религиозные люди не любят, они разделяют себя и свое ремесло (искусство)». Со всей лирической страстностью своей натуры Блок утверждал, что «краеугольный камень религии – Бог, мистики – тайна», словно забывая, что Бог есть величайшая Тайна всех Тайн, а православное апофатическое и мистическое богословие возвещают, что Бог есть Сущий и Непостижимый, Тот, Кто за гранью всего чувственного и мыслимого – Запредельный все существующему, Непостижимый в самой Сущности Своей, сокрытой от высших Ангелов – Серафимов и Херувимов, иными словами – Он есть Тот, Кого нельзя постичь по Его естеству – бесконечному и непостижимому, Тот, Кто в Своем абсолютном и непредставимом совершенстве выше всей действительности и всех наших идеалов, грез и представлений. В поэзии Блока ощущается тоска по религиозной жизни, стремление вырваться из декадентских грез о мистике к реальной духовной жизни, но жизненная трагедия поэта заключается  в том, что он так и не смог обрести христианское миросозерцание и был обречен томиться в «монастыре искусства», утешая себя мыслью о том, что «стих равен молитве». По верному слову религиозного философа Николая Бердяева, «Александр Блок – неверующая душа, всю жизнь тосковавшая по вере. Он видел обманчивые зори, миражи в пустыне и не увидел истинной зари. Так в трагической судьбе его изобличается ложь всего этого пути, всего этого течения в русской духовной жизни». По своей сущности искусство сакрально – оно призвано возвышать душу человека, а миссия поэта – служить Богу на земле и возвещать Его слово миру, пробуждать в людях совесть и чувство прекрасного. Но искусство не должно заменять собой религию, а стихи – молитву. Раскрывая свои религиозно-философские воззрения, Блок писал Андрею Белому: «Я не играю мистикой, а играю словами… Относительно мистики я знаю, что она реальна и страшна и что накажет меня». Это суждение Блока оказалось пророческим. В статье «Петроградский священник о Блоке», Ф.К. Андреев – священник храма святого Сергия и храма Воскресения Христова, проповедник, глубоко разбирающийся в вопросах литургического богословия, отличавшийся аскетическим образом жизни и духовно близкий к о. Павлу Флоренскому, проницательно отмечал, что «Блок –  подлинно великий русский поэт лермонтовского масштаба и стиля», значительность его поэзии и ее художественное достоинство – неоспоримы, но вся его мистика с ее туманными видениями и культом Прекрасной Дамы, восходящему к пушкинскому романсу «Жил на свете рыцарь бедный» и к «Трем свиданиям» Владимира Соловьева, а по тематике культовой – к католическому средневековому культу Богоматери – имеет характер прелести и бесовидения. По мысли священника Андреева характерная особенность блоковской Прекрасной Дама – изменчивость ее облика, она видится поэту не только в храме, но в «кабаках, в переулках, в извивах», перевоплощаясь в блудницу –  «Владычица вселенной, красоты неизреченной» превращается в «ресторанную девку». В стихах Блока  явственно видно искажение мыслей Екклесиаста – через идею «вечного возвращения», воспринятую через Ницше и рассуждения черта из романа Достоевского «Братья Карамазовы», а также – отрицание «единого крещения во оставления грехов», пародия на Евангелие и литургические тексты Церкви и ее иконографию. Когда внимательно читаешь одно из самых жутких по откровенности темных признаний Блока – стихотворение «К Музе», то понимаешь, что Муза поэта имела ярко выраженные инфернальные черты – в Ее сокровенных напевах слышится роковая о гибели весть, поругание счастья и проклятье священных заветов, Ее влекущая сила соблазняет темной красотой, на заре времен она вела к падению Ангелов на небе, а ныне – поэтов на земле. Эта Муза коварней северной ночи и сулит поэту мученье и ад, а его сердцу – безумную усладу страстью:

Есть в напевах твоих сокровенных
Роковая о гибели весть.
Есть проклятье заветов священных,
Поругание счастия есть.

И такая влекущая сила,
Что готов я твердить за молвой,
Будто Ангелов ты низводила,
Соблазняя своей красотой...

И когда ты смеешься над верой,
Над тобой загорается вдруг
Тот неяркий, пурпурово-серый
И когда-то мной виденный круг.

Зла, добра ли? – Ты вся – не отсюда.
Мудрено про тебя говорят:
Для иных ты – и Муза, и чудо.
Для меня ты – мученье и ад.

Я не знаю, зачем на рассвете,
В час, когда уже не было сил,
Не погиб я, но лик твой заметил
И твоих утешений просил?

Я хотел, чтоб мы были врагами,
Так за что ж подарила мне ты
Луг с цветами и твердь со звездами –
Все проклятье своей красоты?

И коварнее северной ночи,
И хмельней золотого аи,
И любови цыганской короче
Были страшные ласки твои...

И была роковая отрада
В попираньи заветных святынь,
И безумная сердцу услада –
Эта горькая страсть, как полынь!

                Александр Блок был сыном своего времени и взращивался в духовной атмосфере одной из самых утонченных эпох в истории русской культуры, подарившей огромное количество новых идей во всех сферах культуры – в поэзии, музыке, живописи и театре. Как отмечал Н.А. Бердяев в своей книге Самопознание»: «в эти годы России было послано много даров. Это была эпоха пробуждения в России самостоятельной философской мысли, расцвета поэзии и обострения эстетической чувствительности, религиозного беспокойства и искания, интереса к мистике и оккультизму. Появились новые души, были открыты новые источники творческой жизни, видели новые зори, соединяли чувства за-ката и гибели с чувством восхода и с надеждой на преображение жизни». Размышляя о религиозно-философских исканиях русской интеллигенции и мистических веяния Серебряного века, Бердяев указывал на то, что это была синкретическая эпоха, а «настоящего религиозного возрождения не было, но была духовная напряженность, религиозная взволнованность и искание». Если А.С. Пушкин был солнцем русской поэзии и величайшим гением Золотого века русской культуры, то Александр Блок – самый известный поэт-символист России и одна из самых значимых фигур Серебряного века с его двумя центральными течениями новой русской поэзии – символизмом и акмеизмом. Серебряный век – это эпоха декаданса и в то же время – эпоха необычайного творческого подъема и русского культурного ренессанса, отмеченного именами Брюсова, Вячеслава Иванова, Андрея Белого, Мандельштама, Гумилева и Ахматовой в поэзии, Бунина, Горького и Андреева – в литературе, Бердяева, Булгакова, Франка и Льва Шестова – в философии, Скрябина и Рахманинова – в музыке. Александр Блок – это эпохальная личность и человек-эпоха, чья жизненная драма и творчество стали самым лучшим выражением Серебряного века со всеми его падениями и взлетами, с его чаяниями преображения мира и мечтой о теургии, с его чувством заката и предчувствием надвигающихся исторических катастроф, с его декадентским эстетством и оккультно-мистическими прельщениями, с его романтической тоской по несбыточному идеалу и богоискательством, с его экзистенциальными мотивами и апокалиптическими настроениями. Если начало Серебряного века – середина 1890-х годов, то его конец – 1921 год, ознаменовавшийся смертью А.А. Блока и расстрелом Н.С. Гумилева – отца акмеизма. Сравнивая фигуры двух поэтов Серебряного века – символиста Блока и акмеиста Гумилева, Владислав Ходасевич писал в своей книге воспоминаний «Некрополь»: «Принадлежа к одной литературной эпохе, они были людьми разных поэтических поколений. Блок, порой бунтовавший против символизма, был одним из чистейших символистов. Гумилев, до конца жизни не вышедший из-под влияния Брюсова, воображал себя глубоким, последовательным врагом символизма. Блок был мистик, поклонник Прекрасной Дамы, - и писал кощунственные стихи не только о ней. Гумилев не забывал креститься на все церкви, но я редко видал людей, до такой степени неподозревающих о том, что такое религия. Для Блока его поэзия была первейшим, реальным духовным подвигом, неотделимым от жизни. Для Гумилева она была формой литературной деятельности. Блок был поэтом всегда, в каждую минуту своей жизни. Гумилев – лишь тогда, когда он писал стихи… В Гумилеве было много хорошего. Он обладал отличным литературным вкусом, несколько поверхностным, но в известном смысле непогрешимым. К стихам подходил формально, но в этой области был и зорок, и тонок. В механику стиха он проникал, как мало кто. Думаю, что он это делал глубже и зорче, нежели даже Брюсов. Поэзию он обожал, в суждениях старался быть беспристрастным… Гумилев слишком хорошо разбирался в поэтическом мастерстве, чтобы не ценить Блока вовсе. Но это не мешало ему не любить Блока лично. Не знаю, каковы были их отношения прежде того, но, приехав в Петербург, я застал обоюдную вражду. Не думаю, чтобы ее причины были мелочные, хотя Гумилев, очень считавшийся с тем, кто какое место занимает в поэтической иерархии, мог завидовать Блоку. Вероятно, что дело тут было в более серьезных расхождениях. Враждебны были миросозерцания, резко противоположны литературные задачи. Главное в поэзии Блока, ее «сокрытый двигатель» и ее душевно – духовный смысл, должны были быть Гумилеву чужды. Для Гумилева в Блоке с особою ясностью должны были проступать враждебный и не совсем понятные ему стороны символизма. Не даром манифесты акмеистов были направлены прежде всего против Блока и Белого. Блока же в Гумилеве должна была задевать «пустоватость», «ненужность», «внешность». Впрочем, с поэзией Гумилева, если бы дело все только в ней заключалось, Блок, вероятно, примирился бы, мог бы, во всяком случае, отнестись к ней с большей терпимостью. Но были тут два осложняющих обстоятельства. На ученика – Гумилева – обрушивалась накоплявшаяся годами вражда к учителю – Брюсову, вражда тем боле острая, что она возникла на развалинах бывшей любви. Акмеизм и все то, что позднее называли «гумилевщиной» казались Блоку разложением «брюсовщины». Во-вторых – Гумилев был не одинок. С каждым годом увеличивалось его влияние на литературную молодежь, и это влияние Блок считал духовно и поэтически пагубным». В своей поздней статье «Без Божества, без вдохновенья», названием которой является пушкинская строка, что свидетельствует о стремлении Блока быть верным заветам русской классической поэзии, поэт-романтик обрушился с критикой на статьи Гумилева и Городецкого, провозглашавших смерть символизма и выступающих за новое направление – акмеизм с поэтической концепцией, гласящей, что каждое стихотворение следует подвергать рассмотрению с точки зрения «фонетики, стилистики, композиции и эйдологии», равняясь в искусстве стихосложения на поэмы Гомера и «Божественную Комедию» Данте. По ключевой критической мысли Блока, акмеисты во главе с Гумилевым погрузились в холодные теории и формализм, забыв о самом главном в поэзии – о вдохновении и душе поэта, без которых нет и не может быть подлинного поэтического искусства.
                Духовная атмосфера Серебряного века, его мистические и эстетические веяния, идеи Владимира Соловьева, Ницше, Освальда Шпенглера и Ибсена, теории Мережковского и общение с Андреем Белым, Константином Бальмонтом, Валерием Брюсовым и Георгием Чулковым, посещение «Башни» Вячеслава Иванова и религиозно-философских собраний – все это отразилось на миросозерцании Блока и его поэзии, но при этом – он не был склонен ни к каким идеологиям и оставался самостоятельным в своих суждениях, о чем свидетельствуют его критические замечания о Константине Бальмонте и мистическом анархизме Чулкова, горькое чувство неудовлетворенности религиозно-философскими собраниями и интеллигентскими спорами о Христе, философско-эстетические споры о жизни и искусстве с Андреем Белым и вдумчивая критика декадентства. По воспоминаниям Георгия Чулкова, весь 1904 год в жизни Блока прошел под знаком Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус – в их дом как магнитом тянуло философствующих лириков и лирических философов: «Холодный, но честный пафос Мережковского и тонкая, остроумная диалектика З.Н. Гиппиус гипнотически действовали на некоторых, тогда еще молодых, а ныне уже вполне сложившихся людей… Кружок Мережковских, где бывал и Блок постоянно, состоял из людей двух поколений – старшее было представлено В.В. Розановым, Н.М. Минским, П.С. Соловьевой; младшее – А.В. Карташевым, В.В. Успенским, Д.В. Философовым, А.А.Смирновым, В.А. Пестовским (Пястом)… Полулежа на мягком диване и покуривая изящно тоненькую душистую папироску, З.Н. Гиппиус чаровала своих юных друзей философическими и психологическими парадоксами, маня их воображение загадками и намеками. Несмотря на соблазнительность салонного стиля, в этих беседах была значительность и глубина, и нет ничего удивительного, что Блок был в сетях Мережковских – ускользал из этих сетей и вновь в них попадал… В салоне Мережковских беседы велись на темы «Церковь и культура», «язычество и христианство», «религия и общественность»… Юные поэты, окружавшие Зинаиду Гиппиус, как пажи королеву, говорили тихо, многозначительно, все чаяли новых откровений и верили, что наступила эпоха «Третьего Завета». Блок среди них был «свой» и «чужой», вечно ускользающий». Как поэт по своему призванию Александр Блок бы не мог жить без искусства. Поэзия была для него дыханием жизни – душа его задыхалась без вдохновения и тайной свободы творчества, воспетой Пушкиным и так высоко ценимой Блоком. Религией Блока была поэзия – он хотел вознести поэтическое искусство на божественную и сакральную высоту священнодействия, уже в ранних стихах откровенно называя себя «язычником» и признаваясь, что лучезарного Бога ему заменили три вещи – природа, искусство и женщина:

Долго искал я во тьме лучезарного Бога...
Не было сердцу ответа, душе молодой упованья...
Тщетно вставали из мрака неясные, темные боги...
Вдруг просветлело в душе, вдалеке засверкали алмазы -
Лучшие в темных коронах творений земных и небесных
Яркие три метеора среди безотрадной пустыни:
Яркой звездой показалась природа могучая в мраке,
Меньше, но ярче светило искусство святое;
Третья звезда небольшая загадочный свет проливала:
Женщиной люди зовут эту звезду на земле...
Этим богам поклоняюсь и верю, как только возможно
Верить, любить и молиться холодному сердцу...

                Рассматривая религиозную драму Блока и давая духовную интерпретацию его творческого пути, Константин Мочульский в своей монографии «Александр Блок» указал на то, что соловьевские идеалы Вечной Женственности, нашедшие отражение в стихах Блока о Прекрасной Даме, впоследствии были развенчаны разочарованным романтиком – Прекрасная Дама предстала в загадочном образе роковой Незнакомки, а путь из «лучезарного храма» привел поэта в «балаганчик» и к осмеянию прежних идеалов. Лирические стихи Блока о падение с неба звезды – главная тема пьесы «Незнакомка» – рассматривались Мочульским как исповедальное признание поэта – образ духовного падения его собственной души: «Лирическая драма «Незнакомка» – не только одна из совершеннейших созданий Блока, но и шедевр романтического театра. В ней символическими письменами начертана судьба автора. Та, что в годы юности являлась ему в образе Прекрасной Дамы, та, которая освещала его жизнь, как прекрасная голубая звезда, сорвалась со своей орбиты и упала на землю. И «падучая дева-звезда» захотела земных речей, земных объятий. Ее больше не удовлетворяет целомудренное благоговение рыцаря. И вот появляется «другой» и уводит «красотку». Свою личную трагедию поэт превратил в создание искусства. Но то, что было победой художника, переживалось им как падение человека; разве он не вынес на театральные подмостки свое истекающее кровью сердце, разве не разыграл перед публикой свою собственную драму?». Для Блока была свойственна открытость бездне – это роднит его с Тютчевым и Достоевским, но в письме к Е. П. Иванову от 15 ноября 1906 года он с печалью писал: «знаю, что перестаю быть человеком бездны и быстро превращаюсь в сочинителя». Это беспощадное самокритическое суждение не оправдалось – Блок остался «человеком бездны», а не обычным сочинителем, о чем свидетельствуют как его поэмы «Возмездие» и «Двенадцать», лирическая драма «Незнакомка» и пьеса «Роза и Крест», так и его страшные признания в лирических стихах:

Я коротаю жизнь мою.
Мою безумную, глухую:
Сегодня – трезво торжествую,
А завтра – плачу и пою.

Но если гибель предстоит?
Но если за моей спиною
Тот – необъятною рукою
Покрывший зеркало – стоит?..

Блеснет в глаза зеркальный свет,
И в ужасе, зажмуря очи,
Я отступлю в ту область ночи,
Откуда возвращенья нет...

                Вся поэзия Александра Блока – от его раннего поэтического творчества и романтически мечтательных «Стихов о Прекрасной Даме» до его зрелого циклов стихов «Ямбы», «Арфы и скрипки» и поэм «Возмездие» и «Двенадцать» – образуют единый грандиозный художественный мир, монументальную поэтическую симфонию. Если вдумчиво вчитаться в «Стихи о Прекрасной Даме», то в них можно найти все мотивы, которые обрели наиболее сильное и полное выражение в последующих поэтических произведениях Блока – в «Нечаянной радости»» и «Снежной маске», в «Балаганчике» и «Страшном мире», в «Розе и Кресте» и «Незнакомке», ведь уже в ранних романтических стихах Блока ощущается, что в его Прекрасной Даме – «великий свет и злая тьма». По мысли проповедника мистического анархизма Георгия Чулкова, «смешение света и тьмы – характернейшая черта всякого декадента. И в этом смысле Блок всегда был декадентом». В самой необыкновенной внешности Блока было нечто романтическое и декадентское: «Блок был красив. Портрет К.А. Сомова – прекрасный сам по себе как умное истолкование важного (я бы сказал «могильного») в Блоке,  не передает вовсе иного, существенного – живого ритма его лица. Блок любил сравнивать свои таинственные переживания со звуками скрипок. В Блоке, в его лице, было что-то певучее, гармоническое и стройное. В нем воистину пела какая-то волшебная скрипка. Кажется, у Блока было внешнее сходство с дедом Бекетовым, но немецкое происхождение отца сказалось в чертах поэта. Было что-то германское в его красоте. Его можно было себе представить в обществе Шиллера и Гете или, быть может, Новалиса. Особенно пленительны были жесты Блока, едва заметные, сдержанные, строгие, ритмичные. Он был вежлив, как рыцарь, и всегда и со всеми ровен. Он всегда оставался самим собою – в светском салоне, в кружке поэтов или где-нибудь в шантане в обществе эстрадных актрис. Но в глазах Блока, таких светлых и как будто красивых, было что-то неживое – вот это, должно быть, и поразило Сомова. Поэту как будто сопутствовал Ангел или демон смерти». Сравнивая двух самых ярких поэтов-символистов – Андрея Белого и Александра Блока, Зинаида Гиппиус писала: «Трудно представить себе два существа более противоположные, нежели Боря Бугаев и Блок. Их различие было до грубости ярко, кидалось в глаза; тайное сходство, нить, связывающая их, не так легко угадывалась и не очень поддавалась определению…   Серьезный, особенно-неподвижный Блок – и весь извивающийся, всегда танцующий Боря. Скупые, тяжелые, глухие слова Блока – и бесконечно льющиеся, водопадные речи Бори, с жестами, с лицом вечно меняющимся – почти до гримас…». Современников при первой встрече с Блоком поражала неподвижность его лица – «лица без мимики», предназначенного не для живописи и графики, а для ваяния. По воспоминаниям Максимилиана Волошина, «лицо Александра Блока выделяется своим ясным и холодным спокойствием, как мраморная греческая маска. Академически нарисованное, безукоризненное в пропорциях, с тонко очерченным лбом, с безукоризненными дугами бровей, с короткими вьющимися волосами, с влажным изгибом уст, оно напоминает строгую голову Праксителева Гермеса, в которую вправлены бледные глаза из прозрачного тусклого камня. Мраморным холодом веет от этого лица». Вспоминая свою первую встречу с Блоком, Алексей Толстой писал: «Я увидел Блока в первый раз в 1907 году. Он вошел в вестибюль театра Комиссаржевской, минуя очередь, взял в кассе билет и, подбоченясь, взглянул на зароптавшую очередь барышень и студентов. Его узнали. У него были зеленовато-серые, ясные глаза, вьющиеся волосы. Его голова напоминала античное изваяние. Он был очень красив, несколько надменен, холоден. Он носил тогда черный, застегнутый сюртук, черный галстук, черную шляпу. Это было время колдовства и тайны Снежной Маски». В то же время люди, близко знавшие Блока, отмечали над его высоким лбом – «нимб своенравия и мечтательности», обратив внимание на то, что обычно неподвижное лицо Блока обладала способность резко изменяться – стоило поэту улыбнуться, как холодная маска тут же исчезала и невозмутимо-спокойные черты его лица озарялись внутренним светом и обретали живое выражение. Корней Чуковский воспоминал, что многим лицо Блока казалось заставшим и окаменевшим – похожим на маску, но тому, кто долго всматривался в его лицо становилось ясно, что «это лицо человека чрезмерно впечатлительного, переживающего каждое впечатление как боль или радость». Важный штрих в отношении внешнего облика Бока подметил Даниил Андреев: «Взгляните на портреты молодого Блока: прекрасное, гордое, полное обаяния, но как бы взирающее из глубины сна лицо: печать какой-то неотчетливости, что-то грезящее, почти сомнамбулическое». Весь внешний облик Александра Блока – это классический облик поэта-романтика – в лице его было нечто завораживающее и загадочное – нечто неисцелимо печальное, жесты его – сдержанны и ритмичны, по-эллински вьющиеся каштановые волосы, обрамляли высокий овал лба и придавали его лицу черты «юного бога Аполлона», голубовато-серые глаза – таили сокровенную жизнь его души, пронзительно-грустный взор, с неисцелимой тоской и затаенной тревогой смотрящий в туманную даль – словом все свидетельствовало, что он – поэт и мечтатель, уносящийся от здешнего мира в царство загадочных грез, несбыточных чаяний и тревожно-смутных дум. Когда пристально вглядываешься в задумчиво-грустное лицо Блока с его неизбывным «мечтаньем о далеком с непонятною печалью», то ощущаешь ту предрассветную тоску и проникаешься печальными раздумьями и переживаниями, изложенными в его стихах:

Каждый вечер, лишь только погаснет заря,
Я прощаюсь, желанием смерти горя,
И опять, на рассвете холодного дня,
Жизнь охватит меня и измучит меня!

Я прощаюсь и с добрым, прощаюсь и с злым,
И надежда и ужас разлуки с земным,
А наутро встречаюсь с землею опять,
Чтобы зло проклинать, о добре тосковать!..

Боже, Боже, исполнены власти и сил,
Неужели же всем Ты так жить положил,
Чтобы смертный, исполнены утренних грез,
О Тебе тоскованье без отдыха нес?..

                По глубокомысленному замечанию Эриха Голлербаха, все великие художники и мыслители с загадочными и сложными душами – «наши мучители, они влекут нас к сладостным и жутким безднам.  Блок – один из таких мучителей: в нем все – намек, все – томление, весь он – полет к мирам иным, устремление в лазурь беспредельную. В самых законченных, в самых договоренных произведениях своих – Блок все же остается сфинксом». Поэзия Блока –  это целая вселенная лирических грез и сокровенных дум, поэтических образов, мелодий и драматических сюжетов, она как зеркало отражает в себе жизненный путь поэта и его духовные искания, его романтические идеалы и горькие разочарования, его светлые надежды и печальные думы, его пророческие предостережения и роковые искушения – весь его жизненный опыт и всю его религиозную драму, всю трагедию его жизни – но все это выражается не столько в ясных художественных образах, сколько в туманных намеках. Размышляя о загадочной странности поэзии Блока и ее туманных намеках, Юлий Айхенвальд писал, что его стихи «не всегда хочется, не всегда стоит его разгадывать», ведь «грусть несказанных намеков» составляет их чарующую прелесть. Взять хотя бы полное недосказанности и намеков его лирическое стихотворение «Не легли еще тени вечерние…»:

Не легли еще тени вечерние,
А луна уж блестит на воде.
Все туманнее, все суевернее
На душе и на сердце – везде...
Суеверье рождает желания,
И в туманном и чистом везде
Чует сердце блаженство свидания,
Бледный месяц блестит на воде...
Кто-то шепчет, поет и любуется,
Я дыханье мое затаил, -
В этом блеске великое чуется,
Но великое я пережил...
И теперь лишь, как тени вечерние
Начинают ложиться смелей,
Возникают на миг суевернее
Вдохновенья обманутых дней...

                При всем обилии книг и статей, множестве ценных соображений и замечаний, глубоких мыслей и объемных исследований, посвященных жизни и творчеству Александра Блока, его исторической эпохе и социокультурному окружению, целостный образ поэта, его внутренний мир и жизненная драма остаются загадкой – волнующей и завораживающей, как ночная фиалка или как звезда, сорвавшаяся с сумрачных высей и ярко озарившая небосклон своим полетом в немую бездну ночи. В свое время Юрий Тынянов утверждал, что ключ к поэзии Блока заключается в том, что «Блок – самая большая лирическая тема Блока», в его лирических стихах – искусство персонифицируется, а эмоциональные струны поэтической скрипки Блока ведут от поэзии к его человеческому лицу. Это – верное суждение, но оно применимо ко всем лирическим по преимуществу поэтам – к Лермонтову и Тютчеву, к Фету и Полонскому, и конечно – к самому Блоку, личность, образ и духовный мир которого и по сей день остаются загадкой. По силе своего лирического дарования, по стремлению вникнуть в самые животрепещущие вопросы своей смутной и драматичной эпохи и разрешить их, по напряжению мысли и чувства, Александр Блок – величайший русский поэт XX века, а его поэзия –  одно из самых выдающихся явлений русской поэзии. Но, несмотря на неоспоримые художественные достоинства своей поэзии и бесценный вклад поэта в сокровищницу русской и мировой культуры, личность Блока – необыкновенно сложна, загадочна, туманна и противоречива – равно как и его стихи, ведь он – утонченный мечтатель и рыцарь души мира – Прекрасной Дамы, ее верный менестрель, но в то же время, он – выразитель мирочувствия упаднической эпохи – декаданса, самый яркий русский поэт-символист, верный символизму и преодолевший символизм; он – певец тоски и скорби, разочарованный романтик, для которого вся наша жизнь – томящий душу балаганчик; он –  художник великой силы и создатель поэмы «Двенадцать» с ее революционным пафосом, оказавшейся поэтическим реквиемом по дореволюционной России. Размышляя о загадочном и противоречивом образе Блока и его натуре, Эрих Голлербах отмечал, что «Блок вовсе не был цельной, монолитной фигурой, величавой и поэтической, какую представляют себе его прекраснодушные поклонники. В нем был глубокий надлом, была трещина, расколовшая его существо на две части, резко отличные друг от друга. Был Блок – погруженный в заботы о гонораре и ругательски ругавший мужиков, разоривших его имение в сельце Шахматове, напивавшийся пьяным до бесчувственного состояния, валявшийся под столом. И был – Блок – трубадур, романтик, натура благородная, мечтательная, оторванная от жизни. Как сочетались в нем эти две натуры – мне неясно. Между тезой и антитезой бывает связь в порядке причинности и обычно нетрудно разгадать происхождение тех или иных отрицательных элементов в душе человека». Валерий Брюсов считал, что «Блок скорее эпик, чем лирик, и творчество его особенно полно выражается в двух формах: в драме и в песне», но это – глубоко ошибочное суждение, ведь в действительности – в своих «Стихах о Прекрасной Даме», в драматических произведениях и пьесах, в циклах стихов и поэмах – всюду ощущается его лирическое дарование. По мнению М. Гофмана, последняя поэма Блока – «Двенадцать» – «такое же лирическое произведение, как и все, что создавал этот поэт, никогда не выходивший за переделы чистой лирики». Рассказывая, что Блок казался «дорогим и близким, как соловей в весеннем кусте, который поет мне песню, но улетит, если я к нему подойду», Константин Бальмонт вспоминал о трех своих встречах с Блоком – самым гениальным лириком Серебряного века: «эти встречи живут во мне ярко, - и с четкостью, с яркостью лучистой, как это бывает в красивом или жутком или жутко-красивом сне, я вижу сейчас красивое, мужественное лицо Блока, его глубокие умные глаза, слышу его голос, полный скрытого значения, его немногословная речь говорит душе много, я ощущаю тишину Блока, в моей душе, дрогнув от соприкосновения с зорким духом, воцаряется ее собственная, ей свойственная, с нею содружная тишина, и я снова и снова чувствую боль и нежность, беспричинную любовь к братской душе, которая идет неизъяснимо-трудным путем, но не скажет, никому не скажет о своих великих трудностях, о своем неизбежном одиночестве, и вот сейчас уйдет, чтобы безгласно и глубоко говорить с далью, и с ветром, и с мерцанием снега, и с звездой в холодной выси, и с перебивающимся, самому себе противоречащим, самого себя жалеющим звуком далекого колокольчика». Вспоминая о смерти Александра Блока в 1921 году, Бальмонт  признавался, что хоть жуткая и яркая поэма «Двенадцать» в свое время очень заинтересовала и очень огорчила его, но Блок навсегда остался в его памяти как лирический поэт и создатель «Соловьиного сада» – «каких немного даже в русской поэзии», которая является «самой богатой и звучной из всех поэтических творчеств на земле». Обращая внимание на то, что лирике Александра Блока недостает выразительности и темпераментности, Юлия Айхенвальд отмечал, что несмотря на туманность и темноту своих стихов, Блок – один из величайших лириков России, а когда он скончался то «на лире новейшей русской поэзии оборвалась самая звонка и певучая струна». «Что ни говорить о песне, все равно ее не расскажешь. Нельзя рассказать и о песне Блока, о ней особенно, потому что ничем, кроме ее самой, не воспроизведешь ее неуловимой музыкальности. «Так окрыленно, так напевно» льются ее звуки в ароматах соловьиного сада. Тайна ее своеобразных ритмов едва ли может быть вскрыта научным анализом; лучше постигаешь ее, когда просто вслушиваешься в нее слухом и сердцем и отдаешься ласкающим волнам его стихов. Блок, мастер высокий, но мастерством не чванный, с техникой замечательной, но не заметной, в общем властелин рифмы, а не раб ее засилий, - Блок умеет находить такие простые и скромные, и вместе неожиданные сочетания слов и тонов, такие серебряные переливы словесных журчаний, что в лучшие и типичные его стихотворения входишь, как в некое очарованное царство. Присуще его поэзии легкое дыхание. Почти вся легкая и тонкая, слегка алогическая, с налетом нечеткости, и неточности, и приблизительности в словах и в их соединениях, она является достойной тканью, наиболее соответственной ризой для его настроений, и с ними сливается в одно, как и сам он настолько осуществляет единство с предметом своего изображения, что уже, например, не отличает себя от весны и прямо говорит: «Мы с тобой так нежно любим, тиховейная весна»... Его лиризм не мог бы выливаться как-нибудь иначе, чем в этих легкотканных словах, какими поет его поэзия. Блок – только лирик. К счастью, это очень много. На страницах своих драм он часто терпит крушение, но сейчас же спасается и крепнет – тем, что заводит песню, какую-нибудь серенаду, от которой не может не забиться сладостнее и сильнее взволнованное сердце». Признаваясь в желании превратить свою жизнь в произведение искусства, Блок был по преимуществу лирическим поэтом – его мастерство стихосложения изумительно:

Помню далекое светлое лето:
Ангел ли с неба явился, -
Только с безумством, достойным поэта,
Только со страстью, достойной ответа,
Я обожал и молился...

Ночью безгласной лелеял мечтанья.
Звезды смотрели мне в очи, -
Только я сердцем почуял страданья,
Жаждал, искал, добивался свиданья
В шепоте девственной ночи...

Все это было безумными снами,
Сказкой мучительно лживой;
Дни миновали, - и с новыми днями
Молча явился и стал между нами
Призрак немой и тоскливый...

                По оценке Юлия Айхенвальда, Блок – одна из самых  певучих и драгоценных струн на лире русской поэзии, его душа – книга песен, характерная черта его поэзии – певучесть. «Когда с такой точки зрения смотришь на художественную ткань Александра Блока, то сейчас же видишь там легкие следы первозданной лиричности. Она имеет в нем одного из тончайших своих выразителей. Певец Прекрасной Дамы касается жизни «перстами легкими, как сон», и жизнь теряет от этого свою грубую материальность и претворяется в эфирную субстанцию духа. От слов Блока вещам не больно. Наследник Фета, он имеет в своей музыкальной власти нежнейшие флейты и свирели стиха. Пытаясь ими сказать несказанное, он ткет паутинные сплетения лирики. Но они легко рвутся, и, как любимый снег его, быстро тают иные из его стихотворений. От реалистического дыхания разлетаются они, будто одуванчики, и из своего призрачного бытия без труда переходят в полное небытие». В статье «Памяти Блока» Г. Адамович, приводя расхожее мнение, гласящее – «в начале был Пушкин, потом был Блок, а все остальные русские поэты – между ними», справедливо называет ее некорректной, но признает, что в стихах Блока есть вечное – звуки его поэзии звучат неотразимо, душа его связана с Россией, он слушал «подземные звуки» ее истории и предрек грядущую революцию 1917 года, и хотя он был зачарован «музыкой революции» и не может быть для нас «учителе жизни» и «путеводной звездой», но его величие как поэта неоспоримо. По характеристике Сергея Городецкого, «Александр Блок – поэт того огромного культурного и психологического провала, который образовался между двумя революциями – пятого и семнадцатого годов. С нежнейшими очами и детски чистым сердцем спустился он в бездну, бесстрашно прошел самыми жуткими ее ущельями и вынес свой дантовски тяжелый опыт в ослепительную современность. Острая значительность его поэзии для наших дней и бессмертие ее в истории большой русской литературы определяются той исключительной честностью песнопения, с которой он выполнил свой подвиг и которая делает самые фантастические строки его стихов фактическим документом его эпохи… Оставленные Блоком книги его стихов – только знаки его мучений над основными вопросами его большой литературной деятельности, которую он всячески старался выявить. Потому они и дороги, как раны распятого. Но ни его отчаяние, ни его «мировые запои», ни его порывания к юному идеалу Прекрасной Дамы, ни арфы, ни скрипки его «Страшного Мира» не будут понятны, если не изучить большого русла, по которому он хотел идти – и не мог». Для Анны Ахматовой Блок – «трагический тенор эпохи», «плоть, почти ставшая духом», а его творчество – литературный памятник началу XX века. Для Алексея Толстого, Блок – это «падший Ангел русской поэзии», через которого «говорили миллионы голосов», он – певец Прекрасной Дамы, чья души ниспала с высот романтических грез в бурю революции, охватившей Россию в 1917 года – «свершилась человеческая трагедия – поэт был принесен в жертву, сброшен с горних высот на унылую землю, и всей жизнью своею связан отныне с трагической и страшной судьбой России». Русский философ Даниил Андреев в своей книге «Роза мира» охарактеризовал Блока как поэта-вестника, которому было бы тесно в рамках чистого художественного творчества, но жизнь его стала ярким образцом мистической и религиозной трагедии  – падения вестника, приведшей поэта к роковому концу. Борис Пастернак обратил внимание на то, что у Блока была сила слова, присущая каждому великому поэту, его стихи были созвучны Серебряному веку, но вместе с тем, он был  поэтом-провидцем, предрекшим русскую революцию 1917 года и «окаянные дни» России:

Блок на небе видал разводы,
Ему предвещал небосклон
Большую грозу, непогоду,
Великую бурю, циклон.

Блок ждал этой бури и встряски,
Ее огневые штрихи
Боязнью и жаждой развязки
Легли в его жизнь и стихи.

                В статье «Ни явь, ни сон», посвященной памяти Блока, Владислав Ходасевич писал, что по своей «медиумичности» Блок стоял на первом месте среди всех поэтов-символистов, у него был тончайший слух – он умел улавливать то, что должно было свершиться. Размышляя о пророческих предчувствиях Блока и его жизненной трагедии, Ходасевич писал, что Блок умел виртуозно рассказывать о своих «пророческих снах» в туманных лирических стихах, но не умел их толковать: «Блок был плохим историком – и потому плохим предсказателем. Он снов не поверял историей, предчувствий – рассудком, гармонии – алгеброй». С юношеских опытов в поэзии Блока отчетливо звучали мотивы гибели и катастрофы – в сокровенных напевах своей Музы он слышал «роковую о гибели весть», а предчувствия страшной катастрофы – грядущего революционного потрясения, которое охватило Россию в 1917 году – с апокалиптической тревогой и каким-то странным эстетическим восторгом звучало в стихотворении поэта, написанном еще 26 июня 1900 года:

Увижу я, как будет погибать
Вселенная, моя отчизна.
Я буду одиноко ликовать
Над бытия ужасной тризной.

Пусть одинок, но радостен мой век,
В уничтожении влюбленный.
Да, я как ни один великий человек,
Свидетель гибели вселенной.

                По свидетельству Корнея Чуковского, Блок «всегда говорил о своих стихах так, словно в них сказалась чья-то посторонняя воля, которой не мог не подчиниться, словно это были не просто стихи, но откровение свыше. Часто он находил в них пророчества». Вспоминая, что Блок всегда говорил о катастрофе с воодушевлением и задумчивостью, а само слово «гибель» произносил интонационно подчеркнуто, будучи одержимым мыслью о нависшей над всей Россией и над всем миром беде – предвидя «кровавые зори» мировой войны и бурю грядущей революции 1917 года, Чуковский обратил внимание, что Блок читал свои стихи с «вещими предчувствиями» и произносил свои мрачные речи о том, что «все люди, живущие в России, ведут ее и себя к гибели», с бесстрастным лицом и  какой-то «веселой усмешкой», что побуждало его слушателей вспомнить знаменитые и парадоксальные пушкинские строки: «Все, все, что гибелью грозит, для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья». В своих воспоминаниях Георгий Чулков писал, что «Александр Блок воистину был тогда персонификацией катастрофы». Как известно, 5 апреля 1912 года Блок записал в дневнике, что гибель «Титаника» его несказанно обрадовала – «есть еще океан». Эта дневниковая запись – не «мистическая чепуха» декадентского сознания, как думал Адамович, а отзвук апокалиптических предчувствий и историософских раздумий Блока, его ницшеанской любви к року, поэтического упоения всем тем, что сулит гибель, равно как  и концепции «стихии и культуры». Мрачная драма на море и гибели «Титаника» – символа самых дерзновенных усилий и надежд технократов и позитивистов того времени,  напомнила миру, что перед лицом разбушевавшейся стихии ничтожна цивилизация с ее техническими достижениями. По своему жизненному призванию Блок был не только лириком, но и поэтом профетического типа – его можно смело назвать поэтом-вестником и поэтом-провидцем, о чем неоспоримо свидетельствуют пророческие строки его стихотворения «Все ли спокойно в народе?..», которое можно поставит в один ряд с грозным «Предсказанием» – сбывшимся пророчеством великого поэта и вестника М.Ю. Лермонтова:

- Все ли спокойно в народе?
- Нет. Император убит.
Кто-то о новой свободе
На площадях говорит.

- Все ли готовы подняться?
- Нет. Каменеют и ждут.
Кто-то велел дожидаться.
Бродят и песни поют.

- Кто же поставлен у власти?
- Власти не хочет народ.
Дремлют гражданские страсти –
Слышно, что кто-то идет.

- Кто ж он, народный смиритель?
- Темен, и зол, и свиреп:
Инок у входа в обитель
Видел его – и ослеп.

Он к неизведанным безднам
Гонит людей, как стада...
Посохом гонит железным...
- Боже! Бежим от Суда!

                Если мы внимательно прочтем стихи Александра Блока, то увидим, что он не раз говорил о «вещих словах» и «пророчествах» в своих стихах, еще в октябре 1902 года – задолго до первой мировой войны и русской революции 1917 года – предрекая России и миру страшные потрясения: «И война, и пожар – впереди». Среди всех поэтов Серебряного века Блок был самым чувствительным к ходу мировой истории и предчувствовал грядущие исторические потрясения. В своих туманных пророческих грезах Блок предрекал «неслыханные перемены» и «невиданные мятежи» – он предугадал события, которые не заставили себя долго ждать и определили катастрофический ход истории XX века. В своей знаменитой статье «Стихия и культура», написанной Блоком еще в 1908 году, чуткий к ходу мировой истории поэт и сейсмограф эпохи, пророчески писал: «мы переживаем страшный кризис. Мы еще не знаем в точности – каких нам ждать событий, но в сердце нашем уже отклонилась стрелка сейсмографа. Мы видим себя уже как бы на фоне зарева, на легком, кружевном аэроплане, высоко над землею; а под нами – громыхающая и огнедышащая гора, по которой за тучами пепла ползут, освобождаясь, ручьи раскаленной лавы». С апокалиптической тревогой вглядываясь в катастрофический ход наступающего XX века, задумчивый и завороженный мрачными грезами поэт мрачно пророчествовал в своей поэме «Возмездие»:

Двадцатый век... Еще бездомней,
Еще страшнее жизни мгла
(Еще чернее и огромней
Тень Люциферова крыла).
Пожары дымные заката
(Пророчества о нашем дне),
Кометы грозной и хвостатой
Ужасный призрак в вышине,
Безжалостный конец Мессины
(Стихийных сил не превозмочь),
И неустанный рев машины,
Кующей гибель день и ночь,
Сознанье страшное обмана
Всех прежних малых дум и вер,
И первый взлет аэроплана
В пустыню неизвестных сфер...
И отвращение от жизни,
И к ней безумная любовь,
И страсть и ненависть к отчизне...
И черная, земная кровь
Сулит нам, раздувая вены,
Все разрушая рубежи,
Неслыханные перемены,
Невиданные мятежи...

                Александр Блок – глубоко национальный русский поэт и один из лирических выразителей нашего национального самосознания, умеющий глубоко чувствовать и понимать загадочную душу России и русского человека с его душевными метаниями и волнениями:

Грешить бесстыдно, непробудно,
Счет потерять ночам и дням,
И, с головой от хмеля трудной,
Пройти сторонкой в Божий храм.

Три раза преклониться долу,
Семь – осенить себя крестом,
Тайком к заплеванному полу
Горячим прикоснуться лбом.

Кладя в тарелку грошик медный,
Три, да еще семь раз подряд
Поцеловать столетний, бедный
И зацелованный оклад.

А воротясь домой, обмерить
На тот же грош кого-нибудь,
И пса голодного от двери,
Икнув, ногою отпихнуть.

И под лампадой у иконы
Пить чай, отщелкивая счет,
Потом переслюнить купоны,
Пузатый отворив комод,

И на перины пуховые
В тяжелом завалиться сне...
Да, и такой, моя Россия,
Ты всех краев дороже мне.

                В страстных, щемящих и тревожных стихах Блока  нашла свое выражение жгучая любовь к России – одновременно мистическая и чувственная:

Нет... еще леса, поляны,
И проселки, и шоссе,
Наша русская дорога,
Наши русские туманы,
Наши шелесты вовсе...

                По замечанию Юлия Айхенвальда, «здесь – русская стихия Блока, здесь тот его патриотизм, та искренняя и любовная заинтересованность Россией, которые в этом слагателе итальянских стихов и в этом обитателе космических снежных далей производят неотразимое впечатление. История нашей поэзии приучила нас к тому, чтобы от своих лириков мы не ждали гражданственности. На гражданские мотивы строил свои, не всегда складные, песни Некрасов, но истинные поэты, но Фет и Тютчев не здесь находили свое высокое вдохновенье. Между тем тончайший лирик Блок является вместе с тем, наперекор русской традиции, поэтом-гражданином. И многие страницы его проникнуты неподдельным чувством родины. Не безнаказанно, не бесследно прошла для него русская история: он ею живет и страдает, он принимает в ней моральное участие… Блок содержание и дух своего лиризма не мыслит вне глубочайшей связи с Россией…». В своих раздумьях о России, ее загадочном образе и великой, но драматичной судьбе, Блок обращается к гоголевской Руси-тройке, уносящейся в бескрайний простор под чудный звон колокольчиков. Поэту слышится какой-то таинственный гул, исходящий из глубин русской истории, какая-то звенящая тоска в глухой песни ямщика, какое-то вещее предчувствие посещает его душу – предчувствие о том, что Русь заманит и обманет лукавый «чародей», но даже после этого она не сгинет с лица земли и не пропадет:

Опять, как в годы золотые,
Три стертых треплются шлеи,
И вязнут спицы росписные
В расхлябанные колеи...

Россия, нищая Россия,
Мне избы серые твои,
Твои мне песни ветровые –
Как слезы первые любви!

Тебя жалеть я не умею
И крест свой бережно несу...
Какому хочешь чародею
Отдай разбойную красу!

Пускай заманит и обманет, -
Не пропадешь, не сгинешь ты,
И лишь забота затуманит
Твои прекрасные черты...

Ну что ж? Одной заботой боле –
Одной слезой река шумней,
А ты все та же – лес, да поле,
Да плат узорный до бровей...

И невозможное возможно,
Дорога долгая легка,
Когда блеснет в дали дорожной
Мгновенный взор из-под платка,
Когда звенит тоской острожной
Глухая песня ямщика!..

                Тверда вера Александра Блока в Россию и горяча, восходящая до болезненного молитвенного экстаза, его любовь к ее просторам и поверьям, к векам ее истории и ее мятежным порывам ее сыновей. В порыве чувств восклицая в своем цикле стихов «На поле Куликовом» – «О, Русь моя! Жена моя!», Блок говорит о безбрежной тоске, о вечной битве за душу России с темной татарской силой, о том, что нет покоя в ее исторических судьбах и уж видится «закат в крови» – предвестье грядущих катастрофических потрясений – мировой войны и революционной бури. Обращаясь к событию Куликовской битвы 1380 года и к образам Мамаевой орды, кричащих лебедей и туманов Непрядвы, поэт предрекает новый «татарский вызов» России – он слышит «рокоты сечи» и «трубные крики» новых татар – большевиков, пророчески видит «дикие страсти» новых мятежей и народных смут, «широкий и тихий пожар» над всей Русью:

Опять с вековою тоскою
Пригнулись к земле ковыли.
Опять за туманной рекою
Ты кличешь меня издали'...

Умчались, пропали без вести
Степных кобылиц табуны,
Развязаны дикие страсти
Под игом ущербной луны.

И я с вековою тоскою,
Как волк под ущербной луной,
Не знаю, что делать с собою,
Куда мне лететь за тобой!

Я слушаю рокоты сечи
И трубные крики татар,
Я вижу над Русью далече
Широкий и тихий пожар.

Объятый тоскою могучей,
Я рыщу на белом коне...
Встречаются вольные тучи
Во мглистой ночной вышине.

Вздымаются светлые мысли
В растерзанном сердце моем,
И падают светлые мысли,
Сожженные темным огнем...

«Явись, мое дивное диво!
Быть светлым меня научи!»
Вздымается конская грива...
За ветром взывают мечи...

                Когда читаешь стихи «На поле Куликовом» с его ключевой темой вечного боя за душу России и ее судьбу с темной силой, то поражаешься тем, что весь цикл наполнен  зловещими знамениями и предчувствиями, а более всего поражает, что слыша «трубные крики татар» и видя как над Русью восходит тьма, предвидя всю кровь и весь мрак русской революции 1917 года и трагический «закат в крови» Российской империи – Блок принимает революцию. В символическую дату – 8 сентября 1914 года, связующую события первой мировой войны и земную жизнь Блока со стародавним и судьбоносным событием российской истории – с Куликовской битвой, поэт написал свое мощное стихотворение «Рожденные в глухие годы», в котором назвал свое поколение – «детьми страшных лет России», предрек «испепеляющие годы» и указал на то, что «от дней войны, от дней свободы – кровавый отсвет» есть в лицах его современников и уже слышится как «с криком воронье» кружит над их «смертным ложем»:

Рожденные в года глухие
Пути не помнят своего.
Мы – дети страшных лет России –
Забыть не в силах ничего.

Испепеляющие годы!
Безумья ль в вас, надежды ль весть?
От дней войны, от дней свободы –
Кровавый отсвет в лицах есть.

Есть немота – то гул набата
Заставил заградить уста.
В сердцах, восторженных когда-то,
Есть роковая пустота.

И пусть над нашим смертным ложем
Взовьется с криком воронье, -
Те, кто достойней, Боже, Боже,
Да узрят Царствие Твое!

                Александр Блок всегда чувствовал загадочность России – ее историческую, ментальную и культурную связь как с Европой, так и с Востоком – у России и Азии может быть общий «степной» и «скифский» исторический путь. Азиатский Восток рассматривается поэтом как орудие возмездия европейской цивилизации за ее измену «духу музыки» и попрание гуманизма, за ее вероломство и враждебное отношение к России, о чем с масштабностью и огромной силой возвещается в поэме «Скифы»:

Панмонголизм! Хоть имя дико,
Но мне ласкает слух оно.
Владимир Соловьев


Мильоны – вас. Нас – тьмы, и тьмы, и тьмы.
Попробуйте, сразитесь с нами!
Да, скифы – мы! Да, азиаты – мы,
С раскосыми и жадными очами!

Для вас – века, для нас – единый час.
Мы, как послушные холопы,
Держали щит меж двух враждебных рас
Монголов и Европы!

Века, века ваш старый горн ковал
И заглушал грома лавины,
И дикой сказкой был для вас провал
И Лиссабона, и Мессины!

Вы сотни лет глядели на Восток,
Копя и плавя наши перлы,
И вы, глумясь, считали только срок,
Когда наставить пушек жерла!

Вот – срок настал. Крылами бьет беда,
И каждый день обиды множит,
И день придет – не будет и следа
От ваших Пестумов, быть может!

О старый мир! Пока ты не погиб,
Пока томишься мукой сладкой,
Остановись, премудрый, как Эдип,
Пред Сфинксом с древнею загадкой!

Россия – Сфинкс! Ликуя и скорбя,
И обливаясь черной кровью,
Она глядит, глядит, глядит в тебя
И с ненавистью, и с любовью!..

Да, так любить, как любит наша кровь,
Никто из вас давно не любит!
Забыли вы, что в мире есть любовь,
Которая и жжет, и губит!

Мы любим все – и жар холодных числ,
И дар божественных видений,
Нам внятно все – и острый галльский смысл,
И сумрачный германский гений...

Мы помним все – парижских улиц ад,
И венецьянские прохлады,
Лимонных рощ далекий аромат,
И Кельна дымные громады...

Мы любим плоть – и вкус ее, и цвет,
И душный, смертный плоти запах...
Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет
В тяжелых, нежных наших лапах?


Привыкли мы, хватая под уздцы
Играющих коней ретивых,
Ломать коням тяжелые крестцы
И усмирять рабынь строптивых…

Придите к нам! От ужасов войны
Придите в мирные объятья!
Пока не поздно – старый меч в ножны,
Товарищи! Мы станем – братья.

А если нет – нам нечего терять,
И нам доступно вероломство!
Века, века – вас будет проклинать
Больное позднее потомство!

Мы широко по дебрям и лесам
Перед Европою пригожей
Расступимся! Мы обернемся к вам
Своею азиатской рожей!

Идите все, идите на Урал!
Мы очищаем место бою
Стальных машин, где дышит интеграл,
С монгольской дикою ордою!

Но сами мы – отныне вам не щит,
Отныне в бой не вступим сами,
Мы поглядим, как смертный бой кипит,
Своими узкими глазами.

Не сдвинемся, когда свирепый гунн
В карманах трупов будет шарить,
Жечь города, и в церковь гнать табун,
И мясо белых братьев жарить!..

В последний раз – опомнись, старый мир!
На братский пир труда и мира,
В последний раз на светлый братский пир
Сзывает варварская лира!

                Поэма «Скифы» с ее эпической мощью, гражданским пафосом, роднящим ее с пушкинскими «Клеветниками России», и эпиграфом – слегка измененными строками из стихотворения Владимира Соловьева («Панмонголизм! Хоть слово дико, но мне ласкает слух оно»), была написана Блоком 30 января 1918 года – сразу после написания поэмы «Двенадцать», выразив как моральное возмущение поэта требованиями немецкой делегации на мирных переговорах в Брест-Литовске, так и его чувство катастрофичности истории и историософские раздумья о драматичном противостоянии России и Запада. Не случайно в исследовательской литературе не раз отмечалось, что в блоковских «Скифах» отражена в великолепных и очень точных словесных формулах сложная и исполненная противоречий психология того поколения, которое заключило Брестский мир. Вопреки крайне субъективному мнению Владимира Новикова, высказавшему странную мысль о том, что поэма «Скифы» написана «без участия души» поэта, а ее музыка монотонна и указывает на утрату гениальности, я думаю, что поэма «Скифы» – это одно из величайших творений Блока, ее стихи – виртуозны, ее музыка с ее риторическими аккордами – звучит то, как военный марш и звук барабанов, то, как певучий призыв к миру, а каждая строка – наполнена страстью и дышит любовью к России, выставляет аргументы в защиту русского национального духа и свидетельствует, что «не бездарна та природа, не погиб еще тот край», где могут зарождаться подобные песни. В дневниковых записях Блока есть строки проясняющие смысл поэмы «Скифы», в них поэт провозглашает, что Россия исполнит свою историческую миссию, а если европейский мир не изменит свое враждебное отношение к России на дружеское, то мы взглянем на Европу «наши косящим, лукавым, быстрым взглядом: мы скинемся азиатами» и покажем, «что такое варвары. И наш жестокий ответ, страшный ответ – будет единственно достойным человека». В поэме «Скифы» утонченный романтик и русский европеец Блок предстает как предтеча евразийцев – он противопоставляет мещанскому и буржуазному Западу «скифскую» душу России – ее «восточный» лик «с раскосыми и жадными очами». В «Скифах» Блока есть незабываемые стихи, а начало его поэмы великолепно. В первой эпической строфе поэт изображает все многолюдство Востока и Запада, отчаянно противостоящих друг другу – «мильоны – вас. Нас – тьмы, и тьмы, и тьмы», далее – звучит «скифский» вызов всей европейской цивилизации – «попробуйте сразитесь с нами». Как и А.С. Пушкин, Блок напоминает, что когда то – века назад – Русь спасла Европу от монгольского нашествия, став «щитом меж двух враждебных рас – монголов и Европы», но в ответ Запад сотни лет глядел на русский Восток с жаждой экспансии. Называя Запад – Эдипом, а Россию – Сфинксом, смотрящим на Европу – «и с ненавистью, и с любовью», Блок призывает западный мир остановиться «пред Сфинксом с деревнею загадкой» – загадкой русской души, которой свойственна всемирная отзывчивость: «Мы любим все – и жар холодных числ, и дар божественных видений, нам внятно все – и острый галльский смысл, и сумрачный немецкий гений». Во дни всемирной катастрофы – первой мировой войны, роковым образом изменившей ход истории, Блок напоминает «старому свету», что мы – русские люди – умеем любить и понимать сокровища европейского искусства и мысли, о чем свидетельствует великая русская литература, но в нас жива и дикая воля Азии – «скифская» душа. При всем своем воинственном настрое Блок призывает к миру пока не поздно – «от ужасов войны придите в мирные объятья». Но если Запад не внемлет последнему призыву «варварской лиры» скифского певца, то поэт грозит, что Россия обратится к Европе «своею азиатской рожей» и вступит в смертельное противостояние с западным миром, а на голову тех, кто не внял мирному призыву падут проклятья – «века, века вас будет проклинать больное, позднее потомство».
                В поэзии Блока ощущается открытость бездне «лиловых миров», которые «захлестнули Лермонтова, который бросился под пистолет своею волей, и Гоголя, который сжег себя самого, барахтаясь в лапах паука; еще выразительнее то, что произошло на наших глазах: безумие Врубеля, гибель Коммиссаржевской; недаром так бывает с художниками сплошь и рядом, - ибо искусство есть чудовищный и блистательный Ад. Из мрака этого Ада выводит художник свои образы; так Леонардо заранее приготовляет черный фон, чтобы на нем выступали очерки Демонов и Мадонн; так Рембрандт выводит свои сны из черно-красных теней, а Каррьер – из серой сетчатой мглы». Самым близким художником для Блока был Врубель, памяти которого поэт посвятил свою статью, где писал, что Врубель был великим безумцем и гениальным русским художником, по темпераменту не уступавшим Веласкесу, в каждую страницу его жизни вплеталась легенда. По слову Блока, «нить жизни Врубеля мы потеряли вовсе не тогда, когда он «сошел с ума», но гораздо раньше: когда он создавал мечту своей жизни – Демона. Небывалый закат озолотил небывалые сине-лиловые горы. Это только наше названье тех преобладающих трех цветов, которым еще «нет названья» и которые служат лишь знаком (символом) того, что таит в себе сам Падший: «И зло наскучило ему». Громада лермонтовской мысли заключена в громаде трех цветов Врубеля… День еще светит на вершинах, но снизу ползет синий мрак ночи. Конечно, ночь побеждает, конечно, сине-лиловые миры рушатся и затопляют окрестность. В этой борьбе золота и синевы совершается обычное – побеждает то, что темное: так было и есть в искусстве, пока искусство одно. Но у Врубеля еще брезжит иное, как у всех гениев, ибо они не только художники, но уже пророки. Врубель потрясает нас, ибо в его творчестве мы видели, как синяя ночь медлит и колеблется побеждать, предчувствуя, быть может, свое грядущее поражение… Врубель пришел с лицом безумным, но блаженным. Он – вестник; весть его о том, что в сине-лиловую мировую ночь вкраплено золото древнего вечера». В своих статья о поэзии Александра Блока, Валерий Брюсов утверждал, что Блок – это «поэт дня, а не ночи, поэт красок, а не оттенков, полных звуков, а не криков и не молчания. Он только там глубок и истинно прекрасен, где стремится быть простым и ясным. Он только там силен, где перед ним зрительные, внешние образы». Но с этими суждениями Брюсова невозможно согласиться, ведь Блок – поэт лирических настроений и пророческих предчувствий, он – певец заката и лунной ночи, все очарование его поэзии – в ее «звездное туманности» и недосказанности, а сила его стихов – не в ярких зрительных образах, а в их музыкальности, в том, что поэт выражает свое душевные переживания, свою затаенную тоску, глубокие думы, светлые чаяния и неисцелимую печаль в певучих стихах. Надо сказать, что впоследствии Валерия Брюсов переосмыслил свое понимание поэзии Блока и пришел к мысли, что он – прежде всего лирический поэт: «При этом творчество Блока всегда остается чисто лирическим; он всегда выбирает выражения и эпитеты не по объективным признакам предметов и явлений, но согласно с своим субъективным отношением к ним. В стихах Блока автор никогда не исчезает за своими образами, личность поэта всегда перед читателем». Блоку дана власть замыкать в мелодии и звуки смутные думы и настроения своей задумчиво-мечтательной души, томящейся по несбыточному и жаждущей небывалого. Стих Блока всегда музыкален и напевен – это настоящая магия слова, которую невозможно в полной мере рационально объяснить аллитерациями и игрой гласных. Когда читаешь произведения Блока от его цикла стихов о Прекрасной Даме до драмы в стихах «Незнакомка» и пьесы «Роза и Крест», то ощущаешь таинственность его поэзии, проистекающую не только от того, что поэт говорит о мистическом и сокровенном, но и от недосказанности. Ни одна его лирическая песня не допевалась до конца – зазвенит струна и тотчас смолкнет. На всей поэзии Блока лежит печать недосказанности, которая вместе с невероятной музыкальностью его стихов только усиливала задушевность его напевов и магическую красоту его лирики. Стихи Блока – загадочны и туманны, они томят и волнуют, завораживают музыкой слова и намекают о чем-то неизреченном, касаются потаенных струн души человеческой и содержат целую лирическую исповедь с тихими думами, тоской и пронзительными вопросами, заданными самому себе, но так и остающимися без ответа:

Отчего я задумчив хожу,
Отчего по ночам в тишине
Лихорадочно дум не бужу,
Отчего я не плачу во сне?..
Одинокому дорог покой,
Но еще бесконечно милей
Мимолетная ласка порой,
Мимолетная дума о ней...
Все о ней бы теперь вспоминать,
Одинокие дни украшать,
Бесконечному волю давать
И гадать бы о милой, гадать...
Отчего я задумчив и нем?..
Отчего мои песни больны?..
Отвечай, отвечай мне, зачем
Эти вечно-тоскливые сны?..

                Для романтической натуры Блока и его поэзии характерны не только туманность образов, но и пафос неизреченного, что отразилось на его манере речи. Драматический артист Александр Мгебров вспоминал о том, что мысль Блока всегда рождалась «из самой глубины его существа», отсюда – «вся его напряженность и медлительность слов, как будто каждое слово, когда он говорил, тяжелыми каплями падало с его уст». Изысканная, тягучая и стенографически сжатая речь Блока с ее длительными перерывами, создала ему репутацию «молчаливого собеседника», который напряженно искал нужные выражения, пристально всматриваясь в слова, прежде, чем их произнести. Эта особенность речи Блока отразилась и на его манере чтении стихов – он читал стихи монотонно, но с огромным внутренним напряжением – читая стихи «без ударного пафоса», он  умел произнести каждое слово из глубин переживающей души и завораживать аудиторию своим ровным голосом. На изумительное мастерство Блока в чтении стихов обратил  внимание Максимилиан Волошин, писавший, что «стих Блока гибок и задумчив. У него есть свое лицо. В нем слышен голос поэта. Это достоинство редко и драгоценно. Сам он читает свои стихи неторопливо, размеренно, ясно, своим ровным, матовым голосом. Его декламация развертывается строгая, спокойная, как ряд гипсовых барельефов. Все оттенено, построено точно, но нет ни одной краски, как и в его мраморном лице. Намеренная тусклость и равнодушие покрывают его чтение, скрывая, быть может, слишком интимный трепет, вложенный в стихи. Эта гипсовая барельефность придает особый вес и скромность его чтению». По воспоминаниям Михаила Бабенчикова, Блок говорил отрывистыми фразами, обдумывая каждое слово, но при этом – любил «выпытывать» чужие мнения и задавать неожиданные «вопросы-молнии», а «испытующие разговоры с заторможенным ритмом Блок способен бы вести часами». В живом общении Блок никогда не уходил в себя и не впадал в отрешенную задумчивость – он всегда был внимателен к собеседнику. Современники не раз отмечал, что Блок не любил многословия и ораторства – когда он заканчивал читать стихи или разговаривать с собеседником, то он замолкал и словно прислушивается к нездешней тишине. Поэтесса Зинаида Гиппиус как то заметила, что разговоры с Александром Блоком о «возвышенных вещах» – «невозможно передать» не только потому, что «каждое из его медленных, скупых слов казалось таким тяжелым, так оно было чем-то перегружено», но и в силу убежденности поэта, что самое значимое и сокровенное – «несказанно». По воспоминаниям современников, «несказанное» – это самое любимое слово Блока. С юношеских лет верный завету Тютчева – «молчи, скрывайся и таи и чувства и мечты свои», он был весь обращен к несбыточному и туманно-зыбкому – к видениям поэта-мистика Владимира Соловьева и его стихам о «Деве радужных ворот» – о душе мира, но в отличие от этого профессионального философа – автора «Чтений о Богочеловечестве» и «Оправдания Добра», Блок считал, что логика, метафизика и диалектика не могут выразить самое несказанное – человеческую душу и ее внутренний мир, ее соприкосновение с трансцендентным – с тем, что запредельно реалиям нашего материального мира. В своем стихотворении «В моей душе больной и молчаливой…» Блок признавался, что его поэзия «туманна, сумрачна, бледна», она сложилась из созвучий «туманной юности и страждущей любви», а ее чарующий напев передает то, что «не может смертный голос передать»:

В моей душе больной и молчаливой
Сложилась песня чудная одна,
Она не блещет музыкой красивой,
Она туманна, сумрачна, бледна.
В ней нет напева, звук ее нестройный
Не может смертный голос передать,
Она полна печали беспокойной...
Ее начало трудно рассказать...
Она одна сложилась из созвучий
Туманной юности и страждущей любви,
Ее напев чарующий, певучий
Зажег огни в бледнеющей крови.
И счастлив и несчастен бесконечно
Тот смертный, чью она волнует кровь,
Он вечно страждет, радуется вечно,
Как человек, как гений, как любовь!..

                Метко назвав Александра Блока «поэтом сонного сознания», Максимилиан Волошин полагал, что все пережитое Блоком и все выстраданное им «претворяется сквозь сонный кристалл его сознания», отсюда – «лунная туманность» его стихов. Примечательно, что поэтесса Зинаида Гиппиус называла Александра Блока – «мой лунный друг», отмечая как туманность его грез о Прекрасной Даме, так и трагическую незащищенность блоковской души от внешнего мира и веяний эпохи, от жизни и смерти. При всей туманности лирических стихов Блока, в его поэзии встречались подлинные «кристаллы прозрачной ясности и незыблемой формы» – незабвенные ямбы «Ночных часов». Как романтик и идеалист Блок веровал, что «мир – жилище Бога», наши жизни – не случайный и не напрасный дар, они имеют высший смысл, а смерть – не конец бытия личности, а как трагический реалист он видел «непроглядный ужас жизни» и с гневом протестовал против жестокости земного бытия:

Да. Так диктует вдохновенье:
Моя свободная мечта
Все льнет туда, где униженье,
Где грязь, и мрак, и нищета.
Туда, туда, смиренней, ниже, -
Оттуда зримей мир иной...
Ты видел ли детей в Париже,
Иль нищих на мосту зимой?
На непроглядный ужас жизни
Открой скорей, открой глаза,
Пока великая гроза
Все не смела в твоей отчизне, -
Дай гневу правому созреть,
Приготовляй к работе руки...
Не можешь – дай тоске и скуке
В тебе копиться и гореть...
Но только – лживой жизни этой
Румяна жирные сотри,
Как боязливый крот, от света
Заройся в землю – там замри,
Всю жизнь жестоко ненавидя
И презирая этот свет,
Пускай грядущего не видя, -
Дням настоящим молвив: Нет!

                Со всей свое лирической силой и философской глубиной трагическое мироощущение Блока раскрылось в его стихотворении «Жизнь, как загадка, темна…», в котором поэт с горечь признается, что жизнь – темна как загадка и как пустыня безлюдна, ее смысл – неясен, на ее пустынных просторах – редко встретить родную душу и взаимопонимание; одинокие и несчастные странники – люди – простирают руки к небу, отвечающему молчанием на их мольбы, крики и слезы, они тщетно ищут Бога и всеобъемлющего разрешения вековечных загадок жизни и смерти:

Жизнь, как загадка, темна,
Жизнь, как могила, безмолвна,
Пусть же пробудят от сна
Страсти порывистой волны.

Страсть закипела в груди –
Горе людское забыто,
Нет ничего впереди,
Прошлое дымкой закрыто.

Только тогда тишина
Царствует в сердце холодном;
Жизнь, как загадка, темна,
Жизнь, как пустыня, бесплодна.

Будем же страстью играть,
В ней утешенье от муки.
Полно, глупцы, простирать
К небу безмолвному руки.

Вашим умам не дано
Бога найти в поднебесной,
Вечно блуждать суждено
В сфере пустой и безвестной.

Если же в этой пустой
Жизни и есть наслажденья, -
Это не пошлый покой,
Это любви упоенье.

Будем же страстью играть,
Пусть унесут ее волны...
Вечности вам не понять,
Жизнь, как могила, безмолвна.

                По слову Александра Блока, для каждого жреца искусства – особенно для поэта – самое главное это «чувство пути», но говоря о своем жизненном пути, поэт говорит о пустыне или о дороге, идущей в серебристую даль, окутанную сырым ночным туманом. По горькому признанию Блока, если в нашей пустой и скоротечной жизни и есть наслаждение, то это не покой, а «любви упоение» – нам не разгадать темную загадку жизни и смерти, не понять вечности и не найти Бога, но мы способны любить, обретая в любви искомый смысл бытия. Трагические раздумья Блока о жизни и смерти достигают такого шекспировского накала, что он подобно Екклесиасту говорит, что все на земле – суета сует, и желает забыть все земную борьбу с ее страстями и муками:

Все на земле умрет – и мать, и младость,
Жена изменит, и покинет друг.
Но ты учись вкушать иную сладость,
Глядясь в холодный и полярный круг.

Бери свой челн, плыви на дальний полюс
В стенах из льда – и тихо забывай,
Как там любили, гибли и боролись...
И забывай страстей бывалый край.

И к вздрагиваньям медленного хлада
Усталую ты душу приучи,
Чтоб было здесь ей ничего не надо,
Когда оттуда ринутся лучи.

                Александр Блок – лицо загадочное и трагическое, а туманность его стихов, их глубокий философский смысл и поэтическое косноязычие сообщает особую притягательность и своеобразную прелесть его поэзии. В своей статье «Мутные лики» Николай Бердяев обратил внимание на то, что «Блок более всего импонирует своей «невнятицей», «чревовещанием», неспособностью в Слове, в Логосе выразить свои предчувствия», указав, что эта психологическая и творческая черта Блока есть «почва для всяких смешений и подмен. Это есть решительное преобладание астральности над духовностью». Читая стихи Блока – словно грезишь наяву и погружаешься в туманный сон:

Молодая луна родилась
И плывет по ночному эфиру...
Молодая мечта понеслась
К незабытому светлому миру...

Я парю на крылах неземных,
Пролетаю над сонной рекою,
Пролетаю в туманах седых
И веду разговоры с душою...

                По слову Блока, стихи поэта – это «живые грезы». Юлий Айхенвальд писал, что Александру Блоку был свойственен  «лунный лиризм», делающий смысл его стихов неясным и до конца не проясненным даже для близко знавших его людей, не говоря уже о широком читателе. Корней Чуковский вспоминал, что в пору его юности «туманно-загадочные» стихи Блока действовал на читающую публику, «как луна на лунатиков. Сладкозвучие его лирики часто бывало чрезмерно, и нам в ту пору казалось, что он не властен в своем даровании и слишком безвольно предается инерции звуков, которая сильнее его самого. В безвольном непротивлении звукам, в женственной покорности им и заключалось тогда очарование Блока для нас. Он был тогда не столько владеющий. Сколько владеемый звуками, не жрец своего искусства, а его жертва. В ту далекую раннюю пору, о которой я сейчас говорю, деспотическое засилье музыки в его стихах дошло до необычайных размеров. Казалось, что стих сам собою течет, как бы независимо от воли поэта, по многократно повторяющимся звукам».  Монотонно-певучая манера Блока читать свои стихи и его безвольно опущенные, печальный голос поэта и задумчиво-грустные, устремленные в туманную даль глаза, завораживающая музыкальность его строк и их трагический смысл еще сильнее подчеркивали то, что в поэтическом искусстве Блок искал гармонии звука и слова и с самозабвением отдавался музыке строк:

Зачатый в ночь, я в ночь рожден,
И вскрикнул я, прозрев:
Так тяжек матери был стон,
Так черен ночи зев.

Когда же сумрак поредел,
Унылый день повлек
Клубок однообразных дел,
Безрадостный клубок.

Что быть должно – то быть должно,
Так пела с детских лет
Шарманка в низкое окно,
И вот – я стал поэт.

Влюбленность расцвела в кудрях
И в ранней грусти глаз.
И был я в розовых цепях
У женщин много раз.

И все, как быть должно, пошло:
Любовь, стихи, тоска;
Все приняла в свое русло
Спокойная река.

Как ночь слепа, так я был слеп,
И думал жить слепой...
Но раз открыли темный склеп,
Сказали: Бог с тобой.

В ту ночь был белый ледоход,
Разлив осенних вод.
Я думал: «Вот, река идет».
И я пошел вперед.

В ту ночь река во мгле была,
И в ночь и в темноту
Та –  незнакомая – пришла
И встала на мосту.

Она была – живой костер
Из снега и вина.
Кто раз взглянул в желанный взор,
Тот знает, кто она.

И тихо за руку взяла
И глянула в лицо.
И маску белую дала
И светлое кольцо.

«Довольно жить, оставь слова,
Я, как метель, звонка,
Иною жизнию жива,
Иным огнем ярка».

Она зовет. Она манит.
В снегах земля и твердь.
Что мне поет? Что мне звенит?
Иная жизнь? Глухая смерть?

                В статье «Александр Блок» Валерий Брюсов обратил внимание на то, что «почти всегда стих Блока музыкален. Он умеет находить напевность в самом сочетании звуков (например: «По вечерам над ресторанами») и даже несколько чуждается полной точности размера. У Блока, например, не редкость – лишняя стопа в отдельном стихе. Никто по-русски так удачно не писал сочетаниями двух и трехсложных стоп, как Блок (стих, обычный в «Книге песен» Гейне). Чаще, чем другие новые поэты, Блок отказывается от однообразных четверостиший и дает свои произвольные, нестрофические сочетания стихов, чередуя строки длинные и короткие, умея безошибочно находить соответствующий метр для выражения того или иного чувства. Вместе с тем есть в стихе Блока невыразимое своеобразие, дающее этому стиху самостоятельное место в русской литературе… Его стихи как бы просят музыки, и, действительно, многие его стихотворения были положены композиторами на музыку». Можно согласиться с мыслью музыканта Анатолия Каннаровича, полагавшего, что «Блок один из самых музыкальных поэтов современности. Его символизм, его неясная, ему свойственная туманность, его мистицизм, его окутанная дымкой таинственности – тайна жизни или тайна смерти, его изысканно-тонкий, чарующе-нежный, полный каких-то сновидений и грез образ Незнакомки – все это полно музыки, и, несомненно, поэт Блок ждет своего композитора, композитора тонких блоковских стихов, композитора блоковских «Двенадцати», композитора блоковского театра: Балаганчика, Незнакомки, Розы и Креста… Блок ждет своего музыкального воплотителя, равного по духу, по силе, по манере и стилю автору «Двенадцати», Незнакомки». В свое время Чайковский в одном из своих писем тонко подметил исключительную музыкальность поэзии А.А. Фета, указывая на то, что в минуту вдохновения Фет уходит в область музыки и становится гораздо более близок музыкантам – Бетховену и Шопену, чем поэтам – Пушкину, Байрону и Гете. Сказанное Чайковским о лирических стихах Фета можно сказать и о поэзии Блока, которому также была дана власть затрагивать тончайшие струны души человеческой мелодическим звучанием своих поэтических строк. С юношеских лет Блок благоговейно почитал не только поэтов романтического склада – Жуковского и Лермонтова, но и поэтов-музыкантов – Фета и Полонского, а потому нет ничего удивительного в том, что он высоко ценил изящную музыкальность фетовских стихов и посвятил памяти автора «Вечерних огней» изящное и мелодичное стихотворение:

Шепчутся тихие волны,
Шепчется берег с другим,
Месяц колышется полный,
Внемля лобзаньям ночным.

В небе, в траве и в воде
Слышно ночное шептание,
Тихо несется везде:
«Милый, приди на свидание...»

                Видя в лице Александра Блока – преемника Лермонтова, Фета и Владимира Соловьева и очарованный его мелодичными стихами с их туманными мистическими грезами, Андрей Белый восторженно писал ему в письме: «Вы точно рукоположены Лермонтовым, Фетом, Соловьевым, продолжаете их путь, освещаете, вскрываете их мысли ... Скажу прямо – Ваша поэзия заслоняет от меня почти всю современно-русскую поэзию». Любовь к поэзии Жуковского и Лермонтова, Фета и Полонского была для Блока мерилом поэтического вкуса. В своей «Автобиографии» Блок вспоминал, как с раннего детства на его душу набегали «лирические волны», и писал, что первым его вдохновителем был Жуковский, затем – Полонский и Фет, а в университетские годы – всем существом его овладела мистическая и романтическая поэзия Владимира Соловьева. В исследовательской литературе высказывалось мнение, что на лирику Блока оказало существенное влияние философия Платона и с его тоской по идеальному миру и верой в его бытие, но нужно отметить, что «Диалоги» Платона Блок воспринял через призму романтической поэзии от Новалиса до Жуковского, Тютчева и Фета, через идею «двоемирия» – параллельного существования идеального мира и реального мира бледных теней, через средневековый культ Прекрасной Дамы и убеждение, что земная любовь – лишь отблеск небесной любви, и наконец, через философию и поэзию Владимира Соловьева с его учением о мировой душе – Софии, и о смысле любви.  Не случайно Петр Коган говорил, что «песни Блока созвучны томлению Вакенродера и грезам Новалиса». Мистическое учение Владимира Соловьева о душе мира и метафизическом смысле любви русские поэты-символисты восприняли сквозь призму его поэзии. Для Александра Блока В.С. Соловьев как поэт был более значим, чем как философ – считая его теодицею «Оправдание Добра» скучной книгой, он находил в его лирических стихах выражение несказанного мистического опыта. Как точно подметил Константин Мочульский, русских поэтов-символистов «волновала романтика философско-эротической поэзии с ее идейной страстностью и пророческим вдохновением. Бледность красок, расплывчатость очертаний, бедность рифм и однообразие ритмов – вся «старомодность» этой лирики казалась им печатью ее подлинности». Блок успел увидеть Владимира Соловьева только один раз в жизни – в феврале 1900 года, но воспоминание о философе-мистике осталось неизгладимым и в статье 1910 года «Рыцарь-монах» поэт писал: «В бесцветный петербургский день я провожал гроб умершей. Передо мною шел большого роста худой человек в старенькой шубе, с непокрытой головой; на буром воротнике шубы лежали длинные серо-стальные пряди волос. Фигура казалась силуэтом, до того она была жутко непохожа на окружающее... Через несколько минут я поднял глаза: человека уже не было; он исчез как-то незаметно...».  Это был Владимир Соловьев, походивший на странное видение и названный Блоком – «рыцарем-монахом», во взгляде которого была «бездонная глубина» и «полная отрешенность», он казался одиноким странником, уходящим в неизвестную даль, не ведая пространств и времен. В представлении Блока, «Владимиру Соловьеву судьба судила в течение всей его жизни быть духовным носителем и провозвестником тех событий, которым надлежало развернуться в мире». Можно согласиться с мыслью Д.В. Философова, который в ответ на статью Иванова-Разумника крайне предвзято утверждавшего, что Блок – декадент и ученик Владимира Соловьева, но не подлинный символист, мистик и романтик, писал, что Блок – «нежный поэт с глубокой печалью на сердце» и «подлинный символист», а его Прекрасная Дама – не только поэтическая мечта о несбыточном и недостижимом, но и мистическое явление. Как верно подметил Андрей Белый, «даже поверхностное рассмотрение поэзии А. Блока убеждает нас в несомненном влиянии на него Лермонтова, Фета, Владимира Соловьева, Гиппиус и Сологуба. Из иностранных поэтов больше других влиял на него Метерлинк. Если бы мы не боялись историко-литературных определений, мы могли бы назвать его русским Метерлинком, без аристократизма, свойственного этому поэту, но с большею близостью к истокам души народной». По характеристике Андрея Белого, Блок – ярчайшая звезда русского символизма, кровно связанная с классической русской культурой и литературой: «Критика часто выводит русский символизм из французского. Это ошибочно. Русский символизм и глубже, и почвеннее. Виднейшие его представители кровно связаны с отечественной литературой и поэзией. Достоевский, Гоголь и Чехов оспаривают у Ницше, Ибсена и Гамсуна влияние на молодую русскую литературу. Фет, Лермонтов, Баратынский, Тютчев больше влияли на наших поэтов, нежели Бодлер, Верлен, Метерлинк и Верхарн». В то же время, рассматривая драмы Блока – «Балаганчик», «Король на площади» и «Незнакомка» в своей статье «Обломки миров», Андрей Белый  сравнивал чтение изящных стихов Блока с полетом в пустоту, а красоту его песен именовал – «красотой погибающей души», утверждая, что поэт «распылил мир явлений, а потом распылил мир сущностей». «Драмы Блока – обломки рухнувших миров, как попало соединенные в своем полете в пустоту». Искусству стихосложения Блок учился у Пушкина и Лермонтова («Ты не обманешь, призрак бледный», «Когда толпа вокруг кумирам рукоплещет»), подражал Полонскому, Фету и Жуковскому («Луна проснулась. Город шумный…», перепевал романсы Апухтина («Пусть светит месяц – ночь темна»), взыскал, как и Надсон, вечных идеалов («Сама судьба мне завещала…»), вслед за Лермонтовым и Голенищевым-Кутузовым,  обращался к образу Ангела смерти – Азраилу, следовал заветам Тютчева («Молитву тайную твори…»), но всегда чутко чувствовал музыкально-лирическую стихию и рано обрел свой уникальный и самобытный поэтический стиль. В беседе с Георгием Чулковым Блок признавался в любви к поэзии Баратынского и указал на три его стихотворения – «Когда взойдет денница золотая...», «В дни безграничных увлечений…», «Наслаждайтесь: все проходит..,». По умозаключению Чулкова, «этот выбор чрезвычайно характерен для Блока – смешение живой радости и тоски в первой пьесе, «жар восторгов несогласных», свойственных «превратному гению» и присутствие, однако, в душе поэта «прекрасных соразмерностей» – во второй, и наконец, заключительные стихи последнего стихотворения, где Боратынский утверждает, что «и веселью к печали на изменчивой земле боги праведные дали одинокие криле»: все это воистину «блоковское». Быть может, задумавшись над этими стихами, Блок впервые замыслил ту тему, какая впоследствии стала лейтмотивом его «Розы и Креста»:

Сердцу закон непреложный –
Радость-Страданье одно...
Радость, о, Радость-Страданье,
Боль неизведанных ран...

                Осип Мандельштам тонко подметил, что характерной чертой Блока была его консервативность – верность заветам великих русских поэтов: «В литературном отношении Блок был просвещенный консерватор. Во всем, что касалось вопросов стиля, ритмики, образности, он был удивительно осторожен: ни одного открытого разрыва с прошлым. Представляя себе Блока, как новатора в литературе, вспоминаешь английского лорда, с большим тактом проводящего новый билль в палате. Это был какой-то не русский, скорее английский консерватизм. Литературная революция в рамках традиции и безупречной лояльности. Начиная с прямой, почти ученической зависимости от Владимира Соловьева и Фета, Блок до конца не разрывал ни с одним из принятых на себя обязательств, не выбросил ни одного пиетета, не растоптал ни одного канона». По характеристике Ивана Савина, Александр Блок –  «символист, любимый и любящий ученик Владимира Соловьева, первое время несомненно находившийся под сильным влиянием Фета и отчасти Тютчева, прошедший сквозь философскую истеричность Брюсова и никем еще не превзойденную музыкальность Бальмонта – основателей символизма, - Блок очень скоро стал самим собой, освободившись от вольных и невольных наслоений. Даже самые ранние его стихи, при очевидности заимствования основных тем, поражают оригинальностью разработки, новизной ритма, своеобразностью рифм. Еще более нов и своеобразен самый подход к поэзии, ее мистическое определение…». Как верно считал Валерий Брюсов, по технике стихосложения и приемам творчества Блок – ученик Фета и Владимира Соловьева, а я бы добавил – Жуковского и Полонского, Лермонтова и Пушкина, но при этом важно помнить, что даже в ранних стихах своих он всегда оставался глубоко самобытным и своеобразным в силу того, что «с бесстрашной искренностью черпал содержание своих стихов из глубины своей души». Взывая к своей Музе и называя ее явление – «лучезарным видением», поэт сетовал на то, что земная жизнь похожа на пустыню в час ночи, озаренную призрачным светом бледной луны:

Не призывай и не сули
Душе былого вдохновенья.
Я – одинокий сын земли,
Ты – лучезарное виденье.

Земля пустынна, ночь бледна,
Недвижно лунное сиянье,
В звездах – немая тишина –
Обитель страха и молчанья

Я знаю твой победный лик,
Призывный голос слышу ясно,
Душе понятен твой язык,
Но ты зовешь меня напрасно.

Земля пустынна, ночь бледна,
Не жди былого обаянья,
В моей душе отражена
Обитель страха и молчанья.

                Когда я перечитываю стихи Блока, вникаю в их смыслы и образы и внимаю их завораживающей и печальной музыке, то ясно понимаю, что пустынная земля в час бледной ночи, озаренной сияньем луны – это пейзаж души этого непревзойденного лирика Серебряного века – души «одинокого сына земли», для которого явление Музы – лучезарное видение, но это видение не исцеляет ее и не дарует заветного счастья, без светлых грез о котором, жизнь смертных была бы невыносимо тягостным жребием. В исповедальных строках Блок признается, что в его душе – «отражена обитель страха и молчанья» – отражена наша материальная действительность – пустынная земля, отсылающая нас к стихам Псалтыря, и немая тишина звездного неба, которая вызывает у поэта страх – сродни экзистенциальному ужасу Паскаля перед холодным молчанием бесконечных звездных пространств вселенной, равнодушной к страданиям человека, его идеалам и драме бытия, к самой его жизни и смерти. Поэт Георгий Иванов в своем мемуарном очерке «Блок» писал, что в блоковской лирике всегда была отчетливо слышна трагическая нота – от юношеских поэтических опытов и стихов о Прекрасной Даме до поэзии последнего «закатного периода» его творчества, причем с течением жизни трагизм все более нарастал – но, только говоря о скуке, о безнадежности и страхе Блок достигал «ледяных вершин» своей поэзии, возвышаясь над такими лирически поэтами как Полонский и Фет. Мироощущение Блока имело трагический характер – с юношеских лет поэт сомневался в возможности счастья в земном мире:

Усталый от дневных блужданий
Уйду порой от суеты
Воспомнить язвы тех страданий,
Встревожить прежние мечты...

Когда б я мог дохнуть ей в душу
Весенним счастьем в зимний день!
О нет, зачем, зачем разрушу
Ее младенческую лень?

Довольно мне нестись душою
К ее небесным высотам,
Где счастье брежжит нам порою,
Но предназначено не нам.

                Лирические стихи Блока проникнуты тоской по неземному – он зовет поэтов «лететь к звезде, что всех прелестней», помнить, что жизнь на земле скоротечна, что всех нас ожидает смерть, а потому – спешить исполнить свое высшее предназначение и от унылой земли устремиться к горнему, веруя, что в туманной дали мир ожидает рассвет – торжества любви и свободы, правды и добра:

Готов ли ты на путь далекий,
Добра певец?
Узрел ли ты в звезде высокой
Красот венец?

Готов ли ты с прощальной песней
Покинуть свет,
Лететь к звезде, что всех прелестней,
На склоне лет?

Готовься в путь! Близка могила, -
Спеши, поэт!
Земля мертва, земля уныла, -
Вдали – рассвет.

                Даниил Андреев верно называл Блока «автобиографичнейшим из поэтов», будучи убежденным, что его стихи необходимо рассматривать «как документы, зачастую совершенно буквально отображающие события и процессы его личной жизни», а жизнь Блока нужно рассматривать как религиозно-мистическую трагедию. Стихи Александра Блока – это лирическая исповедь его задумчиво-мечтательной и томящейся души, она имеет экзистенциальный характер и интимное звучание, при этом она полна намеков и недосказанности, требующей от читателя вдумчивого и внимательного чтения. Для того, чтобы понять стихи Блока нужно вникнуть в их образы, мелодии и смыслы, воспринять их музыкальную красоту и пройти сквозь все ее лунные туманы – навстречу Блоку и его лирическим грезам и философским раздумьям, достойным пера столь почитаемого русским поэтом гениального драматурга Шекспира:

Зачем, зачем во мрак небытия
Меня влекут судьбы удары?
Ужели все, и даже жизнь моя –
Одни мгновенья долгой кары?
Я жить хочу, хоть здесь и счастья нет,
И нечем сердцу веселиться,
Но все вперед влечет какой-то свет,
И будто им могу светиться!
Пусть призрак он, желанный свет вдали!
Пускай надежды все напрасны!
Но там, - далеко суетной земли, -
Его лучи горят прекрасно!

                В стихотворении «Зачем, зачем во мрак небытия…» не только раскрывается трагическое миросозерцание Блока и его горестные раздумья о жизни и смерти, но и дается оправдание человеческому бытию – вопреки всем печалям и разочарованиям, вопреки осознанию тщетности надежд и несбыточности мечтаний, поэт проникнут волей к жизни и верит, что далеко от суетной земли – в духовном мире сияет свет вечной красоты, вдохновляющей всех подлинных художников. По глубокомысленному замечанию Валерия Брюсова, «независимо от всех этих трагических внутренних переживаний Блок во все периоды своего творчества оставался истинным поэтом и подлинным художником. Сменялись настроения, душа то полна была «детской веры», то казалась «опустошенной», но художественное чувство торжествовало надо всем. Как для своих юношеских мистических чаяний, так и для стихов о страсти и о гибели; как для изображения «Прекрасной Дамы», а потом «Незнакомки» и «Снежной маски», так и для объективных картин ночной жизни Петербурга или красоты итальянских городов, - Блок равно умел находить нужные ритмы и верные слова. И вместе с тем при всем разнообразии настроений, воплощенных в его стихах, Блок умел сохранить везде свой единый, особый стиль, который выделяет его из ряда других поэтов…». В письме к Андрею Белому Блок признавался, что не имеет своего философского credo, но у него были свои моральные, философские, эстетические и религиозные воззрения, тесно связанные с событиями его жизни и его душевными переживаниями – в его душе не было догматически четкой христианской веры в Бога, но были «томительные, лирические и скудные мысли» о Боге, была своя лирическая философия жизни, выраженная в стихах:

Мы рождены; вдыхаем жадно
Природы мощные дары;
Нам мнится – дышит беспощадно
Жизнь, занесенная в миры.
Что наша жизнь? Порыв нежданный?
Случайный плод ее творца?
Дитя миров благоуханных,
Обломок вышнего венца?
О, нет! Горящей жизни меру
Не нам познать и разгадать.
Она достойна лучшей веры,
На нас – Творца ее печать.
Уходят годы в бесконечность, -
Дарует новые Творец.
Всегда, везде – живая вечность, -
Одно начало и конец.

                Вся поэзия Блока – от его ранних лирических «Стихов о Прекрасной Даме» до поэмы «Двенадцать» – глубочайшим образом связана с музыкой, а почти каждое его стихотворение чарующей мелодичностью и изобилует многократными эхами, звуковыми перекличками и внутренними рифмами. В письме к Андрею Белому, Блок признавался: «Я до отчаяния ничего не понимаю в музыке, от природы лишен всякого признака музыкального слуха, так что не могу говорить о музыке, как искусстве, ни с какой стороны. Таким образом, я осужден на то, чтобы вечно поющее внутри никогда не вышло наружу и не перехватило чего бы то ни было существенного из музыки искусства». Но, несмотря на столь беспощадную самокритичность, неоспоримая музыкальность стихов Блока и ее ритмическое разнообразие свидетельствуют о том, что ему было свойственно поразительное чувство ритма. По справедливой характеристике Андрея Белого, «Александр Блок – наиболее певучий поэт, осуществляющий музыку своих ритмов и красок, словесной инструментовки непредвзято, непроизвольно: аллитерации и ассонансы других модернистов все еще сидят на внутренней пульсации как-то внешне; и – отстают, как броня; расположение, сочетание блоковских слов непроизвольно сливаются с внутренним ритмом поэзии; чисто блоковские повторения слов, игра повторений – выражение ритма Музы, ищущего в повторениях все того же во многом единства многоразличия». Профессиональный музыкант Игорь Глебов признавался, что не знает «высшего музыкального наслаждения вне самой музыки, чем слушание стихов Блока». В своих пронзительных стихах Блок категорично утверждал, что никогда не понимал священного искусства музыки, но слух его различал чей-то сокровенный голос, пробуждавшей в лирическое волненье в его задумчивой душе, внимающей несбыточным мечтам:

Я никогда не понимал
Искусства музыки священной,
А ныне слух мой различал
В ней чей-то голос сокровенный.

Я полюбил в ней ту мечту
И те души моей волненья,
Что всю былую красоту
Волной приносят из забвенья.

Под звуки прошлое встает
И близким кажется и ясным:
То для меня мечта поет,
То веет таинством прекрасным.

                Музыкальное мировосприятие, тоска по идеалу и стремление к несбыточному, тонкое чувство гармонии и ритма – вот черты, характерные для Блока как поэта-романтика музыкального типа. Если мы обратимся к названиям поэтических произведений Блока – к стихотворениям «Песня Фаины», «Голос скрипок», «Голос из хора», «Песнь Офелии», «Пляски осенние», «Пляски смерти» к циклам «Арфы и скрипки», «Кармен», «О чем поет ветер», к лирической поэме «Соловьиный сад» и к драматической поэме «Песня Судьбы», то нам сразу бросится в глаза их связь с музыкальными инструментами, с песнями и танцами. Из музыкальных инструментов в поэзии Блока чаще всего встречаются арфы и скрипки, труба, рог и свирель, выражающие две стороны бытия – гармонию и дисгармонию. По воспоминаниям М.А. Бекетовой, Блок с четырнадцати лет записывал тексты цыганских романсов. Это дало повод Юрию Тынянову утверждать, что романс стал первообразом поэзии Блока, в которой звук и слово, мелодия и строфа, музыка и лирик неразрывно взаимосвязаны. Когда Юрий Анненков как-то подметил диаметральную противоположность поэзии и музыки – «музыка совершенно интернациональна, наднациональна, общедоступна: она не нуждается даже в переводчике», в то время как поэзия – «глубоко национальна, замкнута в себе и даже не поддается переводу, непереводима», то Блок сразу возразил: «Звук скрипки тоже непереложим на звук рояля, флейты, арфы или барабана. Жермен де Сталь уже сто десять лет тому назад, говоря о переводах поэтических произведений, писала, что «музыка, сочиненная для одного инструмента, не может быть успешно исполнена на другом инструменте».  Однако, взятые вместе, все эти инструменты составляют оркестр. Непереводимые Пушкин, Байрон, Гейне, Мицкевич, Альфред де Виньи, взятые вместе, представляют собой эпоху…». В лирическом даровании Блока чувствуется нечто стихийно-музыкальное – звучность его стихов свидетельствовала о музыкальности его поэзии, а ее полифоничность позволяла поэту легко переходить от возвышенного и трагического к обычному и прозаическому. В многогранной и полифоничной поэзии Блока отразились не только цыганские романсы, но и русские народные песни и частушки (Осип Мандельштам считал, что поэма «Двенадцать» – «монументальная драматическая частушка»), итальянские серенады и канцоны, средневековые песни трубадуров – пьеса «Роза и Крест» с ее песней менестрелей и песней Гаэтана, православная Литургия – в стихотворении «Девушка пела в церковном хоре…», революционная песня-марш – в поэме «Двенадцать», мазурка – в поэме «Возмездие», симфоническая и оперная музыка. В исследовательской литературе отмечалось, что «цыганский романс и оперы Вагнера – это два полюса музыкальных предпочтений Блока», но при этом Блок превосходно знал и вникал в музыкальное творчество и идеи целого ряда композиторов – Чайковского и Мусоргского, Римского-Корсакова, Рахманинова и Скрябина. С детских лет окружение Блока было высококультурным, связанным со сферой искусства и музыкальным – зимой в ректорском доме его деда – А.Н. Бекетова – проводились «субботние вечера» с музыкой, пением и танцами, а летом в Шахматово устраивались театральные и литературно-музыкальные вечера. Общеизвестно, что происходившая из рода Бекетовых мать Блока прекрасно исполняла романсы, а его отец был талантливым пианистом, чей образ запечатлен поэтом в его поэме Возмездие» в образе своеобразного русского Байрона и выдающегося музыканта:

Лишь музыка – одна будила
Отяжелевшую мечту:
Брюзжащие смолкали речи;
Хлам превращался в красоту;
Прямились сгорбленные плечи;
С нежданной силой пел рояль,
Будя неслыханные звуки:
Проклятия страстей и скуки…

                Хотя Блок не проявил себя как музыкант – он не играл ни на одном музыкальном инструменте и не сочинял музыку, но все его сильнейшие жизненные впечатления имели музыкальный характер, а в своем дневнике и записных книжках он постоянно излагал свои мысли о музыке. По своеобразию своего лирического дарования Блок был поэтом музыкального типа – он был лирическим музыкантом по своему существу и воспринимал весь мир музыкально. По воззрению Блока все существующее музыкально: «Ритм, мировой оркестр, музыка дышит, где хочет: в страсти и в творчестве, в народном мятеже и в научном труде, в революции. Современный художник – искатель утраченного ритма и утраченной музыки». Видя в музыке духовную основу мира и перефразируя боговдохновенные строки Евангелия от Иоанна, Блок провозглашал: «В начале была музыка. Музыка есть сущность мира. Мир растет в упругих ритмах. Рост задерживается, чтобы потом «хлынуть». Таков закон всякой органической жизни на земле – и жизни человека и человечества. Волевые напоры. Рост мира есть культура. Культура есть музыкальный ритм. Вся короткая история человечества, которая сохранилась в нашей бедной памяти, есть, очевидно, смена эпох, из которых в одной – замирает, звучит заглушенно, чтобы с новым волевым напором хлынуть в другой, следующей за нею». Для Блока был характерен не только «музыкальный пафос», но целый культ музыки – священного искусства, имеющего сотериологическое значение, о чем свидетельствуют признания поэта: «Ничего, кроме музыки, не спасет». «Мы должны быть ритмичными и верными музыке, потому что великая задача сегодняшнего дня – напоить и пронизать жизнь музыкой, сделать ее ритмичной, спаянной, острой». На романтической по своему духу концепции музыки Блока отразилась как общая «панмузыкальность» его исторической эпохи» – Серебряного века, так и пифагорейское учение о «музыке сфер», идеи немецких романтиков, мысли Н.В. Гоголя, Аполлона Григорьева, А.А. Фета и русских поэтов-символистов, эстетические впечатления от музыки Вагнера, философия искусства Шопенгауэра, Ницше и Владимира Соловьева, для которых музыка – высочайшее из искусств, обладающее  наиболее мощным, проникновенным и глубоким воздействием на душу человека. Под впечатлением от идей Вагнера, Шопенгауэра и Ницше, Блок провозглашал, что музыка – самое совершенное из искусств, «она наиболее выражает и отражает замысел Зодчего мира». В поэзии Блока музыкальная стихия властвует и одолевает слово, отсюда – убежденность поэта в том, что, дойдя до своего предела, поэзия утонет  музыке. Для Блока, поэт – это прежде всего «носитель ритма», поэтому «всего опаснее – утрата этого ритма. Неустанное напряжение внутреннего слуха, прислушиванье как бы к отдаленной музыке есть непременное условие писательского бытия. Только слыша музыку отдаленного «оркестра» (который и есть «мировой оркестр» души народной), можно позволить себе легкую «игру»…  Раз ритм налицо, значит, творчество художника есть отзвук целого оркестра, то есть – отзвук души народной. Вопрос только в степени удаленности от нее или близости к ней.  Знание своего ритма – для художника самый надежный щит от всякой хулы и похвалы. У современных художников, слушающих музыку, надежда на благословение души народной робка только потому, что они бесконечно удалены от нее. Но те, кто исполнен музыкой, услышат вздох всеобщей души, если не сегодня, то завтра». В своей пушкинской речи «О назначении поэта» Блок задавался вопросом – «что такое поэт?» и отвечал, что настоящий поэт – это просто не человек, пишущий стихами, а творец мировой культуры и сын гармонии – тот, кто приводит в гармони слова и звуки. Раскрывая свою собственную эстетическую концепцию, в основе которой лежат категории «гармонии» и «хаоса», Блок пояснял, что «гармония есть согласие мировых, сил, порядок мировой жизни», вслед за античными поэтами высказывая мысль, что порядок проистекает из хаоса: «Из хаоса рождается космос, мир, учили древние. Космос – родной хаосу, как упругие волны моря –родные грудам океанских валов…  Хаос есть первобытное, стихийное безначалие; космос – устроенная гармония, культура; из хаоса рождается космос; стихия таит в себе семена культуры; из безначалия создается гармония». По воззрению Блока, сущность бытия – это темный хаос, воспетый в стихах Тютчева, поэтому – порядок мира тревожен, а наша жизнь – драматична, поэт же – «сын гармонии; и ему дана какая-то роль в мировой культуре. Три дела возложены на него: во-первых – освободить звуки из родной безначальной стихии, в которой они пребывают; во-вторых – привести эти звуки в гармонию, дать им форму; в-третьих – внести эту гармонию во внешний мир. Похищенные у стихии и приведенные в гармонию звуки, внесенные в мир, сами начинают творить свое дело. «Слова поэта суть уже его дела»…   Нельзя сопротивляться могуществу гармонии, внесенной в мир поэтом; борьба с нею превышает и личные и соединенные человеческие силы, «Когда бы все так чувствовали силу гармонии!» – томится одинокий Сальери. Но ее чувствуют все, только смертные - иначе, чем бог – Моцарт. От знака, которым поэзия отмечает на лету, от имени, которое она дает, когда это нужно, - никто не может уклониться, так же как от смерти…». Величайшая трагедия поэта, ввергающая его в неисцелимую тоску и печаль, – изменить своему предназначению – не внимать Божественным глаголам и повторять их людям:

Сомненья нет: мои печали,
Моя тоска о прошлых днях
Душе покой глубокий дали,
Отняв крыла широкий взмах.
Моим страстям, моим забвеньям,
Быть может, близится конец,
Но буду вечно с упоеньем
Ловить счастливых дней венец.
Влачась по пажитям и долам,
Не в силах смятых крыл поднять,
Внимать Божественным глаголам,
Глаголы Бога повторять.
И, может быть, придет мгновенье,
Когда крыла широкий взмах
Вернет былое вдохновенье –
Мою тоску о прошлых днях.

                Верный пушкинским заветам жизнетворчества, Блок  возвещает, что первое дело поэта – бросить «заботы суетного света», чтобы за внешними явлениями воспринять духовную глубину жизни – выйти из ряда «детей ничтожных мира», «собрать все силы и приобщиться к «родимому хаосу», к безначальной стихии, катящей звуковые волны. Таинственное дело совершилось: покров снят, глубина открыта, звук принят в душу». Второе дело поэта – заключить звук в осязательную форму слова: «звуки и слова должны образовать единую гармонию. Это – область мастерства. Мастерство требует вдохновения так же, как приобщение к родимому хаосу…». Третье дело поэта – нести в мир принятые в душу и приведенные в гармонию звуки, но здесь возникает столкновение вдохновенного поэта и черни, погруженной «в заботы суетного света»: «Чернь требует от поэта служения тому же, чему служит она: служения внешнему миру; она требует от него пользы», в то время как миссия поэта несоизмерима с порядком внешнего мира – она имеет общекультурное и историческое значение и «никакая цензура в мире не может помешать этому основному делу поэзии». Храня священные заветы русской поэзии и с грозным словом обращаясь к черни – окаянной гонительнице всех мудрецов и поэтов, Блок восклицал:

О, как смеялись вы над нами,
Как ненавидели вы нас
За то, что тихими стихами
Мы громко обличили вас!
Но мы – все те же. Мы, поэты,
За вас, о вас тоскуем вновь,
Храня священную любовь,
Твердя старинные обеты...
И так же прост наш тихий храм,
Мы на стенах читаем сроки...
Так смейтесь, и не верьте нам,
И не читайте наши строки
О том, что под землей струи
Поют, о том, что бродят светы...
Но помни Тютчева заветы:
Молчи, скрывайся и таи
И чувства и мечты свои…

                Мироощущение Блока было трагическим – как поэт-романтик он верил в высшую миссию искусства, а как трагический реалист – осознавал, что немногие души откликнуться на слово поэта – зачастую ему суждено быть одиноким и непонятым страдальцем, лишним человеком и осмеянным пророком:

Поэт, тебе ли покарать
Пороки мира вековые?
Один – ты осужден страдать,
Тебя осмеивать – другие!

                Глубоко познав жизнь, Пушкин говорил: «На свете счастья нет, а есть покой и воля». По воззрению Блока, покой и воля – необходимы поэту для освобождения гармонии. Каждому подлинному поэту нужен творческий покой и творческая воля – та «тайная свобода» духа, без которой «поэт умирает, потому что дышать ему уже нечем; жизнь потеряла смысл…. Пускай же остерегутся те чиновники, которые собираются направлять поэзию по каким-то собственным руслам, посягая на ее тайную свободу и препятствуя ей выполнять ее таинственное назначение. Мы умираем, а искусство остается. Его конечные цели нам неизвестны и не могут быть известны. Оно единосущно и нераздельно». Высшее назначение – быть пророком, возвещающим миру слово Божие – дающим незыблемый завет и пробуждающим в людях добрые чувства и светлые мысли о вечном и идеальном. В стихотворении «Гамаюн, птица вещая» Блок нашел символ поэта с его пророческими вещаниями:

На гладях бесконечных вод,
Закатом в пурпур облеченных,
Она вещает и поет,
Не в силах крыл поднять смятенных.
Вещает иго злых татар,
Вещает казней ряд кровавых,
И трус, и голод, и пожар,
Злодеев силу, гибель правых...
Предвечным ужасом объят,
Прекрасный лик горит любовью,
Но вещей правдою звучат
Уста, запекшиеся кровью!..

                Когда я думаю о Блоке и его пророческих стихах, то мне представляется, что он сам, образно говоря, был своего рода вещей птицей – Гамаюном Серебряного века, предрекающим России «иго злых татар» – власть большевиков, «казней ряд кровавых» – революционные потрясения и ужасы гражданской войны. С присущей самокритичностью Блок пророчески предсказывал, что не исполнит в жизни высшее назначение поэта – быть пророком в своем отечестве, но он верил, что блажен поэт, проникнутый добром и ведущий народ к свету Истины – в «пылающий рассвет»:

Я – человек и мало Богу равен.
В моих стихах ты мощи не найдешь.
Напев их слаб и жизненно бесславен,
Ты новых мыслей в них не обретешь.

Их не согрел ни гений, ни искусство,
Они туманной, долгой чередой
Ведут меня без мысли и без чувства
К земной могиле, бедной и пустой.

О, если б мог я силой гениальной
Прозреть века, приблизить их к добру!
Я не дал миру мысли идеальной,
Ни чувства доброго покорному перу...

Блажен поэт, добром проникновенный,
Что миру дал незыблемый завет
И мощью вечной, мощью дерзновенной
Увел толпы в пылающий рассвет!

                Александр Блок – эпохальный поэт, выразивший в своем творчестве все падения и взлеты, сам дух Серебряного века, а по своему поэтическому дарованию сравнимый с Пушкиным и Лермонтовым; он – романтик по духу и прежде всего лирический поэт и певец Прекрасной Дамы, мечтавший найти земное воплощение всем великим истинам и вечным идеалам, умеющий различать вечное во временном, сокровенное в зримом, мучимый тоской о несбыточном и недостижимом, чуткий к ходу мировой истории – «к музыке мирового оркестра», с тревогой вглядывавшийся в будущее и пророчествовавший о крушении России, о мировых войнах и революционных бурях. Литературная известность пришла к Александру Блоку с выходом в свет его книги «Стихи о Прекрасной Даме», а сам он стал восприниматься как преемник и поэт-наследник Владимира Соловьева – пророка Вечной Женственности. Юношеские стихотворения Блока с заглавием «Ante Lucem» («Перед рассветом») – ознаменовали переход к новой эпохе в жизни поэта, они полны предрассветного томления и жажды таинственной встречи с той, которую он назовет «Закатной Таинственной Девой» и от которой будет жаждать спасения:

Ищу спасенья.
Мои огни горят на высях гор –
Всю область ночи озарили.
Но ярче всех – во мне духовный взор
И Ты вдали... Но Ты ли?
Ищу спасенья.

Торжественно звучит на небе звездный хор.
Меня клянут людские поколенья.
Я для Тебя в горах зажег костер,
Но Ты – виденье.
Ищу спасенья.

Устал звучать, смолкает звездный хор.
Уходит ночь. Бежит сомненье.
Там сходишь Ты с далеких светлых гор.
Я ждал Тебя Я дух к Тебе простер.
В Тебе – спасенье!

                Как верно подметил Константин Мочульский, «Ты с большой буквы, молитвенный тон, торжественная оркестровка, взволнованный ритм – на землю сходит Она» – Дева Радужных ворот, явление которой рассматривается мистически настроенным поэтом как лучезарное видение – заря новой жизни. В стихах о Прекрасной Даме раздается интонация торжественного самоутверждения Блока как поэта с пророческой миссией на земле: «Мне в сердце вонзили красноватый угль пророка!» «И вот – Она, и к Ней – моя Осанна – венец трудов – превыше всех наград». Блок предстает как рыцарь с культом Прекрасной Дамы, он – поэт «с глубокою верою в Бога», для него «и темная церковь светла». Для Блока поэзия есть священнодействие, а поэт – сродни иерею, свершающему требу: «я небу Твой голос передам! Как иерей, свершу я требу за Твой огонь звездам». В своей «Автобиографии» Блок признавался: «Первым вдохновителем моим, имевшим огромную власть надо мной, был Жуковский. Через него впервые узнал я дух истинной романтики. С раннего детства я помню постоянно наплывавшие на меня лирические волны, тогда еще еле связанные с чьим-либо именем». Это признание Блока – ключ к романтическим идеалам его души и эстетическим симпатиями поэта. Само название книги – «Стихи о Прекрасной Даме» –  отсылает нас как к Средневековью с его трубадурами, рыцарством и культом Прекрасной Дамы, так и к романтизму, поэтому нет ничего удивительного в том, что Юлий Айхенвальд говорил, что Блок «воздвигает в своей душе какую-то готику». Находя в лице Блока поэта-мечтателя и определяя его стихи как «поэзию сонного сознания», Максимилиан Волошин писал: «В таком состоянии духа живут созерцатели, охваченные религиозной мечтой; так чувствовали себя испанские мистики XVII века, отдавшиеся культу Девы Марии, и средневековые трубадуры, посвятившие себя служению Прекрасной Даме.  Поэзия Блока и есть служение Вечной Женственности, кумир Прекрасной Дамы». В своей время Николай Бердяев сетовал на то, что в русской жизни и в русской литературе мало рыцарства, но личность Блока  свидетельствует, что и в русской поэзии нашлось место мечтам о рыцарстве и Прекрасной Даме. В своем отзыве на «Стихи о Прекрасной Даме» Вячеслав Иванов с присущей ему туманной и высокопарной манерой писал: «что ни стихотворение – из тех, где отсветился лик Прекрасной Дамы – то мелодический вздох, полузабытая песня за холмом зеленым, - в сладостной муке прислушивается к ней сердце, сжимаясь родною тоской. «Безжеланная», тающая в светлых тонах поэзия, подобная истончившемуся восковому лицу над парчой погребальной, - горящая, как восковая свеча, загадочная, как вещий узор ярого воску в чаше с чистою водой... Красочные пятна и заревые мерцания – словно лихорадочный румянец на восковом лике...». «Стихи о Прекрасной Даме» – это лирическая поэзия оригинального стиля и необыкновенной музыкальности, отличающаяся взволнованным ритмом, льющаяся из восторженной души Блока, грезящего о иных мирах и жаждущего ослепительного света – явления Вечной Женственности:

Вхожу я в темные храмы,
Совершаю бедный обряд.
Там жду я Прекрасной Дамы
В мерцаньи красных лампад.

В тени у высокой колонны
Дрожу от скрипа дверей.
А в лицо мне глядит, озаренный,
Только образ, лишь сон о Ней.

О, я привык к этим ризам
Величавой Вечной Жены!
Высоко бегут по карнизам
Улыбки, сказки и сны.

О, Святая, как ласковы свечи,
Как отрадны Твои черты!
Мне не слышны ни вздохи, ни речи,
Но я верю: Милая – Ты.

                По откровенному признанию Блока, соловьевская София – душа мира – была ближе ему, чем евангельский образ Христа Богочеловека, что отразилось на его миросозерцании и на поэзии. Не случайно Бердяев указывал на то, что для русских поэтов-символистов София подменила Христа: «Андрей Белый и Александр Блок не христиане, они только софиане… Романтическое, мечтательное софианство Александра Блока не открыло ему пути к восприятию образа и лика Христа». Рассматривая явление Софии на Земле в виде «Прекрасной Дамы», архимандрит Рафаил Карелин писал, что поэт встречается с ней в каком-то безлюдном храме: «там тишина и полумрак, там одиночество и ожидание, но, самое главное – в этом храме нет Бога; там все напоминает не о Боге, а о Софии, там все, по словам Блока, «только образ, лишь сон о Ней». И вот этот храм оказывается языческим капищем, воздвигнутым в честь Вечной Женственности…». Но я бы сказал несколько иначе: Когда читаешь стихотворение Блока «Вхожу я в темные храмы» с его молитвенным томлением и декадентской романтикой, то сразу представляешь темный сумрак готических храмов,  а  в самом поэте узнаешь наследника средневековых трубадуров и немецких романтиков, воспевающего свою Несравненную Даму и обращающегося к ней о словами:

Ты горишь над высокой горою,
Недоступна в Своем терему.
Я примчуся вечерней порою,
В упоеньи мечту обниму.

Ты, заслышав меня издалека,
Свой костер разведешь ввечеру,
Стану, верный велениям Рока,
Постигать огневую игру.

И когда среди мрака снопами
Искры станут кружиться в дыму,
Я умчусь с огневыми кругами
И настигну Тебя в терему.

                В стихах о Прекрасной Даме возвещалось о томлении и ожидании встречи, о непонятной тревоге, захватывающей сердце поэта, и о восторге любви:

Будет день, словно миг веселья.
Мы забудем все имена.
Ты сама придешь в мою келью
И разбудишь меня от сна.

По лицу, объятому дрожью,
Угадаешь думы мои.
Но все прежнее станет ложью,
Чуть займутся Лучи Твои.

Как тогда, с безгласной улыбкой
Ты прочтешь на моем челе
О любви неверной и зыбкой,
О любви, что цвела на земле.

Но тогда – величавей и краше,
Без сомнений и дум приму.
И до дна исчерпаю чашу,
Сопричастный Дню Твоему.

                Культу рыцарства и любовь к Прекрасной Даме – это основная тема поэзии Александра Блока от первых его стихотворений и вплоть до драмы «Роза и Крест». Подчеркивая, что судьба поэта – быть влюбленным и томиться о встрече с вечной Незнакомкой – «Владычицей вселенной, красоты неизреченной», Иванов-Разумник писал, что «Александр Блок – это Дон Жуан русской поэзии, а его любовь к Прекрасной Даме распыляется на десятки лучей романтической влюбленности – в этой вечной влюбленности и в бессилии найти единую любовь – вся трагедия поэзии Александра Блока, бессильного выйти за пределы своей ограды». Для того, чтобы написать драму «Роза и Крест» Блок внимательно изучал рыцарские романы, поэзию трубадуров, движение альбигойцев и средневековую символику, а название его произведения отсылает нас к эмблеме розенкрейцеров – Роза на Кресте. Смыслообразующей осью драмы «Роза и Крест» является песня Гаэтана, пропетая в замке в Лангедоке странствующим менестрелем и погрузившая в меланхоличную тоску и романтическое томление духа прекрасную даму Изору – жену владельца замка, графа Арчимбаута. Главный герой драмы – рыцарь Бертран из Тулузы, отправляющийся в странствие на север по просьбе Изоры, чтобы разыскать рыцаря-сочинителя песни, тронувшей самые сокровенные струны ее сердца. По складу своей личности Бертран – предтеча Дон Кихота – внешне нескладный и смешной, а внутри – цельный и благородный, его отличительная черта – верность Изоре – «даме сердца»: «Клянусь, что живым не вернусь, если Рыцаря я не найду!.. вечной верностью Даме клянусь!» .В своих странствиях Бертран встречает рыцаря Гаэтана – загадочного сочинителя песни, воспитанного «в туманном плену» Феей, напророчившей ему: «Быть может, тронешь ты сердце девы земной, но никем не тронется сердце твое… Оно – во власти моей… Странником в мире ты будешь! В этом – твое назначенье, Радость-Страданье твое!». История путешествия Бертрана на север – в туманную Бретань – в поисках Гаэтена, является розенкрейцеровской мистерией, а ключевая символическая сцена и кульминация сюжета драмы – смерть самоотверженного и верного рыцаря из Тулузы, высшая точка его жизненного пути – раненный в битве, он умирает под окном своей Прекрасной Дамы – Изоры. С восторгом прочтя «Розу и Крест», русский писатель Борис Зайцев говорил, что это –  «одно из самых тонких и возвышенных своих произведений, с удивительною песнью Гаэтана. Пьеса – в очень разреженном воздухе. Печаль ее неразрешима». Драма «Роза и Крест» проникнута мистическими настроениями и романическими грезами. Не случайно Георгий Чулков считал, что драма «Роза и Крест – «это одна из немногих попыток Блока выйти из магического круга иронии и отрицания. В жертве Бертрана поэт мечтал найти, наконец, оправдание и смысл нашей жизни». Любовь есть оправдание и смысл жизни, но стремление «любить на небе» в финале драмы оказывается «изменой на земле»: Изора изменяет своему законному мужу – графу Арчимбауту – с самолюбивым, но красивым пажом Алисканом, забыв о загадочном певце Гаэтене и оплакав верного рыцаря Бертрана парой скупых слезинок и мимоходом оброненной фразой: «Мне жаль его. Он был все-таки верным слугой». Если в певце Гаэтане «мерцает образ духовного учителя Блока» – религиозного философа и поэта Владимира Соловьева, а в Фее – соловьевской Софии, то в рыцаре Бертране угадываются черты самого поэта, драма его жизни и заветное романтическое убеждение, что «сердца закон непреложный – Радость-Страданье одно…». По складу своей души Александр Блок был не только подлинным поэтом-символистом, но и подлинным поэтом-романтиком, поясняющим, что романтизм – это не только литературное течение с преобладанием чувства и воображения над разумом, ярко выраженным индивидуализмом и проникновенной лирикой, но и духовное явление, связанное с христианской религией, со средневековым рыцарством и культом Прекрасной Дамы; это – стремление ко всей полноте жизни и культ гениальности, провозглашение любви и свободы как высших ценностей; это – дух, взрывающий всякие формы и жаждущий несбыточного и небывалого, устремленный к запредельному и непостижимому; это – «условное обозначение шестого чувства» – связи с иными мирами, с Богом и душой мира, а сами романтики – от Новалиса и Байрона до Жуковского, Лермонтова и Тютчева –  умели отличить разум от рассудка, у них – «чувство преобладает над рассудком, но не над разумом». Как подлинный поэт-романтик, Блок вслед за Пушкиным, Лермонтовым, Тютчевым и Ибсеном убежден, что все самые сильные духом люди – одиноки на земле, таков – трагический жребий гениев, возвышающихся над всем обыденным, зажигающих огни и разрывающих завесу мрака, равнодушных к крикам толпы, ее гневным проклятиям и иступленным восхвалениям:

Когда толпа вокруг кумирам рукоплещет,
Свергает одного, другого создает,
И для меня, слепого, где-то блещет
Святой огонь и младости восход!
К нему стремлюсь болезненной душою,
Стремлюсь и рвусь, насколько хватит сил.
Но, видно, я тяжелою тоскою
Корабль надежды потопил!
Затянут в бездну гибели сердечной,
Я – равнодушный серый нелюдим...
Толпа кричит – я хладен бесконечно,
Толпа зовет – я нем и недвижим.

                Обращаясь к каждому истинному поэту с напутствующей речью, Блок советует не доверять суетной толпе, привыкшей вламываться в святые чертоги муз и попирать священный жертвенник искусства:

Не доверяй своих дорог
Толпе ласкателей несметной:
Они сломают твой чертог,
Погасят жертвенник заветный.

Все, духом сильные, - они
Толпы нестройной убегают,
Одни на холлах жгут огни,
Завесы мрака размыкают.

                По заветному убеждению Александра Блока, музыка стиха – знаменует гармонию культуры и жизни, а музыкальный стих есть возвышенное знамя романтизма, которое надо держать крепко и высоко во все времена. В своем дневнике Блок писал: «Всякое стихотворение – покрывало, растянутое на остриях нескольких слов. Эти слова светятся, как звезды. Из-за них существует стихотворение. Тем оно темнее, чем отдаленнее эти слова от текста. В самом темном стихотворении не блещут эти отдельные слова, оно питается не ими, а темной музыкой пропитано и пресыщено. Хорошо писать и звездные и беззвездные стихи, где только могут вспыхнуть звезды или можно их самому зажечь». Это романтическое воззрение поэта о «звездных стихах» нашло отражение в его творчестве  – поэзию Блока можно сравнить с темным небом лунной ночи, затянутым сизыми туманами, сквозь которые, как звезды, сверкают его стихи – всегда мелодичные и завораживающе музыкальные, зачастую – печально-задумчивые и тоскливые, а иной раз – жизнеутверждающие:

Весна несла свои дары,
Душа просилась на свободу,
Под зеленевшие шатры,
Разбив оковы, мчались воды.
Тогда свободный от сует,
Вдали от бездны зла земного,
Больной, изнеженный поэт
Услышал ласковое слово.
И долго в муках естества
Поэт хранил воспоминанье
О райских звуках божества,
Его призвавшего к молчанью.
И гордо песни льются вновь,
Полны неведомых созвучий,
И новый бог его - Любовь -
Ему дарует стих могучий.
Но тайна вечно почиет
На звуках песни и сонета
И сила новая живет
В твореньях юного поэта.

                Как истинный романтик по духу, Александр Блок говорил: «Только влюбленный имеет право на звание человека». Влюбленная душа переживает тревожную и загадочную пору – «перед рассветом», она живет на пороге двойного бытия. Сюжет «Стихов о Прекрасной Даме» – это сюжет томящего ожидания и волнующей встречи с возлюбленной, с мотивами радостных встреч, печальных разлук, сожалений о хрупкости красоты в земном мире и невыразимости любви, а сам Блок предстает как продолжатель и обновитель традиций классической русской лирики. Литературный критик и публицист Александр Гизетти верно отмечал, что «Блок по-новому заговорил о любви, о личном чувстве, столь загнанном, «разоблаченном», опошленном и разумно иссушенном в прежней русской жизни и литературе. Образы средневекового рыцарства, культа дамы и Мадонны, глубокое влияние мистической эротики Владимира Соловьева и многое другое ярко заметное в стихах о «Прекрасной Даме», - все это лишь удачно найденная, «оживленная» форма – оболочка основной темы, затронувшей даже тех, кому и рыцарство, и Соловьев совершенно чужды, - тема о «единой на всю жизнь» любви к женщине, чувстве, сложно сплетенном с любовью к природе, родине, к идеалам. Блок говорит, что доныне есть и живет такая единая истинная любовь и только пока она есть, -  чиста и достойна жизнь. Эта любовь поднимает человека, она впервые открывает ему, юному, глаза на жизнь и на смерть, она таит в себе величайшие возможности духа, заставляет человека по-иному, по-новому почувствовать весь мир, всю жизнь». Стихи о Прекрасной Даме написаны в пору «мистического романа» и влюбленности Блока в его невесту – Л.Д. Менделееву, в лице которой поэт видел нечто неземное – Офелию своих грез, воплощение Вечной Женственности, души мира, апокалиптической Жены, облаченной в солнце, и Лучезарной Девы радужных ворот. Образ Прекрасной Дамы у Блока – туманный и загадочный, в нем трудно увидеть и уловить черты реального человека – и  нет ничего удивительного, что сама Л.Д. Менделеева в его лирических стихах не увидела себя. Образ Прекрасной Дамы у Блока – это «мутный лик», загадочный, манящий и до конца неясный самому поэту,  а книга посвященных ей стихов – проникнута тоской, надеждой и тревогой:

Предчувствую Тебя. Года проходят мимо -
Все в облике одном предчувствую Тебя.
Весь горизонт в огне – и ясен нестерпимо,
И молча жду, - тоскуя и любя.

Весь горизонт в огне, и близко появленье,
Но страшно мне: изменишь облик Ты,
И дерзкое возбудишь подозренье,
Сменив в конце привычные черты.

О, как паду – и горестно, и низко,
Не одолев смертельные мечты!
Как ясен горизонт! И лучезарность близко.
Но страшно мне: изменишь облик Ты.

                Как тонко подметил Валерий Брюсов, «в своих стихах Блок изображает себя то «стражником во храме», «хранящим огонь лампад», то одним из верных рабов, сторожащих у входа в терем Царицы, то – «совершающим в темном храме бедный обряд» в ожидании «Прекрасной Дамы», то пажом, который несет за Ней покрывало... Вся книга проникнута пафосом ожидания, бессчетное число раз повторяются слова «я жду», «мы ждем», «он ждет»…  Неизменно погруженный в свои мечты, автор стихов о «Прекрасной Даме» чуждается жизни. Он упорно повторяет, что жизнь его «мучит», что земля для него «пустынна». Он себя чувствует в некоей всемирной «старинной келье», в «монастыре» или на каком-то таинственном «царственном пути», где впереди перед ним идет «огнистый столп». Свои мечты поэт определяет как «сны раздумий небывалых», как «священный сон», и его заветные мольбы сводятся к одному: да исчезнет «мысль о теле», «воскресни дух, а плоть усни». Пренебрежение к «телу», к земле, жажда неземного, «бесплотного» одушевляют большинство стихотворений… В стихах о «Прекрасной Даме» как бы совсем нет ничего реального, - все чувства, все переживания перенесены в какой-то идеальный мир. Всему, что совершалось в жизни, поэт в стихах придает смысл иносказания… Надо освоиться с этим языком иносказаний, чтобы верно понимать смысл стихов о «Прекрасной Даме», и только тогда станет вполне ясна прелесть хотя бы такого стихотворения:

Я, отрок, зажигаю свечи,
Огонь кадильный берегу.
Она без мысли и без речи
На том смеется берегу.
Люблю вечернее моленье
У белой церкви над рекой,
Передзакатное селенье
И сумрак мутно-голубой.
Покорный ласковому взгляду,
Любуюсь тайной красоты,
И за церковную ограду
Бросаю белые цветы.
Падет туманная завеса,
Жених сойдет из алтаря,
И от вершин зубчатых леса
Забрезжит брачная заря.

                Только в последних стихотворениях книги образы становятся более конкретными, более жизненными, выступают из-за ликов ангелов облики живых людей, из-за куполов таинственных храмов - стены простых домов и даже фабрики». В романтических стихах о Прекрасной Даме Блок не только говорил, что «небесное умом не измеримо», томясь о встрече с Лучезарной Женой, но и с тревогой признавался, что ему страшно – он предчувствовал причудливо изменчивый облик своей Музы, а в его стихах уже звучали мотивы, идеи и образы, предвосхищающие «Незнакомку», «Песню судьбы» и «Снежную маску» – «златокудрый Ангел дня в ночную фею превратится», «будут страшны, будут несказанны неземные маски лиц», более того – поэт восклицает:

Мне страшно с Тобой встречаться.
Страшнее Тебя не встречать.
Я стал всему удивляться,
На всем уловил печать.

По улице ходят тени,
Не пойму – живут, или спят...
Прильнув к церковной ступени,
Боюсь оглянуться назад.

Кладут мне на плечи руки,
Но я не помню имен.
В ушах раздаются звуки
Недавних больших похорон.

А хмурое небо низко –
Покрыло и самый храм.
Я знаю – Ты здесь Ты близко.
Тебя здесь нет. Ты – там.

                В поэзии Блока Прекрасная Дама – олицетворение всего прекрасного в мире, встреча с ней сулит поэту вдохновение и новую жизнь, но ее образ – туманен, смутен и расплывчат, а явление и исчезновение – внезапны: то она сходит с небес на землю и становится близкой, то внезапно улетает в небесные дали, а душа поэта остается томиться в здешнем мире. По убеждению Блока счастье на земле недостижимо, а земное и небесное – невозможно соединить: «В телесной и практической жизни нет ничего подлинного и достойного; все подлинное и достойное пребывает в своей чистой идеальности, за пределами этого нашего мира». Александр Блок – поэт-символист, а символ – это связь между двумя мирами – мост между небесным и земным. Но как романтик с трагическим мироощущением он утверждал, что незыблемого моста между двумя мирами нет, а человек, хоть и причастен духовному и материальному бытию, но не является связующим звеном между небом и землей, между материальным и идеальным. Все, что остается поэту – ждать и томиться на земле, ожидая час, когда Муза грянет с небес и ее избранник узрит лучезарное видение – изумляющее и одаряющее вдохновением, но не дарующее счастье, которое так и остается несбыточной мечтой. При вдумчивом чтении «Стихов о Прекрасной Даме» можно было предугадать дальнейший и полный шекспировского драматизма жизнетворческий путь Блока и его горькое разочарование в «мистических зорях», дошедшее до развенчания культа Вечной Женственности. По оценке Юлия Айхенвальда, для своей Прекрасной Дамы Блок оказался «рыцарь только на час», в чем «заключается основной надлом его поэзии – в этой невыдержанности его идеализма». Как пушкинский «рыцарь бедный», Блок увидел видение, непостижное уму, но увидел его в туманном пространстве сомнамбулического сна. В образе блоковской Прекрасной Дамы изначально было нечто завораживающее и лукаво-манящее, неясное и загадочное, а изменчивость ее образа страшила поэта даже в самые возвышенные минуты его поэтических молитвословий. Настал роковой час – «конец преданьям и туманам»: Блок ощутил, что Прекрасная Дама отошла от него навеки – обреченный «любить ее на небе и изменить ей на земле», поэт распрощался с идеальным образом Прекрасной Дамы, которая заменила ему Бога и которой он возносил мольбу: «Да святится Имя твое!». Страшная горечь разочарования в романтических идеалах, острое осознание их несбыточности и невоплотимости, мучительно пережитая драма разуверения и вторжение явно демонических сил в поэзию Блока ощущается в цикле его стихов «Пузыри земли» – в образе «болотных чертенят», влекущих человека от Бога в губительную «вечность болот», соблазняющих его душу прелестью суетного и преходящего, эстетикой низменного и пошлого. Если немецкий романтик и магический идеалист Новалис  в своем романе «Генрих фон Офтердинген» рассказывал, как поэт искал «голубой цветок» – символ небывалого и чудесного, знаменующий мистическую связь человека с Богом и душой мира, то русский поэт-символист и декадент Александр Блок в поэме «Ночная Фиалка» описывает в стихах свой сон, в центре которого – образ королевы болотных земель, имеющей бездонные синие очи Незнакомки и ярко выраженные демонические черты, связанные как с болотными чертенятами, так и с лиловыми мирами Врубеля. В поэтическом мире Блока «Ночная Фиалка» – это символическое имя его Музы и «лиловый цветок» – символом туманных снов, смутных грез и страшных искушений:

…И сижу на болоте.
Над болотом цветет,
Не старея, не зная измены,
Мой лиловый цветок,
Что зову я – Ночною Фиалкой.

За болотом остался мой город,
Тот же вечер и та же заря.
И, наверное, друг мой, шатаясь,
Не однажды домой приходил
И ругался, меня проклиная,
И мертвецким сном засыпал.
Но столетья прошли,
И продумал я думу столетий.
Я у самого края земли,
Одинокий и мудрый, как дети.
Так же тих догорающий свод,
Тот же мир меня тягостный встретил.
Но Ночная Фиалка цветет,
И лиловый цветок ее светел.
И в зеленой ласкающей мгле
Слышу волн круговое движенье,
И больших кораблей приближенье,
Будто вести о новой земле.
Так заветная прялка прядет
Сон живой и мгновенный,
Что нечаянно Радость придет
И пребудет она совершенной.
И Ночная Фиалка цветет.

                Как глубокомысленно подметил Н.А. Бердяев, «трагическая судьба Александра Блока –  очень значительная и знаменательная судьба. В ней совершилась трагическая гибель ложной софианской романтики, изобличалось ее внутреннее бессилие. «Прекрасная Дама» не реальна, не онтологична у Блока. К бытийственной Софии тут нет даже отдаленного касания. Все погружено в мутную и двоящуюся атмосферу. И нет духовного сопротивления этой мути и двоению. «Балаганчик», очень замечательная вещь Блока, есть гибель «Прекрасной Дамы». Изобличается нереальность, неподлинность, неонтологичность всего». В ядовитой лирическая драме «Балаганчик» Прекрасная Дама – Коломбина – оказывается для бедного и печального поэта-мечтателя Пьеро лишь «картонной невестой», тем самым его жизнь и страдания обращается в фарс и трагикомедию:

Упала она, из картона была,
А я над ней смеяться пришел.
Она лежала ничком и бела.
Ах, наша пляска была весела!
А встать она уж никак не могла:
Она картонной невестой была.
И вот, стою я, бледен лицом,
Но вам надо мной смеяться грешно.
Что делать? Она упала ничком...
Мне очень грустно. А вам смешно?

                Видения мистических зорь и нечаянная радость встреч с Прекрасной Дамой окончились срывом и драмой разуверения, а молитвенные воздыхания и романтические признания сменились скорбным чувством оставленности – «мы – одни», «мы – забытые», горькой иронией и роковой догадкой поэта о том, что лучезарный образ Властительницы мира – это лишь «снежная маска», за которой скрывалась темноликая Муза, убеждающая в страшной мысли, что «путь открыт наверно к Раю всем, кто идет путями зла», заставляющая душу «ржаветь», насмехающаяся над поэтом и повергающая его в пучину безысходного отчаяния:

Нет исхода из вьюг,
И погибнуть мне весело.
Завела в очарованный круг,
Серебром своих вьюг занавесила...

Тихо смотрит в меня,
Темноокая.

И, колеблемый вьюгами Рока,
Я взвиваюсь, звеня,
Пропадаю в метелях...

И на снежных постелях
Спят цари и герои
Минувшего дня
В среброснежном покое –
О, Твои, Незнакомая, снежные жертвы!

И приветно глядит на меня:
«Восстань из мертвых!»

                Если мы вдумчиво вчитаемся в стихи Александра Блока, то увидим, что в них открывается его собственный мистический опыт со всеми романтическими грезами и роковыми соблазнами – видениями дерзкого темноликого Ангела и загадочной темноокой Незнакомки, заведшей очарованного поэта в бурю серебристых вьюг и метелей, откуда нет исхода. Обращая внимание на тот факт, что многие думают будто в стихах о Прекрасной Даме поэт выразил свое заветное и светлое убеждение – мистическую веру «в Солнце Завета», Георгий Чулков признавался, что с годами он все больше сомневался в источнике очарований Блока и на примере его лирических стихов убеждался, что «есть такая «тайная прелесть» которая ужаснее иногда явного безобразия». Расставаясь с мерцающим силуэтом Владычицы вселенной, Блок прозревал в ее образе нечто туманное и до конца не определенное, а «идеальный мир стихов о Прекрасной Даме» с романтическими чаяниями и поэтическими молитвами сменился появлением «стихийных роковых героинь», являющихся воображению грезящего поэту – то как упавшая с неба голубая звезда, то под таинственной снежной маской, то, как грешная скиталица и посетительница ресторанов:

По вечерам над ресторанами
Горячий воздух дик и глух,
И правит окриками пьяными
Весенний и тлетворный дух.

Вдали, над пылью переулочной,
Над скукой загородных дач,
Чуть золотится крендель булочной,
И раздается детский плач.

И каждый вечер, за шлагбаумами,
Заламывая котелки,
Среди канав гуляют с дамами
Испытанные остряки.

Над озером скрипят уключины,
И раздается женский визг,
А в небе, ко всему приученный,
Бессмысленно кривится диск.

И каждый вечер друг единственный
В моем стакане отражен
И влагой терпкой и таинственной,
Как я, смирен и оглушен.

А рядом у соседних столиков
Лакеи сонные торчат,
И пьяницы с глазами кроликов
«In vino veritas!»  кричат.

И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.

И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна,
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.

И веют древними поверьями
Ее упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.

И странной близостью закованный,
Смотрю за темную вуаль,
И вижу берег очарованный
И очарованную даль.

Глухие тайны мне поручены,
Мне чье-то солнце вручено,
И все души моей излучины
Пронзило терпкое вино.

И перья страуса склоненные
В моем качаются мозгу,
И очи синие бездонные
Цветут на дальнем берегу.

В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне!
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.

                Приземленный фон, на котором разворачивается сюжет стихотворения «Незнакомка» – вечерний ресторан, где «горячий воздух дик и глух», где звучат пьяные крики и властвует «тлетворный дух» разврата, гуляют со своими  пошлыми дамами «испытанные остряки», царит дикий разгул и бессмысленное веселье. Вершина бессмыслицы – участие поэта во всеобщем помрачении и его присутствие в ресторане с пошлыми прожигателями жизни. «И каждый вечер – в час назначенный» поэт видит Незнакомку в шляпе с траурными перьями, идущую меж пьяными «всегда без спутников, одна, дыша духами и туманами, она садится у окна. И веют древними поверьями ее упругие шелка». Находясь среди бессмысленности пошлого прожигания жизни, поэт зачарованно вглядывается в Незнакомку и ее «синие, бездонные очи». Но финал стихотворения драматичен – несмотря на осознание высокого предназначения миссии поэта – «глухие тайны мне поручены», «мне чье-то солнце вручено», «в моей душе лежит сокровище, и ключ поручен только мне», Блок с какой-то горькой усмешкой и трагической иронией соглашается с низкой моралью падшего мира со всей его вопиющей пошлостью: «Ты право, пьяное чудовище! Я знаю: истина в вине». Все очарование блоковской Незнакомки – в ее трепетных мелодиях, ритмичных рефренах, интонациях-вздохах, но за всей музыкальной палитрой стихотворения таится жизненная драма Блока и падение рыцаря Прекрасной Дамы. В стихотворении «Незнакомка» Блок создал целую поэму, где мистические грезы причудливо переплетаются с бытовой реальностью во всем ее неприглядном прозаизме. Со стихотворением Блока «Незнакомка» тесно связана одноименная лирическая драма поэта, где Незнакомка – это яркая голубая звезда, упавшая с неба и превратившаяся в прекрасную женщину, которую уводит пошлый господин в котелке. Драму падения небесной девы-звезды описывает звездочет, стоящий на мосту и в тоске простирающий руки к небу:

Нет больше прекрасной звезды!
Синяя бездна пуста!
Я ритмы утратил
Астральных песен моих!
Отныне режет мне слух
Дребезжащие песни светил!
Сегодня в башне моей
Скорбной рукой занесу
В длинные свитки мои
Весть о паденьи светлейшей звезды…

                В лирической драме «Незнакомка» поэт тщетно ищет сошедшую с небес Деву, на его лице – безнадежное томление, томление, а в его глазах – пустота и мрак – внутренняя опустошенности его души, но друг он видит, что на ночном небе загорелась яркая голубая звезда. Если принять интерпретацию Константина Мочульского, гласящую, что падшая с небес звезда – это символ души самого Блока, то финал драмы – смутная и робкая надежда поэта на спасение его заблудшей души и возвращение ее в занебесную отчизну. Охарактеризовав Блока падшим Ангелов русской литературы, Алексей Толстой точно подметил, что Незнакомка и падшая с черного неба звезда – это символ не только Музы поэта, но и его собственной души: «с черного, звездного неба скатилась звезда и прекрасной Незнакомкой, одетой в черное, появилась в улицах города. В тоске глухой и пьяной жизни, среди пьяниц, в кабаке, она проходит мимо поэта, пронзает его взглядом. В нем с новой остротой поднимается тоска… Скатившаяся звезда, эта женщина в трауре, исчезающая за пылью переулка, этот падший Ангел была душа поэта... Он был павшим Ангелом, он был каждым из нас. Его душа была мрачна. Он все более уединялся от людей. Он говорил, обычно, мало. Был приветлив и сдержан. На его прекрасном лице легли следы бессонных ночей». Когда Блок слышал о переходе романтически-возвышенного образа Прекрасной Дамы в бродящую среди пьяных Незнакомку, в траурно-черном облачении, то протестовал против такого понимания его стихов, но на туманность и изменчивость образа Прекрасной Дамы в поэзии Блока указывал и Андрей Белый. По воспоминаниям Андрея Белого, стихи Блока о Прекрасной Даме были исключительны явлением в русской культуре: поэты-символисты «видели в поэзии Блока заострение судеб русской музы; разоблачились для них ее тайны; покрывало на лике ее было Блоком приподнято: ее лик оказался Софией Небесной, Премудростью древних гностиков. Блок для них оказался восторженным выразителем окончания поэзии как поэзии только, и ее восстания как начала, преобразующего самую душевную жизнь; предощущался в поэзии этой как бы новый завет человека с Софией не через голову, как в фило-Софии, а через сердце, любовь. Тема влюбленности переплеталась в поэзии этой с религиозно-философскими темами гностиков и Владимира Соловьева. Символизм той поэзии нашел в лице Блока своего идеального выразителя. Но в поэзии Блока впоследствии поднялось осмеяние своей собственной темы (в «Балаганчике», в «Нечаянной Радости»); лик Прекрасной Дамы разбился о какие-то встававшие трудности, из раскола хлынули ночь и туман, закрывая лучистую ясность пейзажа; пейзаж стал болотным, наполненным чертенятами и какими-то странными женскими персонажами, именуемыми то Незнакомкой, то Маской, то Ночью. Блок 1905 –1907 годов показался предателем своих собственных светлых заветов; многие от него отшатнулись… Поэзия Блока – цветок страшных лет русской жизни: не удивительно, что в поэзии этой перепутаны Имя и путь; русская действительность зачастую была роковым смешением путей, нас ведущих к катастрофе в плане личном и социальном; выразителем смятенной души в ее духе и в теле был Блок. Как таковой, он – единственный современный русский поэт, единственный лирик душевных смятений, не уловимых словами». Для вдумчивого исследователя жизни и творчества Блока, очевидно, что с  течением времени в его поэзии начинает все сильнее звучать трагическая нота, а Прекрасная Дама из лучезарного видения превращается то в загадочную Незнакомку, то в голубую звезду, павшую с неба, то в «вольную деву в огненном плаще», увлекающую на темные пути рыцаря, похожего на «бедного Пьеро», то в роковую чаровницу – Фаину – главную героиню драматической поэмы «Песня судьбы». Услышав «песню самой судьбы» в завываниях ветра, Герман навсегда покидает «тихий домик», где осталась его первая любовь – Елена. В поисках своей судьбы он отправляется в далекий путь и находит новую роковую любовь – Фаину – певицу, сравнивающую себя с падучей звездой. В драматической поэме «Песня судьбы» есть загадочные строки – исповедь лирического героя, проливающая свет на духовные искания самого Блока: «Я услыхал тогда волнующую музыку – она преследовала меня до сих пор: с каждым восходом солнца – все громче, все торжественней. По ночам я просыпаюсь внезапно, и чей-то голос говорит мне: «ты избран, ты избран». И больше я уже не могу уснуть: я блуждаю по улицам очарованный, я бросаюсь в поле, в эту пьяную осеннюю гарь! Так проходят дни и недели, и душа как шумный водопад! Если бы знать, куда направить ее силу!  Я не знаю! Знаю, сколько дела, и не умею начать, не умею различить! И опять – тот же голос шепчет, остерегая, что утро не наступило, что туман не поднялся, что нельзя различить в тумане добро и зло… но я хочу! Боже мой! Какая страшная радость, какое тяжкое бремя – это хмельной, голодный, вечно влюбленный дух!». Это – исповедальное признание Блока о самом себе и своей жизненной драме – о таинственном голосе Музы, нашептывающей по ночам – «ты избран», о чувстве избранничества и очарованности, о поисках смысла своего существования, скитаниях в туманах и роковом неумении различать добро и зло. Александр Блок – колоссальный поэт, по силе лирического дарования стоящий в одному ряду с величайшими лириками России – с Лермонтовым, Тютчевым и Фетом, но тяжкий духовный недуг омрачал его существование и вверг душу в беспросветную печаль и страшное уныние, от которых поэт тщетно пытался найти спасение, обходя бессонными и тревожными ночами кабаки и рестораны Петербурга:

Как растет тревога к ночи!
Тихо, холодно, темно.
Совесть мучит, жизнь хлопочет.
На луну взглянуть нет мочи
Сквозь морозное окно.

Что-то в мире происходит.
Утром страшно мне раскрыть
Лист газетный. Кто-то хочет
Появиться, кто-то бродит.
Иль – раздумал, может быть?

Гость бессонный, пол скрипучий?
Ах, не все ли мне равно!
Вновь сдружусь с кабацкой скрипкой,
Монотонной и певучей!
Вновь я буду пить вино!

Все равно не хватит силы
Дотащиться до конца
С трезвой, лживою улыбкой,
За которой – страх могилы,
Беспокойство мертвеца.

                Ощущая духовный недуг, Блок сказал про свою душу, что она – ржавая («О, исторгни ржавую душу!»), что в ней завелась какая-то тайная и страшная «плесень», о чем рассказывается в стихотворении «Балаган»:

Над черной слякотью дороги
Не поднимается  туман.
Везут, покряхтывая, дроги
Мой полинялый балаган.

Лицо дневное Арлекина
Еще бледней, чем лик Пьеро.
И в угол прячет Коломбина
Лохмотья, сшитые пестро...

Тащитесь, траурные клячи!
Актеры, правьте ремесло,
Чтобы от истины ходячей
Всем стало больно и светло!

В тайник души проникла плесень,
Но надо плакать, петь, идти,
Чтоб в рай моих заморских песен
Открылись торные пути.

                В предисловии к «Нечаянной Радости» Блок объяснял драму своей молчаливой и задумчивой, разочарованной и ушедшей в себя души тем, что в ее глазах весь внешний мир с его бесчеловечной жестокостью и удушающей пошлостью – балаган и позорище. В пьесе «Балаганчик» поэт описывает весь земной мир – как феерический театр или лучше сказать фантасмагорический балаган, где нет ничего искреннего и подлинного, где все фальшиво – кровь течет «клюквенным соком» и «даль в окне нарисована только на бумаге», где каждый человек – актер и паяц с меняющимися масками, исполняющий свою роль – смеющегося Арлекина или плачущего Пьеро, ищущего свою Коломбину. В цикле стихов «Снежная маска», где совершенство стиха бесподобно, ритмика – неповторима в своей выразительности, душевно-эмоциональный накал – достигает апофеоза, а мелодика стиха – завораживает, Блок описывает свое духовное падение, созерцаемое Ангелом Апокалипсиса с трубой, стоящего на страже и требующего ответа за все паденья, за клятвы и позор, свою же собственную душу поэт изображает в образе темной кометы, сверкнувшей на небе и канувшей в инфернальные пучины новых темных встреч:

Я – непокорный и свободный.
Я правлю вольною судьбой.
А Он – простерт над бездной водной
С подъятой к небесам трубой.

Он видит все мои измены,
Он исчисляет все дела.
И за грядой туманной пены
Его труба всегда светла.

И, опустивший меч на струи,
Он не смежит упорный взор.
Он стережет все поцелуи,
Паденья, клятвы и позор.

И Он потребует ответа,
Подъемля засветлевший меч.
И канет темная комета
В пучины новых темных встреч.

                В «Снежной маске» – шедевре лирики Блока – раздается воззвание поэта к Той далекой и туманной, манящей и завораживающей, которая скрывается под снежной маской – поэт молит взять его за руку и улететь в звездную бездну ночи, где не настигнет вьюжный ветер. Вьюжный ветер в поэзии Блока – символ житейских бурь и невзгод, душевных волнений и тревог, исторических потрясений и действия демонических сил, сбивающих людей с истинного пути. Но все мольбы – тщетны, «опять глядится смерть с беззакатных звезд», запели вьюги и метели, звезды срываются с небес и не видно истинного пути. В душе поэта нарастает пустота и воля к смерти и осознание безысходности своей одержимости, раздающееся в цикле «Заклятие огнем и мраком»:

По улицам метель метет,
Свивается, шатается.
Мне кто-то руку подает
И кто-то улыбается.

Ведет – и вижу: глубина,
Гранитом темным сжатая.
Течет она, поет она,
Зовет она, проклятая.

Я подхожу и отхожу,
И замер в смутном трепете:
Вот только перейду межу –
И буду в струйном лепете.

И шепчет он – не отогнать
(И воля уничтожена):
«Пойми: уменьем умирать
Душа облагорожена.

Пойми, пойми, ты одинок,
Как сладки тайны холода...
Взгляни, взгляни в холодный ток,
Где все навеки молодо...»

                Можно согласиться с Даниилом Андреевым, писавшим, что во втором и третьем томе своих стихов художественный гений Александра Блока достигает своего зенита, а десятки его стихотворений «принадлежат к числу ярчайших драгоценных камней русской поэзии. Звучание стиха таково, что с этих по за Блоком упрочивается приоритет музыкальнейшего из русских поэтов. Появляется даже нечто, превышающее музыкальность, нечто околдовывающее, завораживающее, особая магия стиха, какую до Бока можно было встретить только в лучших лирических стихотворениях Лермонтова и Тютчева…Блок – величайший поэт со времен Лермонтова. Но возрастание художественного уровня идет параллельно линии глубокого духовного падения. Более того: каждое такое стихотворение – потрясающий документ о нисхождениях по лестнице подмен: это – купленное ценою гибели предупреждение». Эти стихи Блока – исповедь падшей души, отчетливо осознающей роковой характер и гибельности избранного пути, доходящей до отчаяния и горьких дум о бесцельности земного бытия и томимой ницшеанской идеей вечного возвращения:

Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи еще хоть четверть века –
Все будет так. Исхода нет.

Умрешь – начнешь опять сначала
И повторится все, как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.

                Ощущая себя живущим в «страшном мире», носящимся «во мраке, в ледяной пустыне», и признаваясь, что потерял свою душу, а в напевах Музы слышится «роковая о гибели весть», Блок с горечью говорит: «Я ухожу, душою праздный, в метель, во мрак и пустоту». Для его «души опустошенной» нет утешения ни в высоких мечтах, ни в хмельном забвенье, хотя поэт и признается, что сдружился с монотонной и певучей «кабацкой скрипкой». В цикле стихов «Возмездие» поэт провозглашает – «все на свете знают: счастья нет», и собирается бросить «злобный вызов небесам», признаваясь, что ему давно постыли люди, ждущие Христа и находящие лишь дьявола и муку отчаяния:

Мой бедный, мой далекий друг!
Пойми, хоть в час тоски бессонной,
Таинственно и неуклонно
Снедающий меня недуг...
Зачем в моей стесненной груди
Так много боли и тоски?
И так ненужны маяки,
И так давно постыли люди,
Уныло ждущие Христа...
Лишь дьявола они находят...
Их лишь к отчаянью приводят
Извечно лгущие уста...
Все, кто намеренно щадит,
Кто без желанья ранит больно...
Иль – порываний нам довольно,
И лишь недуг – надежный щит?

                С невероятной художественной силой и проникновенностью в стихах Блока второго и особенно третьего тома звучат строки о духовной гибели и роковой воли к смерти, о жажде самоистребления:

Земное сердце стынет вновь,
Но стужу я встречаю грудью.
Храню я к людям на безлюдьи
Неразделенную любовь.

Но за любовью – зреет гнев,
Растет презренье и желанье
Читать в глазах мужей и дев
Печать забвенья, иль избранья.

Пускай зовут: Забудь, поэт!
Вернись в красивые уюты!
Нет! Лучше сгинуть в стуже лютой!
Уюта – нет. Покоя – нет.

                Душевное состояние поэта – прискорбное. Сердце его измучилось от неисцелимой тоски и безнадежных печалей, а снежная Муза мерцает холодным светом межзвездных пространств погибающему певцу и не дает утешения, голос ее звучит надменно и сурово:

Твои стенанья и мученья,
Твоя тоска – что мне до них?
Ты – только смутное виденье
Миров далеких и глухих.

                Называя себя «невоскресшим Христом», Блок взывает к оставившей его Музе, сменившей прежнюю благосклонность на холодную отстраненность:

Ты отошла, и я в пустыне
К песку горячему приник.
Но слова гордого отныне
Не может вымолвить язык.

О том, что было, не жалея,
Твою я понял высоту:
Да. Ты – родная Галилея
Мне – невоскресшему Христу.

И пусть другой тебя ласкает,
Пусть множит дикую молву:
Сын Человеческий не знает,
Где приклонить ему главу.

                Темная, беспросветная и непробудная ночь раскинулась над душою Блока и объяла все – небо и землю. В стихотворении-исповеди «Как свершилось, как случилось?..» поэт рассказывает о своем духовном пути и развернуто излагает в стихах свой духовный путь:

Как свершилось, как случилось?
Был я беден, слаб и мал.
Но Величий неких тайна
Мне до времени открылась,
Я Высокое познал.

Недостойный раб, сокровищ
Мне врученных не храня,
Был я царь и страж случайный.
Сонмы лютые чудовищ
Налетели на меня.

Приручил я чарой лестью
Тех, кто первые пришли.
Но не счесть нам вражьей силы!
Ощетинившейся местью
Остальные поползли.

И, покинув стражу, к ночи
Я пошел во вражий стан.
Ночь курилась, как кадило.
Ослепительные очи
Повлекли меня в туман.

Падший Ангел, был я встречен
В стане их, как юный бог.
Как прекрасный небожитель,
Я царицей был замечен,
Я входил в ее чертог,

В тот чертог, который в пепел
Обратится на земле.
Но не спал мой грозный Мститель:
Лик Его был гневно-светел
В эти ночи на скале.

И рассвет мне в очи глянул,
Наступил мой скудный день.
Только крыл раздался трепет,
Кто-то мимо в небо канул,
Как разгневанная тень.

Было долгое томленье.
Думал я: не будет дня.
Бред безумный, страстный лепет,
Клятвы, пени, уверенья
Доносились до меня.

Но, тоской моей гонима,
Нежить сгинула, - и вдруг
День жестокий, день железный
Вкруг меня неумолимо
Очертил замкнутый круг.

Нет конца и нет начала,
Нет исхода – сталь и сталь.
И пустыней бесполезной
Душу бедную обстала
Прежде милая мне даль.

Не таюсь я перед вами,
Посмотрите на меня:
Я стою среди пожарищ,
Обожженный языками
Преисподнего огня…

                Путь, начавшийся с откровения «Величий неких тайны» и встречи с «сонмами лютых чудовищ» – демонов, я явления загадочной и завораживающей царицы грез, завершился страшной сценой – поэт стоит среди пожарищ, «обожженный языками преисподнего огня». Это – крик печальной души, смертельно раненой чувством бессмыслицы бытия, прошедшей через драму разуверения и отречения от былых идеалов и ощущающей свою гибель. Размышляя о жизненном пути Блока и определяя его как «путь от одинокого созерцания к слиянию с жизнью», «от мистики к реализму», Валерий Брюсов указывал на то, что сам поэт воспринимал свой путь как падение, «поэтому поэзия Блока с годами разрастается вширь и вглубь, расцвечивается новыми красками, но одновременно с тем в ней над ранними светлыми гимнами постепенно получают преобладание настроения мрачные, порою близкие к безнадежности: от оптимистической веры она переходит к скептическому пессимизму». К сожалению, рационалист и декадент Валерий Брюсов не смог понять, что жизненный путь Блока и его драма состояла не в том, что поэт отрекся от юношеских идеалов, мистические гимны о служении «Прекрасной Даме» сменились песнями о радостях и печалях «горестной земли» и изображениями повседневной жизни, а юноша, мечтавший быть пророком, стал поэтом. По свидетельству современников Александр Блок всю жизнь оставался отзывчивым, благородным и порядочным человеком, его духовное падение во внешнем слое жизни выражалось в хмельных вечерах, в отречении от романтических идеалов своей юности и принятии революции, захлестнувшей Россию, но в сокровенном внутреннем мире разразилась страшная драма – отречение от Христа Богочеловека и Его евангельских заветов, богоборческий вызов небесам и прельщение Музой с ее роковой вестью о гибели, погружение в царство мистических грез и эстетическое оправдание зла. В романе «Братья Карамазовы» Ф.М. Достоевский писал о том, что в сердце каждого человека разворачивается борьба Бога и дьявола. Борьба божественного и демонического в душе Блока нашла отражение в его третьем сборнике стихов «Земля в снегу», который поэт назвал «чашей горького вина», а олицетворением демонических сил является образ «Снежной маски» – той самой Незнакомки, которая искушает поэта страшной заповедью, гласящей, что «путь открыт наверно к Раю все, кто идет путями зла», вовлекая его душу в мир чувственных страстей, завораживающих грез и роковых предчувствий:

Все свершилось по писаньям:
Остудился юный пыл,
И конец очарованьям
Постепенно наступил.

Был в чаду, не чуя чада,
Утешался мукой ада,
Перечислил все слова,
Но – болела голова...

Долго, жалобно болела,
Тело тихо холодело,
Пробудился: тридцать лет.
Хвать-похвать, - а сердца нет.

Сердце – крашеный мертвец.
И, когда настал конец,
Он нашел весьма банальной
Смерть души своей печальной.

                Если лирические стихи поэта – это исповедь, то стихи Блока из второго и третьего тома – это собрание его откровенных признаний и лирический дневник, изложенный в волнующих стихах, господствующее настроение которых – ожидание гибели – страшной, соблазнительной и желанной. Ощущая себя обреченным человеком, пребывающим на грани отчаяния, поэт говорит, что Муза предала его «белой смерти» – в снежных и холодных вьюгах и метелях, а его измученное сердце тайно просит гибели:

Тайно сердце просит гибели.
Сердце легкое, скользи...
Вот меня из жизни вывели
Снежным серебром стези...

Как над тою дальней прорубью
Тихий пар струит вода,
Так своею тихой поступью
Ты свела меня сюда.

Завела, сковала взорами
И рукою обняла,
И холодными призорами
Белой смерти предала...

И в какой иной обители
Мне влачиться суждено,
Если сердце хочет гибели,
Тайно просится на дно?

                Называя себя «падшим Ангелом» и остро переживая бесцельность бытия, Блок не хочет, «как этот мир, лететь бесцельно в сияющую ночь», но в его стихах исключительную силу и глубину приобретает чувство невозвратимо утраченного. В горьких и пронзительных строках поэт признается: «Да, бы я пророком… Царем не буду… Рабом я не стану… Но я человек». В своих воспоминаниях Корней Чуковский писал, что с самого начала 1920 года Блока начал подтачивать какой-то тайный, загадочный и неисцелимый недуг, а окружающие видели его глубокую скорбь и не понимали ее причину. Когда читаешь эти строки, то поражаешься насколько окружающие поэта люди не понимали его религиозную драму и духовные истоки его таинственного недуга – неисцелимой тоски и черной печали, мучавшей его с юных лет, а в начале 1920 году достигшей своего мрачного апофеоза, когда поэт перестал слушать «музыку мира»: «Все звуки прекратились. Разве вы не слышите, что никаких звуков нет?». В представлении Блока, музыка – это метафизическая и духовная сущность мира, а музыкальная стихия движет ходом всей мировой истории: «На бездонных глубинах духа, где человек перестает быть человеком, на глубинах, недоступных для государства и общества, созданных цивилизацией, - катятся звуковые волны, подобные волнам эфира, объемлющим вселенную; там идут ритмические колебания, подобные, процессам, образующим горы, ветры, морские течения, растительный и животный мир. Эта глубина духа заслонена явлениями внешнего мира». Вслед за Шопенгауэром и Ницше, Блок был убежден, что музыка – выражение воли, а потому «мир движется музыкой, страстью, пристрастием, силой», «волевая музыкальная волна» движет событиями истории, отсюда – призыв поэта слушать «музыку революции». В своей статье «Историософское и политическое миросозерцание Александра Блока» русский мыслитель Ф.А. Степун высказывал мысль о том, что историософия Блока связана с музыкой как стихийной метафизической первоосновой истории. Под влиянием Ницше и Вагнера у Блока сложила эстетическая концепция «духа музыки», действующего в истории мира и в жизни людей, представление о синтезе звука и образа, о революции как стихии, которая должна была вернуть в мир потерянную музыкальность, мечты о возрождении культуры и о «человеке-артисте», «который будет жадно жить и действовать в открывшейся эпохе вихрей и бурь, в которую неудержимо устремилось человечество». «Новое время тревожно и беспокойно. Тот, кто поймет, что смысл человеческой жизни заключается в беспокойстве и тревоге, уже перестанет быть обывателем. Это будет уже не самодовольное ничтожество; это будет новый человек, новая ступень к артисту»».  В  романтическом представлении Блока «человек-артист», «человек артистический» – это новый антропологический тип – «прекрасный» и «сильный», ощущающий свою близость к природе и отдающийся «музыкальной волне, исходящей из мирового оркестра», он сбросил с себя «унизительное иго рабства» и «всеобщего ремесленничества душ», заклейменных Вагнером, его высшая задача – в самом высоком художественном творчестве и в самой утонченной артистической жизни воплощать мировые чаяния «артистического человечества». За представлениями Блока о «человеке-артисте» угадывается не только эстетические идеи Вагнера, но фигура «сверхчеловека» Ницше, а ницшеанский дионисизм оказал существенное влияние на блоковское понятие «стихийности». Когда читаешь рассуждения Блока о «человеке-артисте», то отчетливо ощущаешь их ницшеанский дух, ведь «человек-артист» призван творить свою жизнь как произведение искусства – по законам эстетическим, а не социальным, нравственным и религиозным. Мир проходит через «крушение гуманизма», а «человек становится ближе к стихии, и потому – человек становится музыкальнее». Для Блока артистический человек – это «существо музыкальное», он весь в движении и порыве – его дух, душа и тело захвачены вихревыми движениями, в нем слились в единую гармонию – аполлоническое и дионисическое – «культурное и «стихийное». В статье, написанной в память о В.Ф. Комиссаржевской – душа которой «была как нежнейшая скрипка», Блок, подобно Вергилию, сравнивал с музыкальным инструментом душу настоящего человека – художника: «Душа настоящего человека ест самый сложный и самый нежный и самый певучий музыкальный инструмент. Таких душ немного на свете… Художник – это тот. Для кого мир прозрачен, кто обладает взглядом ребенка, но во взгляде этом светится сознание зрелого человека; тот, кто роковым образом, даже независимо от себя, по самой природе своей, видит не один только первый план мира, но и то, что скрыто ха ним, ту невидимую даль, которая для обыкновенного взора заслонена действительностью наивной; тот, кто слушает мировой оркестр и вторит ему, не фальшивя». В статье «Интеллигенция и революция» Блок говорил, что ощущал поток предчувствий, прошумевший между двумя революциями – в промежутке между 1905 годом и 1917 годом – гул стихии, диссонансы жизни и ревы надвигающегося – «страшный шум», все более нарастающий. Размышляя о годах, протекших между двумя революциями в России, Блок писал: «За миновавшей вьюгой открылась железная пустота дня, продолжавшего, однако, грозить новой вьюгой, таить в себе обещания ее. Таковы были междуреволюционные годы, утомившие и истрепавшие душу и тело. Теперь – опять налетевший шквал...». Видя, что Россия переживает эпоху, не имеющую себя равных по величию и трагизму, когда почва уходит из под ног и рушится прежний миропорядок, Блок возвещал, что музыка – не игрушка, она – стихийная мощь и страсть, а революция – ее историческое выражение. Каждое событие в истории и жизни Блок воспринимал музыкально – он рассматривал русскую революцию 1917 года сквозь призму своей эстетической концепции «духа музыки», отсюда его призыв – слушать музыку революции, чтобы понять ее исторической значение, ее колоссальный размах и грандиозное притязание охватить весь мир. Романтическая эстетическая концепция «духа музыки», увлечение учением Владимира Соловьева и идеями Освальда Шпенглера, высказанными в его нашумевшей книге «Закат Европы», отразились на историософии Блока, выраженной в его статье «Крушение гуманизма».
                Историософские воззрения Блока – это не только плод творческой переработки и переосмысления идей Ницше и Освальда Шпенглера, но своеобразная вариация мистической философии истории немецких романтиков с его тоской по идеалу и обращением к образу Христа Богочеловека, совместившего в себе идеальное и реальное. Но если идеальный герой романтика Новалиса – цельная и гармоничная творческая личность – поэт и художник, учитель жизни и пророк, ведущий человечество к божественной цели – к Царству Небесному, а смысл истории – возвращение к вечному божественному идеалу и вечной жизни с Богом и в Боге, то историософской модели Блока присущ циклический ритм – в истории он видит прежде всего не действие неисповедимого Промысла Божиего и  свободной воли каждой человеческой личности, но действие «духа музыки» и «музыкальной стихии». В историософии Блока движение истории имеет спиралевидный характер – шпенглеровский цикл «природа – культура – цивилизация»  дополняется возвращением к исходному – к «стихии» со стремлением к «новой эре» исторического бытия и возникновению нового антропологического типа – «человека-артиста». В согласии со шпенглеровскими идеями Блок четко  различал понятие «культуры» и понятие «цивилизации», противопоставляя их, а ход истории от Средних веков и эпохи Ренессанса – начиная с движения Реформации и до 1917 года – представлялся ему переходом от культуры к технократической цивилизации, для которой характерна «утрата равновесия между человеком и природой, между жизнью и искусством, между наукой и музыкой, между цивилизацией и культурой – того равновесия, которым жило и дышало великое движение гуманизма. Гуманизм утратил свой стиль; стиль есть ритм; утративший ритм гуманизм утратил и цельность. Как будто мощный поток, встретившись на пути своем с другим потоком, разлетелся на тысячи мелких ручейков; в брызгах, взлетевших над разбившимся потоком, радугою заиграл отлетающий дух музыки. Дружный шум потока превратился в нестройное журчание отдельных ручейков, которые, разбегаясь и ветвясь все больше при встречах с новыми и новыми препятствиями, послужили силами для тех образований, которые мы привыкли, обобщая, называть образованиями европейской цивилизации. Старая «соль земли» утратила свою силу, и под знак культуры, ритмической цельности, музыки встало другое – встречное движение, натиск лишь внешне христианизированных масс, которые до сих пор не были причастны европейской культуре.  Так великое движение, бывшее фактором мировой культуры, разбилось на множество малых движений, ставших факторами европейской цивилизации. Цивилизация, все более терявшая черты культуры, все более приобретавшая характер разрозненности, лишающаяся духа цельности, музыкальной спаянности, - все более держалась, однако, за свое гуманистическое происхождение. Потеряв право на имя, цивилизация тем крепче держалась за это имя, как вырождающийся аристократ держится за свой титул. Это удивительное в своем роде явление – оберегание титула при потере прав на него, хранение прерогатив просвещенной Европы во времена зарождения новой культуры – имело роковое и трагическое значение для европейской цивилизации. Его объяснение нужно искать в той же разлученности с духом музыки; явление стало возможным вследствие духовного изнеможения носителей гуманизма». В результате кризиса гуманизма и перехода к технократической цивилизации в области науки – произошло расщепление по специальностям и утрата цельного знания, в области политики – «бесконечное мелькание государственных форм, судорожное перекраивание границ», в области искусства – распад монументальных форм и дробление на школы и направления. Видя в новой истории драму борьбы цивилизации и музыки, и будучи убежденным, что «карточные домики цивилизации разлетаются при первом дыхании жизни; а гонимые ею музыкальные ритмы растут и крепнут, так как в этих ритмах, а не в рационалистических обобщениях, отражена действительная жизнь века», Блок указывал на то, что «европейская цивилизация применяла тончайшие методы в борьбе с музыкой. Едва ли кто может отрицать, что европейское общественное мнение и европейская критика жестоко мстили своим художникам за «измену» началам гуманной цивилизации. Эту злобную мстительность испытывал на себе Гейне в течение всей своей жизни. Вагнеру не могли простить его гениальных творений до тех пор, пока не нашли способа истолковать их по-своему. Стриндберг сам описывает гонения, которым он подвергался; его пытали утонченнейшей из пыток – преследованиями в оккультной форме. Жизнь всех без исключения великих художников века была невыносимо тяжела, потому что они или были беззащитны и тогда – гонимы, или должны были тратить творческие силы на развитие противоядий, на сопротивление окружающей их плотной среде цивилизации, которая имела своих агентов и шпионов, следивших за ними… В Западной Европе, где хранилась память о культуре, о великом музыкальном прошлом гуманизма, конечно, чувствовалось все это. Поэтому цивилизация, воздвигая свои гонения, все время силилась, однако, вступить во взаимодействие с новой силой, на стороне которой дышал дух музыки…».  Но «в недрах самой цивилизации начинала звучать музыка. У истории есть свои прихоти и свои капризы. Музыка действительно вертела кое-какие колеса, услаждала иногда, нередко соглашалась не выходить из русла: это – малая музыка века; но была и большая; она сообщила веку то скрытое величие, которое он наружно утратил; она же поломала немало колес и порвала много барабанных перепонок у критики». Размышляя о катастрофическом характере своей исторической эпохи, Блок пришел к мысли, что «всякое культурное начинание приходится мыслить как катакомбу, в которой первые христиане спасали свое духовное наследие. Разница в том, что под землю ничего уже не спрячешь; путь спасения духовных наследий - иной; их надо не прятать, а являть миру; и являть так, чтобы мир признал их неприкосновенность, чтобы сама жизнь защитила их. Я думаю, что жизнь не защитит, а жестоко уничтожит все то, что не спаяно, не озарено духом истинной культуры». По воззрению Блока, «всякое движение рождается из духа музыки, оно действует, проникнутое им, но, по истечении известного периода времени, это движение вырождается, оно лишается той музыкальной влаги, из которой родилось, и тем самым обрекается на гибель. Оно перестает быть культурой и превращается в цивилизацию». Предвосхищая историософские раздумья Ортеги-и-Гассета о восстании масс и задаваясь вопросом о том, кто будет хранителем духа музыки, Блок обращал внимание на то, что варварские массы невозможно цивилизировать, но высказывал утопическую надежду на то, что их можно приобщить к высокой культуре. Предрекая крушение цивилизации, Блок верил, что ее одолеет дух музыки «Музыка эта – дикий хор, нестройный вопль для цивилизованного слуха. Она почти невыносима для многих из нас, и сейчас далеко не покажется смешным, если я скажу, что она для многих из нас и смертельна. Она – разрушительна для тех завоеваний цивилизации, которые казались незыблемыми; она противоположна привычным для нас мелодиям об «истине, добре и красоте»; она прямо враждебна тому, что внедрено в нас воспитанием и образованием гуманной Европы прошлого столетия…. Исход борьбы решен и что движение гуманной цивилизации сменилось новым движением, которое также родилось из духа музыки; теперь оно представляет из себя бурный поток, в котором несутся щепы цивилизации…». В спиралевидной историософской модели Блока сочетаются  линейность и цикличность, прерывность и непрерывность, центростремительность и центробежность, вечное возвращение и апокалиптическая идея преображения мира в «мировом пожаре», искрой которого должна была стать русская революция 1917 года. В восприятии Блока русская революция 1917 года – торжество разрушительного и стихийного духа музыки, апокалиптическое событие, которое должно было привести к преображению мира и его очищению от буржуазности в «мировой огне». Трагедия Блока со всеми его чаяниями заключалась в том, что охватившая Россию большевистская революция не оправдала его утопических надежд и ожиданий, а затем – ввергла его в глубочайшую печаль и горькое разочарование.
                Вершина творчества Александра Блока – это загадочная и волнующая поэма «Двенадцать» с ее варьирующимися ритмами, резкими графическим контрастами и чередование жанров – поэма русского бунта, принятая за весть надежды, она – не сатира на революцию и не панегирик, а апокалиптическая картина «испепеляющих лет» и «безумной поры, когда пулей палили в Святую Русь», навсегда вошедшая в историю русской и мировой литературы как памятник революционной катастрофы, потрясшей Россию. Вся «музыкальная стихия» его души, все лирическое существо поэта и его творческая энергия – отозвались на стихию народной бури, на ее рваные ритмы, иступленные и взвинченные страсти, на весь бушующий разгул бунтарской эпохи – все нашло гениальное воплощение в поэме Блока, ставшей яркой вспышкой его угасающего гения. Не случайно на следующий день после написания поэмы поэт записал: «Сегодня – я гений». В поэме «Двенадцать» все жутко и мрачно – она напоминает ночную снежную бурю, а начинается с изображения «черного вечера» и завывающей и заметающей снегом зимней вьюги:

Черный вечер.
Белый снег.
Ветер, ветер!
На ногах не стоит человек.
Ветер, ветер –
На всем Божьем свете!

Завивает ветер
Белый снежок.
Под снежком – ледок.
Скользко, тяжко,
Всякий ходок
Скользит – ах, бедняжка!

                Если «черный вечер» – означает эпоху, когда не видно света солнца и звезд – мир без Бога и вечных идеалов, время, когда люди сбились с пути, то ветер – все сметающую бурю революционной смуты. Блоковские строки «черный ветер», «черное небо», «черная злоба» и «приглядись-ка, эка тьма!» – означает мир без Иисуса Христа – «Солнца Правды», Того, Кто сказал апостолам о Себе накануне Своего распятия – «Я, свет, пришел в мир, чтобы всякий верующий в Меня не оставался во тьме» (Ин.12:46). В поэме «Двенадцать» изображен мир без Бога – мир, объятый тьмой. Если Христос есть Любовь, Истина и Свет, а ученики Его – «сыны света» (Ин.12:36), то лже-апостолы Блока – «сыны тьмы». В эмоционально-хлестких и иронично-саркастичных строках Блок изображает уходящую Русь с ее лицами – старушкой, которая «кое-как перемотнулась через сугроб», «буржуем на перекрестке», священником и писателем – витией, вещающем о гибели России. Ветер революционных перемен разрывает и уносит плакат со словами – «Вся власть Учредительному собранию», знаменую, что власть возьмут в свои руки большевики:

От здания к зданию
Протянут канат.
На канате – плакат:
«Вся власть Учредительному Собранию!»
Старушка убивается – плачет,
Никак не поймет, что значит,
На что такой плакат,
Такой огромный лоскут?
Сколько бы вышло портянок для ребят,
А всякий – раздет, разут...
Старушка, как курица,
Кой-как перемотнулась через сугроб.
- Ох, Матушка-Заступница!
- Ох, большевики загонят в гроб!

Ветер хлесткий!
Не отстает и мороз!
И буржуй на перекрестке
В воротник упрятал нос.

А это кто? – Длинные волосы
И говорит вполголоса:
- Предатели!
- Погибла Россия! –
Должно быть, писатель –
Вития...

А вон и долгополый -
Сторонкой – за сугроб...
Что нынче невеселый,
Товарищ поп?

Помнишь, как бывало
Брюхом шел вперед,
И крестом сияло
Брюхо на народ?..

Вон барыня в каракуле
К другой подвернулась:
- Ужь мы плакали, плакали...
Поскользнулась
И – бац – растянулась!

Ай, ай!
Тяни, подымай!

Ветер веселый
И зол и рад.
Крутит подолы,
Прохожих косит,
Рвет, мнет и носит
Большой плакат:
«Вся власть Учредительному Собранию»...
И слова доносит:

...И у нас было собрание...
...Вот в этом здании...
...Обсудили –
Постановили:
На время – десять, на ночь – двадцать пять...
...И меньше – ни с кого не брать...
...Пойдем спать...

Поздний вечер.
Пустеет улица.
Один бродяга
Сутулится,
Да свищет ветер...

Эй, бедняга!
Подходи –
Поцелуемся...

Хлеба!
Что впереди?
Проходи!

Черное, черное небо.

Злоба, грустная злоба
Кипит в груди...
Черная злоба, святая злоба...

Товарищ! Гляди
В оба!

                Под черным небом возникают фигуры двенадцати красногвардейцев с ружьями в руках – красных апостолов нового мира, обуреваемых «черной злобой» и исступленно отрицающих весь прежний русский мир с его укладом жизни – упоенных свободой без Креста и дерзко желающих пальнуть пулей в Святую Русь:

Гуляет ветер, порхает снег.
Идут двенадцать человек.

Винтовок черные ремни,
Кругом – огни, огни, огни...

В зубах – цыгарка, примят картуз,
На спину б надо бубновый туз!

Свобода, свобода,
Эх, эх, без креста!

Тра-та-та!

Холодно, товарищ, холодно!

- А Ванька с Катькой – в кабаке...
- У ей керенки есть в чулке!

- Ванюшка сам теперь богат...
- Был Ванька наш, а стал солдат!

- Ну, Ванька, сукин сын, буржуй,
Мою, попробуй, поцелуй!

Свобода, свобода,
Эх, эх, без креста!
Катька с Ванькой занята –
Чем, чем занята?..

Тра-та-та!

Кругом – огни, огни, огни...
Оплечь – ружейные ремни...

Революционный держите шаг!
Неугомонный не дремлет враг!

Товарищ, винтовку держи, не трусь!
Пальнем-ка пулей в Святую Русь –

В кондовую,
В избяную,
В толстозадую!

Эх, эх, без креста!

                Двенадцать красногвардейцев идут «державным шагом», напевая революционную песню – «в красной гвардии служить – буйно голову сложить». Слушавший «музыку революции» – звуки иступленных голосов, шум толпы, революционные выкрики, частушечные припевы – Блок не идеализирует народную стихию, а честно изображает страшную картину революции, которая подобна раскаленной лаве, хлынувшей из недр вулкана, а  творцы «мирового пожара» – «пожара в крови», ее действующие лица, упивающиеся свободой без Креста – чувством вседозволенности:

Как пошли наши ребята
В красной гвардии служить –
В красной гвардии служить –
Буйну голову сложить!

Эх ты, горе-горькое,
Сладкое житье!
Рваное пальтишко,
Австрийское ружье!

Мы на горе всем буржуям
Мировой пожар раздуем,
Мировой пожар в крови –
Господи, благослови!

                Как романтик Блок должен был остро ощущать роковое несоответствие между высокими мечтами о великом преображении мира и реальной революционной картиной, разнуздавшей низменные инстинкты народных масс с их смердяковской лексикой:

Снег крутит, лихач кричит,
Ванька с Катькою летит –
Елекстрический фонарик
На оглобельках...
Ах, ах, пади!..

Он в шинелишке солдатской
С физиономией дурацкой
Крутит, крутит черный ус,
Да покручивает,
Да пошучивает...

Вот так Ванька – он плечист!
Вот так Ванька – он речист!
Катьку-дуру обнимает,
Заговаривает...

Запрокинулась лицом,
Зубки блещут жемчугом...
Ах ты, Катя, моя Катя,
Толстоморденькая...





У тебя на шее, Катя,
Шрам не зажил от ножа.
У тебя под грудью, Катя,
Та царапина свежа!

Эх, эх, попляши!
Больно ножки хороши!

В кружевном белье ходила –
Походи-ка, походи!
С офицерами блудила –
Поблуди-ка, поблуди!

Эх, эх, поблуди!
Сердце екнуло в груди!

Помнишь, Катя, офицера –
Не ушел он от ножа...
Аль не вспомнила, холера?
Али память не свежа?

Эх, эх, освежи,
Спать с собою положи!

Гетры серые носила,
Шоколад Миньон жрала,
С юнкерьем гулять ходила –
С солдатьем теперь пошла?

Эх, эх, согреши!
Будет легче для души!



...Опять навстречу несется вскачь,
Летит, вопит, орет лихач...

Стой, стой! Андрюха, помогай!
Петруха, сзаду забегай!..

Трах-тарарах-тах-тах-тах-тах!
Вскрутился к небу снежный прах!..

Лихач – и с Ванькой – наутек...
Еще разок! Взводи курок!..

Трах-тарарах! Ты будешь знать,
Как с девочкой чужой гулять!..

Утек, подлец! Ужо, постой,
Расправлюсь завтра я с тобой!

А Катька где? – Мертва, мертва!
Простреленная голова!

Что, Катька, рада? – Ни гу-гу...
Лежи ты, падаль, на снегу!..

Революционный держите шаг!
Неугомонный не дремлет враг!

                Этик строки – перевод на смердяковский язык идеи Ивана Карамазова о том, что если Бога нет, то «все позволено», а действие двенадцати красногвардейцев – практическая реализация этого карамазовского принципа, о котором пророчески писал в свое время Достоевский с его апокалиптической тревогой и мрачным ощущением, что вся Россия стоит на краю бездны. Разве убийство гулящей Катьки – это не реализация на практике принципа вседозволенности, не выражение разрушительной и смертоносной революционной стихии, не суд озлобленной толпы – людей с ружьями, для которых человеческая жизнь потеряла ценность и на всем свете больше нет ничего святого? По замечанию Бориса Зайцева, «в одном лишь «Петьке», застрелившем сдуру «Катьку», что-то шевельнулось – и заглохло»:

И опять идут двенадцать,
За плечами – ружьеца.
Лишь у бедного убийцы
Не видать совсем лица...

Все быстрее и быстрее
Уторапливает шаг.
Замотал платок на шее –
Не оправиться никак...

- Что, товарищ, ты не весел?
- Что, дружок, оторопел?
- Что, Петруха, нос повесил,
Или Катьку пожалел?

- Ох, товарищ, родные,
Эту девку я любил...
Ночки черные, хмельные
С этой девкой проводил...

- Из-за удали бедовой
В огневых ее очах,
Из-за родники пунцовой
Возле правого плеча,
Загубил я, бестолковый,
Загубил я сгоряча... ах!

- Ишь, стервец, завел шарманку,
Что ты, Петька, баба, что ль?
- Верно, душу наизнанку
Вздумал вывернуть? Изволь!
- Поддержи свою осанку!
- Над собой держи контроль!

- Не такое нынче время,
Чтобы нянчиться с тобой!
Потяжеле будет бремя
Нам, товарищ дорогой!

- И Петруха замедляет
Торопливые шаги...

Он головку вскидавает,
Он опять повеселел...

Эх, эх!
Позабавиться не грех!

Запирайте етажи,
Нынче будут грабежи!

Отмыкайте погреба –
Гуляет нынче голытьба!

                Как и Достоевский, Блок своим пером – вольно или невольно – указал на то, что если Бога нет, то все позволено – исчезают сами понятия греха и добродетели, стираются границы между добром и злом. Для утративших веру в Бога и не признающих ничего святого красногвардейцев нет самого понятия греха – «позабавиться не грех», а убийство Катьки и грабежи – «запирайте етажи, нынче будут грабежи!» – лишь веселая забава. Но мучимый «беззвездной тоской» (вспомним образ «черного неба», на котором не видно сияющих звезд), Блок остро чувствовал и смутно осознавал, что без Бога и мира вечных идеалов – человеку невыносимо тягостно и скучно жить, а весь мир с его пространством и временем проваливается в кромешную бездну:

Ох ты, горе-горькое!
Скука скучная,
Смертная!

Ужь я времячко
Проведу, проведу...

Ужь я темячко
Почешу, почешу...

Ужь я семячки
Полущу, полущу...

Ужь я ножичком
Полосну, полосну!..

Ты лети, буржуй, воробышком!
Выпью кровушку
За зазнобушку,
Чернобровушку...

Упокой, Господи, душу рабы твоея...

Скучно!

                Одержимые «черной злобой» к уходящей России, двенадцать красногвардейцев являются не только ниспровергателями буржуазности, но и святынь религиозной веры – новыми иконоборцами, явившимися в смутное время революционной бури:

Не слышно шуму городского,
Над невской башней тишина,
И больше нет городового –
Гуляй, ребята, без вина!

Стоит буржуй на перекрестке
И в воротник упрятал нос.
А рядом жмется шерстью жесткой
Поджавший хвост паршивый пес.

Стоит буржуй, как пес голодный,
Стоит безмолвный, как вопрос.
И старый мир, как пес безродный,
Стоит за ним, поджавши хвост.




Разыгралась чтой-то вьюга,
Ой, вьюга, ой, вьюга!
Не видать совсем друг друга
За четыре за шага!

Снег воронкой завился,
Снег столбушкой поднялся...

- Ох, пурга какая, спасе!
- Петька! Эй, не завирайся!
От чего тебя упас
Золотой иконостас?
Бессознательный ты, право,
Рассуди, подумай здраво –
Али руки не в крови
Из-за Катькиной любви?
- Шаг держи революционный!
Близок враг неугомонный!

Вперед, вперед, вперед,
Рабочий народ!

                Все действия блоковских красногвардейцев разворачиваются под знаком отрицания религиозных святынь – осмеяние священника («А вон и долгополый...») и иконостаса («От чего тебя упас золотой иконостас»). Храм – это образ горнего Иерусалима на земле, алтарь – символизирует незримый мир, в центре которого – престол Господень, а иконостас – грань видимого и невидимого, это – агиофания и ангелофания в красках – живой облик свидетелей Божиих, данный людям в силу слепоты их духовного зрения. Икона – это окно в горний мир Ангелов и святых, а иконоборчество – попытка замуровать окна. Для двенадцати красногвардейцев не существует Бога и горнего мира, их сознание замуровано в границах материальной вселенной, поэтому они идут вперед революционным шагом «без имени святого» и им ничего не жаль в уходящей России:

«...И идут без имени святого
Все двенадцать – вдаль.
Ко всему готовы,
Ничего не жаль...

Их винтовочки стальные
На незримого врага...
В переулочки глухие,
Где одна пылит пурга...
Да в сугробы пуховые –
Не утянешь сапога...

В очи бьется
Красный флаг.

Раздается
Мерный шаг.

Вот – проснется
Лютый враг...

И вьюга пылит им в очи
Дни и ночи
Напролет...

Вперед, вперед,
Рабочий народ!

                Завершается поэма «Двенадцать» сценой снежной бури – страшной вьюги, отсылающей нас к стихотворению А.С. Пушкина «Бесы» с его строками – «Хоть убей, следа не вино, сбились мы, что делать нам? В поле бес нас водит видно да кружит по сторонам», выявляющими, что над революционной стихией и душами двенадцати красногвардейцев, залитых кровью – властвуют бесы – падшие Ангелы, ставшие демонами, а впереди их революционного шествия – является из снежной бури загадочная фигура «Исуса Христа» в белом венчике из роз и с красным флагом в руках:

...Вдаль идут державным шагом...
- Кто еще там? Выходи!
Это – ветер с красным флагом
Разыгрался впереди...

Впереди – сугроб холодный,
- Кто в сугробе – выходи!..
Только нищий пес голодный
Ковыляет позади...

- Отвяжись ты, шелудивый,
Я штыком пощекочу!
Старый мир, как пес паршивый,
Провались – поколочу!

...Скалит зубы – волк голодный –
Хвост поджал – не отстает -
Пес холодный – пес безродный...
- Эй, откликнись, кто идет?

- Кто там машет красным флагом?
- Приглядись-ка, эка тьма!
- Кто там ходит беглым шагом,
Хоронясь за все дома?

- Все равно, тебя добуду,
Лучше сдайся мне живьем!
- Эй, товарищ, будет худо,
Выходи, стрелять начнем!

Трах-тах-тах! – И только эхо
Откликается в домах...
Только вьюга долгим смехом
Заливается в снегах...

Трах-тах-тах!
Трах-тах-тах...

...Так идут державным шагом,
Позади – голодный пес,
Впереди – с кровавым флагом,
И за вьюгой невидим,
И от пули невредим,
Нежной поступью надвьюжной,
Снежной россыпью жемчужной,
В белом венчике из роз –
Впереди – Исус Христос.

                Явление ведущего за Собой двенадцать красных апостолов Христа не только «в белом венчике из роз», но и с «красным флагом» – загадочно и волнующее, оно не перестает привлекать внимание читателей и исследователей, вызывая самые разнообразные суждения – от одобрительной оценки Максимилиана Волошина, считавшего, что в явлении Христа «нет ничего неожиданного», а кровавый флаг в Его руке – «это новый крест Христа, символ Его теперешних распятий», до резко отрицательных отзывов – взять хотя бы А. Амфитеатрова, писавшего: «Никогда до «Двенадцати» Блок не кощунствовал бесстыдно, не славословил Зверя, богохульно именуя его именем Христовым». По воззрению Юлия Айхенвальда, в поэме «Двенадцать» «слышатся давно знакомые и заветные лирические ноты Александра Блока – нежный жемчуг снега, снежная белая вьюга», но двенадцать красногвардейцев не имеют ничего общего с апостолами из Евангелия, а «имя Христа произнесено всуе». В своем дневнике М.М. Пришвин записал свою догадку о том, что легкий, грациозный и украшенный розами Христос в поэме «Двенадцать» есть «обожествленный сам поэт Блок». Но это суждение – глубоко ошибочно: Блок мог называть себя «невоскресшим Христом» в своих стихах и сравнивать себя с Сыном Человеческим, не имеющим, где главу преклонить, подобно тому как святитель Григорий Богослов во дни скорбей сравнивал себя со Христом, молящимся в Гефсиманском саду, но Блок не был настолько самолюбив, чтобы изобразить себя в образе увенчанного белыми розами Сына Божиего. Для того, чтобы раскрыть загадку «снежного Христа» в венце из белых роз и красным флагом в поэме «Двенадцать» нужно обратиться к разъяснениями самого поэта. Когда в своей публичной лекции Николай Гумилев высказал мысль о том, что явление Христа в финале поэмы – искусственно, то Блок признался: «Мне тоже не нравится конец «Двенадцати». Но он цельный, не приклеенный. Он с поэмой одно целое. Помню, когда я окончил свой труд, то задумался: почему же Христос? И тогда записал у себя: «К сожалению, Христос. К сожалению, именно Христос». Когда вдумчиво перечитываешь поэму «Двенадцать», то не можешь согласиться с мнением литературоведа Игоря Золотусского, полагавшего, что «Христос для Александра Блока только метафора», которую использует «без священного трепета и с тем профессиональным чувством, с каким мастер пользуется образом старой поэзии». Я думаю, что все гораздо глубокомысленнее и сложнее. Христос в поэме «Двенадцать» – это не евангельский Христос Богочеловек, ведь поэт сам признавался, что в его поэме фигура Христа имеет компилятивный характер и взята не только из канонических и боговдохновенных книг Библии. Личное отношение Блока к Иисусу Христу было всегда сложным – несмотря на то, что он не раз обращался к библейским образам, назвал свою лирическую трилогию – «трилогией вочеловечивания», несколько раз сопоставлял себя с Христом в своих стихах и завершил поэму «Двенадцать» явлением надвьюжного Христа, нельзя забывать о «ницшеанских настроениях» поэта, его экзистенциальной и метафизической обиде на Бога, богоборчестве и откровенных признаниях – «ни за что не пойду врачеваться к Христу»; «никогда не приму Христа». В исповедальном письме от 15 июня 1904 года Блок откровенно отрекался от Христа Богочеловека: «Я Христа не знаю и не знал никогда». По своему миросозерцанию Блок был далек от ортодоксального христианства и церковной веры, а Христос в поэме «Двенадцать» не идентичен каноническому Христу Нового Завета. Это роковое несоответствие побудило многих религиозных мыслителей усмотреть в поэме Блока кощунство и мрачный апофеоз его поэзии, перешедший в демонизм – таковы мысли не только одного «Петроградского священника», но и Петра Струве, о. Сергия Булгакова и Николая Бердяева, упрекнувшего поэта в кощунственной и «страшной игре» с ликом Христа: Блок «пишет «Двенадцать», изумительную, почти гениальную вещь, лучшее, что было написано о революции. В «Двенадцати» дается подлинный образ русской революции со всей ее страшной жутью, но двойственность и двусмысленность доходят до кощунства. Тут Александр Блок позволяет себе страшную игру с ликом Христа». По толкованию Максимилиана Волошина, «Христос вовсе не идет во главе двенадцати красногвардейцев, а, напротив, преследуется ими». Но эта интерпретация опровергается тем фактом, что в поэме ясно сказано, что блоковский Христос идет впереди красногвардейцев – «впереди – Исус Христос», а в руках Его развивается «красный флаг». В контексте поэмы ясно, что число двенадцать символично – двенадцать красногвардейцев – это апостолы мировой революции – «мирового пожара», их имена Ванька, Андрюха и Петруха – отсылают к образам апостола Иоанна Богослова – любимейшего ученика Иисуса Христа, и двух иных апостолов – Андрея Первозванного и Петра Первоверховного.
                В записной книжке Блока есть загадочная запись: «Что Христос идет перед ними – несомненно. Дело не в том, «достойны ли они Его» а страшно то, что опять Он с ними, а Другого пока нет; а надо Другого». Если мы глубоко вникнем в ход духовных исканий Александра Блока и его миросозерцание, то увидим, что он разделял модернистскую идею Дмитрия Мережковского о Третьем Завета – Завете Святого Духа – другого Утешителя, Духа Истины и Свободы, Который должен придти на смену Новому Завету – Завету Бога Сына, ознаменовав «конец исторического христианства». Хотя Блок критически относился к схемам Мережковского и его антитезам – «правда неба» и «правда земли», дух и плоть, христианство и язычество, Христос и Антихрист, считая, что они – плод книжничества, а не реальной духовной мудрости, но идея Третьего Завета овладела сознанием поэта еще со времен «Стихов о Прекрасной Даме». На страницах Евангелия накануне Своих крестных мук и мироискупительной жертвы Сын Божий возвещает апостолам о том, что Отец Небесный ниспошлет во имя Его – «другого Утешителя» – Святой Дух, Который научит апостолов всему и будет их Утешителем, пребывающим с ними вовек: «Если любите Меня, соблюдите Мои заповеди. И Я умолю Отца, и даст вам другого Утешителя, да пребудет с вами вовек, Духа Истины, Которого мир не может принять, потому что не видит Его и не знает Его; а вы знаете Его, ибо Он с вами пребывает и в вас будет» (Ин.14:15-17). «Когда же придет Утешитель, Которого я пошлю вам от Отца, Дух Истины, Который от Отца исходит, Он будет свидетельствовать о Мне; а также вы будете свидетельствовать…» (Ин.15:26-27). Как верно отметил Николай Бердяев, «религиозное заблуждение и самомнение Александра Белого и Андрея Блока прежде всего коренятся в том, что они ждут откровений Третьего Завета, откровений Софии, откровений Духа, не принимая Первого и Второго Завета». По православному вероучению Бог един по Сущности, но имеет три совечных и равночестных Лица. Отец, Сын и Святой Дух есть три Ипостаси единого Бога. Миросозерцание Блока не имело церковного характера – он переосмысливает слова Священного Писания сквозь призму идеи Третьего Завета, своих апокалиптических предчувствий и мистических чаяний о грядущем преображении мира и человечества – вплоть до изменения самой человеческой природы и возникновения «новой породы» – «человека-артиста». Но утопическая мечта поэта о том, что русская революция 1917 года – это шествие России сквозь тьму и через Апокалипсис внутри истории к софийному преображению мира – оказалась миражем в пустыне, фантомом несбыточных грез и крушением самых заветных надежд поэта, отсюда – горечь блоковских слов о том, что «Другого (Святого Духа) пока нет; а надо Другого». Размышляя об образе «снежного Христа» в поэме «Двенадцать», архимандрит Рафаил Калелин писал: «Место Христа занимает Люцифер. Его двенадцать апостолов – двенадцать красногвардейцев, залитых кровью, это, по идее розенкрейцеров,-заключительный акт истории: восстановление Люцифера в его правах; Люцифер снова становится солнечным духом, а затем отдает царство свое вулкану – вечному огню… Блок попытался водрузить на чело Люцифера венок из белых роз, но синтеза не состоялось. Мудрость, которую сатана обещал розенкрейцерам, для Блока обратилась безумием. Поэт умер, исповедовав читателю в поэме «Двенадцать», что для него, Блока, Христом является Люцифер». В рассуждениях архимандрита Рафаила Карелина о поэме «Двенадцать» все неточно и спутано – во-первых, никакого «вулкана» в ней нет, равно как и «вечного огня», во-вторых, с православной точки зрения – блоковский «Исус Христос в белом венчике из роз» – это образ не Люцифера, а Антихриста. Не случайно Бердяев писал, что большевики подменили «братство во Христе – товариществом в Антихристе». Я думаю, что совершенно прав о. Сергий Булгаков отметивший, что «Исус Христос» из поэмы «Двенадцать» – «в белом венчике из роз» и с «красным флагом» в руке – это самозванец, ставший не место Божие – Антихрист, выдающий себя за Христа. Как точно, глубокомысленно и грустно подметил Борис Зайцев: «настоящий Христос вовсе не сходил в поэму Блока». Поэма Блока «Двенадцать» – это гениальное художественное свидетельство о том, что в русской революции 1917 года восторжествовал антихристов дух – дух роковой антихристовой подмены.
                После горького разочарования в русской революции творческий подъем в душе Александра Блока сменился периодом упадка духа, продлившимся вплоть до самой смерти поэта. Современники вспоминали, как после написания поэмы «Двенадцать» и поэмы «Скифы» Блок жаловался, что больше не слышит музыку и не может писать стихов, что потерял почву под ногами и крылья души – вдохновение. В своих мемуарах Корней Чуковский писал, что Блок «умер сейчас же после написания «Двенадцати» и «Скифов», потому что именно тогда с ним случилось такое, что, в сущности, равносильно смерти. Он онемел и оглох. То есть он слышал и говорил, как обыкновенные люди, но тот изумительный слух и тот серафический голос, которыми обладал он один, покинули его навсегда. Все для него вдруг стало беззвучно, как в могиле». Видя на всех путях гибель и признаваясь, что «беззвездная тоска» заполнила его душу, Блок с горечью признавал, что экстатический период его веры в революцию завершился его личной драмой – драмой последнего разуверения, ведь революционная реальность оказалась куда более прозаичной и будничной, жестокой и бесчеловечной, чем поэту представлялось в грезах. Жизненная драма Александра Блока состоит в том, что будучи поэтом первой величины, он по своему призванию был вестником, но так и не смог в полной мере исполнить свое предназначение и стать пророком, сбившись с христианского пути – в начале в сторону соловьевских грез о Софии – Вечной Женственности и душе мира, а затем – в сторону идеи Третьего Завета, ницшеанского богоборчества и утопических мечтаний о преображении мира через Апокалипсис всемирной революционной бури. Последние годы жизни Блока – это годы мученичества. Верный пушкинскому завету «тайной свободы» – свободы духа и творчества, он все более ощущал, что задыхается в атмосфере все более нарастающей тотальной власти большевистского государства и его материалистической и атеистической идеологии, притязающей господствовать над личностью человека, над его жизнью, мыслью и совестью. Мир виделся Блоку все более страшным, а его душа погружалась во все более мрачные думы и роковые предчувствия о неизбежном конце. Всегда чутко ощущавший разлад мечты и действительности, Блок мучительно переживал крушение своих теургических чаяний, а терзавшая его болезнь имела не только физический, но и духовный характер. Как верно писал Георгий Иванов, единственный правильный диагноз болезни Блока – это слова, сказанные им на пушкинском вечере: «Поэт умирает, потому что дышать ему больше нечем». Смерть Александра Блока в 1921 году ознаменовала собой окончание Серебряного века – конец целой поэтической эпохи – смутной, изысканной и трагической. Так погасло солнце Серебряного века. В честь почившего поэта-романтика Анна Ахматова сложила своеобразный обрядовый плач:

Принесли мы Смоленской Заступнице,
Принесли Пресвятой Богородице
На руках в гробе серебряном
Наше солнце, в муке погасшее,
Александра, лебедя чистого.