Ж. -П. Сартр. Бытие и Ничто. Свобода и ответственн

III
Свобода и ответственность
Хотя последующие соображения заинтересуют скорее моралиста, мы сочли небесполезным после приведенных описаний и доводов вернуться к свободе для-себя-бытия и попытаться понять, что представляет для судьбы человека факт этой свободы.
Основной вывод наших предыдущих замечаний состоит в том, что человек, поскольку он обречен быть свободным, несет на своих плечах груз всего мира: он ответственен за мир и самого себя как способ бытия. Мы употребили слово “ответственность” в его тривиальном смысле “сознания-бытия бесспорным создателем события или объекта”. В этом смысле ответственность для-себя-бытия тяжела, поскольку именно посредством него существует мир. И поскольку оно есть также и то, что делает себя бытием, то какова бы ни была ситуация, в которой оно находится, для-себя-бытие должно целиком принимать эту ситуацию с её собственным коэффициентом враждебности, даже невыносимым. Оно должно принимать её, с гордостью сознавая себя её творцом, ибо наихудшие беды и опаснейшие угрозы, которым я рискую подвергнуться, имеют смысл только в рамках моего проекта; они появляются именно на фоне вовлечённости, которая есть я сам. Стало быть, на ситуацию бессмысленно жаловаться, поскольку то, что мы чувствуем, переживаем, то, что мы суть такое, не определяет никто чужой. К тому же эта абсолютная ответственность — не согласие: это просто логическое требование в отношении последствий нашей свободы. То, что со мной случается, случается из-за меня самого, и я не могу ни печалиться из-за этого, ни бунтовать, ни безропотно покориться. Всё, что со мной случается, моё. Под этим нужно понимать прежде всего, что я всегда справляюсь со случающимся со мной как с человеком, ибо то, что происходит с человеком из-за других людей или него самого, может быть только человеческим. Самые чудовищные ситуации войны, самые страшные пытки не создают нечеловеческого положения вещей. Таким образом, нечеловеческих ситуаций не бывает; только своим страхом, бегством, обращением к магическим формам поведения я определяю ситуацию как нечеловеческую; но само по себе такое определение — человеческое, и я несу за него полную ответственность. Но, кроме того, эта ситуация — моя, поскольку она — образ моего свободного выбора себя и всё, что она мне предлагает — моё, поскольку оно выражает и символизирует именно меня. Разве не сам я, принимая решение о себе, определяю коэффициент враждебности вещей в их непредсказуемости? Таким образом, случайностей в жизни нет; внезапно возникшее и захватывающее меня событие общественной жизни не приходит извне. Если я мобилизован на войну, это моя война, она сколок с меня, и я её заслуживаю. Заслуживаю прежде всего потому, что всегда могу уклониться от мобилизации, покончив с собой или дезертировав: эти крайние возможности должны всегда быть при нас, когда речь идет о рассмотрении ситуации. Не уклонившись от участия в войне, я её выбрал; может быть, из слабоволия, боязни общественного мнения, потому, что я предпочитаю отказу воевать некоторые ценности (уважение близких, честь семьи и т.д.). В любом случае речь идет о выборе. Этот выбор будет непрерывно воспроизводиться до конца войны, так что следует подписаться под словами Ж.Ромена: “На войне нет невинных жертв”1. Следовательно, если я предпочитаю войну смерти или бесчестью, всё происходит так, как если бы я полностью нёс ответственность за эту войну. Конечно, ее объявили другие и, может быть, кто-то вознамерится считать меня просто соучастником. Но понятие соучастия имеет только юридический смысл; здесь оно неуместно, ибо от меня зависело, чтобы для меня и через меня эта война не существовала, а я решил, чтобы она существовала. Не было никакого принуждения, потому что принуждение никак не могло бы воздействовать на свободу; у меня нет никакого оправдания, поскольку, как мы говорили и повторяли в этой книге, свойством реальности-человеческой является то, что у неё нет оправданий. Следовательно, мне ничего не остаётся, как только взять на себя эту войну. Но кроме того, война — моя уже только потому, что она возникла в ситуации, которую делаю существующей я и которую я могу раскрыть в войне лишь вовлекаясь в неё, занимая определённую позицию за или против неё.  В настоящее время я не могу отделить мой выбор себя от моего выбора войны: жить в войну — значит выбирать себя посредством выбора её и выбирать её посредством моего выбора себя. Не может быть и речи о том, чтобы рассматривать её как “четырехлетний отпуск” или “отсрочку”, “неопределенный интервал”, так как моя главная ответственность — в другом, в моей супружеской, семейной, профессиональной жизни. Но в этой войне, которую я выбрал, я изо дня в день выбираю себя и, делая самого себя, делаю ее своей. Если она должна стать четырьмя потерянными годами, то ответственность за это несу я. Наконец, как мы отметили в предыдущем параграфе, каждый человек — это абсолютный выбор самого себя исходя из мира знаний и средств, которые этот выбор принимает и одновременно объясняет; каждый человек — абсолютный выбор, осуществляемый в привязке к какой-то определённой дате и совершенно немыслимый применительно к другой. Следовательно, бесполезно спрашивать себя, что было бы со мной, если бы не разразилась эта война, ибо я выбрал себя одним из возможных смыслов эпохи, которая незаметно вела к войне; я не отличаюсь от самой этой эпохи, я не мог бы быть перенесён в другую так, чтобы не возникло противоречия. Поэтому я сам и есть эта война, которая ограничивает, подытоживает и объясняет предшествующий ей период. В этом смысле к изречению, которое мы процитировали: “Нет невинных жертв”, следует добавить, чтобы чётче объяснить ответственность для-себя-бытия: “мы имеем ту войну, которую заслуживаем”. Таким образом, совершенно свободный, неотличимый от периода, быть смыслом которого я выбрал, столь же глубоко ответственный за войну, как если бы я объявил её сам, не имеющий возможности жить, не интегрировав её в мою ситуацию, не вовлекаясь в неё целиком, не отметив ее своей печатью, я должен существовать без угрызений и сожалений, как существую без оправданий, ибо с момента моего появления в бытии я один несу бремя мира, которое никому и ничему не облегчить.
Однако эта ответственность весьма особого типа. Ведь мне ответят, что “я не просил, чтобы меня родили”: наивный способ подчеркнуть нашу фактичность. Я действительно ответственен за всё, кроме самой моей ответственности, так как не являюсь основанием своего бытия. Следовательно, все происходит так, как если бы меня принудили быть ответственным. Я заброшен в мире не в том смысле, что оставлен покинутым и пассивным во враждебной вселенной, как доска, плывущая по воде, но, наоборот, в том смысле, что вдруг оказываюсь, один и без помощи, вовлечённым в мир, за который несу полную ответственность, не имея возможности, что бы я ни делал, хотя бы на миг сбросить с себя эту ответственность, ибо и за само желание её избежать я ответственен. Сделаться в мире пассивным, отказаться от воздействия на вещи и на Других — тоже значит себя выбирать, и самоубийство —один из способов бытия-в-мире. Однако я несу абсолютную ответственность в силу того, что моя фактичность — то есть факт моего рождения здесь — непосредственно неуловима и даже непредставима, поскольку никогда не видится мне как сырое данное, но всегда явлен мне через проективную реконструкцию моего для-себя-бытия; я стыжусь своего рождения, или удивляюсь ему, или радуюсь, или, пытаясь лишить себя жизни, утверждаю, что живу и считаю эту жизнь неудачной. Значит, в некотором смысле я выбираю своё рождение. Сам этот выбор целиком отмечен фактичностью, поскольку я не могу не выбирать. Но эта фактичность, в свою очередь, проявится только если я возвышаю её к своим целям. Итак, фактичность повсюду, но неуловима; я всегда сталкиваюсь только со своей ответственностью, поэтому и не могу спрашивать: “Зачем я родился?”, проклинать час своего рождения или заявлять, что не просил родиться, — ведь эти столь различные позиции по отношению к моему рождению, то есть к факту реализации моего присутствия в мире, суть не что иное, как способы в полной ответственности принять это рождение и сделать его своим. Здесь я опять нахожу лишь самого себя и свои проекты, так что в конечном счёте моя заброшенность, то есть моя фактичность, просто состоит в том, что я обречён всецело и полностью сам за себя отвечать. Я - бытие, которое есть как существующее, бытие которого стоит под вопросом в своём бытии.  И это “есть” моего бытия являет собой неуловимое присутствие.
В этих условиях, поскольку любое событие мира может раскрываться мне только как случай (использованный, невыпавший, упущенный), или, вернее, поскольку всё происходящее с нами может рассматриваться как шанс, иначе говоря, может появиться для нас только как средство реализовать бытие, стоящее в нашем бытии под вопросом, и поскольку другие как трансцендированные-трансцендентности тоже составляют для нас всего лишь шанс и случай, ответственность для-себя-бытия простирается на весь мир как мир-населенный-людьми. Суть в том, что для-себя-бытие сознаёт себя в тревоге - как бытие, не основывающее ни своего бытия, ни бытия Другого, ни существующих как бытие-в-себе, образующих мир, но при этом вынужденное решать вопрос о смысле своего бытия - в себе самом и повсюду вовне.  У реализующего в тревоге состояние брошенности в ответственность и возвращающегося в своё одиночество, уже нет ни угрызений совести, ни сожаления, ни оправдания. Он - просто свобода, полностью открывшаяся себе самой, бытие которой в самом её открытии. Но, как отмечалось в начале этой книги, чаще всего мы бежим от тревоги в самообман.