1. П. Суровой Находят ли детей в квашеной капусте

ГЛАВА ПЕРВАЯ
 Дом, где не верят в случайных людей

 Сырой декабрьский воздух пробирался под старое пальто, будто нарочно отыскивал каждую щель. Александра — для всех просто Шура — поёжилась и плотнее закуталась в бабушкины выцветшие платки. Снег, едва успев коснуться земли, тут же превращался в грязную кашу. Обочина дороги блестела влажным асфальтом, и от заправки тянуло запахом бензина и горячего кофе — таким недосягаемым, словно из другой жизни.
Ноги в дешёвых, давно протёртых сапогах онемели ещё час назад. Но уйти она не могла. Бабушка сказала коротко и без злости, как о чём-то неизбежном:
— Без выручки не возвращайся, Шурка. Нам за лекарства надо заплатить.

 Шура поправила на широкой, криво прибитой доске пирамиду из стеклянных банок. Капуста была белая, хрустящая, огурцы — аккуратно уложенные, с чесноком и укропом. Всё — своими руками, всё — как учила ещё мама, пока та была жива. Когда-то Шура знала, что будет лечить людей. Медучилище, практика, белый халат… Теперь вместо него — застиранное пальто и табуретка у трассы.
На парковку заезжали дорогие машины. Они будто скользили мимо неё, не замечая ни холода, ни солений, ни самой Шуры. Она давно привыкла к этим взглядам — сквозь неё.

 Высокого мужчину в кашемировом пальто она заметила сразу. Он шёл быстро, уверенно, не оглядываясь. Волевой подбородок, чёткие движения, дорогие часы, мелькнувшие из-под рукава. Такой человек не торговался и не останавливался просто так.

 Шура всё же решилась:
— Дяденька… купите. Капуста домашняя… огурчики хрустящие.
Он не услышал. Говорил по телефону, хмурился, делал резкие жесты. Прошёл мимо — и уже через секунду хлопнула дверь автомобиля. Мотор взревел.
Она поняла, что происходит, слишком поздно.
Машина резко дёрнулась назад. Огромное чёрное колесо неумолимо катилось прямо на неё.

 Она даже вскрикнуть не успела — только зажмурилась. Удар. Звон стекла. Резкий запах выхлопных газов. Рассол брызнул в лицо, заливая подол пальто. Табуретка вывернулась из-под ног, и она тяжело упала на спину, чувствуя, как холодная грязь просачивается под одежду.
Когда она открыла глаза, от её аккуратной пирамиды не осталось ничего. Банки были раздавлены, смешаны с землёй, стекло хрустело под подошвами.

 Мужчина выскочил из машины. Лицо его было бледным, почти серым.
— Чёрт… — выдохнул он. — Вы… вы целы?
Он лихорадочно полез в карманы, вытащил кошелёк, открыл — и тут же захлопнул.
— Наличных нет. Мне срочно нужно ехать… Я всё оплачу, клянусь. Вот, — он протянул визитку. — Завтра приедешь по этому адресу.

 Шура посмотрела на глянцевый картон с золотыми буквами и вдруг почувствовала, как внутри поднимается не обида — усталость.
— Мне не завтра надо, — тихо сказала она. — Мне сегодня есть нечего будет.
Он замер. Потом вдруг резко выпрямился.
— Садись в машину.
— Что? — она не сразу поняла.
— Я сказал, садись. По дороге объясню. Мне всё равно ехать в ту сторону.
Она колебалась секунду. Потом поднялась, отряхнула грязь с пальто и молча села на заднее сиденье.

 Они мчались по шоссе. Шура вжалась в угол, чувствуя себя чужой в этом пахнущем кожей и дорогим парфюмом салоне. Мужчина молчал, только крепче сжимал руль.
Дом оказался большим и неожиданно тёплым. Не холодным особняком, а живым — с мягким светом, запахом еды, тихими шагами за дверями.

 В детской было полутемно. На широкой кровати в лежала девочка лет десяти. Бледная, почти прозрачная. Губы с синеватым оттенком, дыхание неровное.
Рядом на коленях стояла молодая сиделка, дрожащими руками протирая лицо ребёнка влажной салфеткой.
— Температура снова поднялась… — прошептала она.
На тумбочке стояли открытые флаконы с лекарствами.

 Шура шагнула ближе — и вдруг почувствовала знакомое, тревожное ощущение. Запах. Неправильный. Она замерла, вглядываясь в бутылочки, в дозировки, в лицо девочки.Шура посмотрела список назначений.
— Кто ей давал последнее лекарство? — тихо спросила она.
Мужчина резко обернулся.
— Что?

 Шура сглотнула.
— Оно… его слишком много.
В комнате повисла тишина. Такая, в которой ломаются судьбы.

ГЛАВА ВТОРАЯ
Ночь, в которую нельзя было уйти

 Андрей Сергеевич не помнил, когда в последний раз сидел вот так — неподвижно, уставившись в одну точку, не в силах принять решение. Часы на стене тикали слишком громко. Каждая секунда будто отмеряла не время — остаток.
Лиза дышала тяжело. Слишком тяжело для ребёнка.
— Это просто кризис, — сказала Инга Павловна ровным, почти убаюкивающим голосом. — Врач предупреждал. Такие состояния бывают.
Она стояла у двери, скрестив руки, в домашнем шёлковом халате. Волосы аккуратно уложены, лицо спокойное — слишком спокойное для матери, у которой на глазах тает ребёнок.

 Андрей посмотрел на неё — и вдруг поймал себя на мысли, что не чувствует от неё ничего. Ни тепла. Ни тревоги. Ни живого страха. Только слова. Правильные, гладкие слова.
— Врач сказал увеличить дозу, — добавила она. — Мы всё делаем как надо.
Он перевёл взгляд на тумбочку с лекарствами. Флаконы, ампулы, шприцы. Всё это он ненавидел. Ненавидел ещё с той больничной палаты, где когда-то лежала его первая жена. Тогда он тоже верил врачам. Тогда он тоже подписывал бумаги и уходил на совещания, убеждая себя, что контролирует ситуацию.

 А потом оказалось — нет.
— Я останусь, — тихо сказала Шура.
Все обернулись к ней. Она стояла у кровати, держась за спинку стула, будто за опору. Лицо бледное, но взгляд — твёрдый.
— Вам лучше отдохнуть, — добавила она, обращаясь к Андрею. — Сейчас важно, чтобы рядом был кто-то один. Ребёнок чувствует суету.

 Инга усмехнулась:
— Ты кто такая, чтобы решать?
Шура вздрогнула, но не отступила.
— Я та, кто будет здесь до утра.
Андрей вдруг понял, что верит ей. Не потому, что она сказала что-то умное. А потому, как сказала — без нажима, без истерики, без расчёта.
— Инга, — произнёс он устало. — Иди отдохни.

 Она посмотрела на него долго. Слишком внимательно.
— Как хочешь, — сказала наконец. — Это твоя дочь.
Дверь закрылась почти бесшумно.
Ночь опустилась тяжёлым одеялом.
Шура села рядом с кроватью. В комнате было полутемно, только ночник отбрасывал мягкий жёлтый свет. Лиза металась, что-то шептала, пальцы судорожно сжимали простыню.
— Тише, — прошептала Шура, осторожно взяв её за руку. — Я здесь.
Рука была горячей и сухой. Плохой признак.

 Она мысленно перебирала всё, чему её учили. Дозировки. Симптомы. Реакции. Паника подступала к горлу, но Шура гнала её прочь. Паниковать — значит бросить.
Она проверила флаконы. Один из них был почти пуст. Слишком быстро.
— Вот оно… — еле слышно выдохнула она.
Шура поднялась, налила воды, аккуратно смочила губы девочки, протёрла лоб. Потом снова села и просто начала говорить. Неважно что — о дороге, о бабушкиной кошке, о том, как весной пахнет земля. Голос был тихим, ровным, почти монотонным.

 Лиза вдруг открыла глаза.
— Ты не уйдёшь? — прошептала она.
Шура сглотнула.
— Нет. Обещаю.

 За дверью Андрей прислонился к стене. Он слышал этот голос — и чувствовал, как что-то внутри него ломается. Он должен был быть там. Должен был решать, командовать, спасать. Но вместо этого стоял и боялся войти.
Он боялся увидеть конец.
В памяти всплывали обрывки: Лиза совсем маленькая, с разбитыми коленками; Лиза, прижимающаяся к его плечу после похорон; Лиза, которая перестала смеяться тогда, как раньше.

 Он предал её уже однажды — когда позволил себе уйти в работу, в новую жизнь, в удобство. Инга была удобной. Спокойной. Без требований. Он выбрал покой — и теперь расплачивался.
Если Лиза умрёт, он не простит себе этого никогда.

 Часы показывали три часа ночи, когда дыхание девочки стало ровнее. Температура начала медленно снижаться.
Шура не отходила от неё ни на шаг. Спина ныла, глаза слезились от усталости, но она боялась закрыть их хотя бы на секунду.

 Андрей вошёл на рассвете.
Он увидел их сразу: Шура сидела, склонившись над кроватью, её голова почти касалась детской. Лиза спала, спокойно, глубоко. Настоящим сном, а не забытьём.
— Она… — голос у него сорвался.
Шура подняла на него глаза. Уставшие, покрасневшие, но живые.
— Ей лучше. Самое страшное позади.

 Он медленно опустился на стул. Руки дрожали.
— Спасибо, — сказал он наконец. — Я не знаю, как…
Она покачала головой:
— Просто не оставляйте её больше одну.
Эти слова ударили сильнее обвинений.

 Андрей посмотрел на спящую дочь — и впервые за долгое время понял:
иногда судьба посылает людей не случайно.
Иногда — чтобы исправить то, что ты сам разрушил.

 И он вдруг ясно осознал:
девушка с обочины дороги стала для его дома последней надеждой.