2. П. Суровой Находят ли детей в квашеной капусте

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Адрес, по которому возвращаются

 Когда Лиза уснула окончательно, Шура позволила себе впервые за всю ночь присесть не на край кровати, а на стул у окна. За стеклом серел рассвет. Мир продолжал жить так, будто ничего не случилось.
— Андрей Сергеевич… — негромко сказала она, не оборачиваясь.
Он вздрогнул. Казалось, он задремал сидя.
— Да?
Шура помедлила. Просить было трудно.
— Мне… мне нужно, чтобы бабушке сказали, что со мной всё хорошо. Она, наверное, с ума сходит.
— Почему вы сами не позвоните? — спросил он и тут же понял глупость вопроса.
Она опустила глаза.
— У нас старый телефон. Он часто не ловит. А я… я вчера не вернулась.
В её голосе не было жалобы — только простая констатация факта. И это вдруг задело его сильнее любых упрёков.
— Адрес? — коротко спросил он.
Шура продиктовала. Медленно, будто боялась ошибиться.
Через час Андрей уже ехал по утреннему городу. Машина скользила по пустым улицам, а в голове было странно тихо. Он не включал радио. Не хотелось.
Дом оказался старым, двухэтажным, с облупившейся краской и кривым крыльцом. Во дворе — ржавые качели и снег, перемешанный с землёй.
Дверь открыла сухонькая женщина с усталыми, тревожными глазами.
— Вы к кому? — настороженно спросила она.
— Вы… Анна Михайловна? — Андрей вдруг почувствовал неловкость. — Я… от Шуры.
Женщина побледнела.
— Что с ней?!
— С ней всё хорошо, — быстро сказал он. — Она ухаживает за моей дочерью. Девочке было очень плохо… Шура осталась.
Анна Михайловна закрыла глаза и тяжело выдохнула. Потом неожиданно перекрестилась.
— Слава Богу… А я уж думала…
Он вдруг увидел Шуру — не взрослую, сдержанную, а совсем девчонкой, которая возвращается сюда вечером и снимает промокшие сапоги, чтобы не натоптать.
— Она упрямая, — сказала бабушка, словно оправдываясь. — Вся в мать. Если уж решила — не оттащишь.
Андрей кивнул.
— Я это уже понял.
Когда он уехал, в груди было странное чувство — будто он ненадолго заглянул в чужую, настоящую жизнь. Без показной благополучности. Без фальши.
В доме всё изменилось незаметно.
Инга Павловна стала тише. Слишком тихой. Она больше не подходила к Лизе без необходимости, не спорила, не настаивала. Но Андрей начал видеть.
Он заметил, что флаконы с лекарствами исчезают быстрее, чем должны. Что назначения врача аккуратно переписаны её рукой — с едва заметными правками. Что сиделка Марина путается в словах, когда он задаёт простые вопросы.
А главное — он вспомнил лицо Инги той ночью. Спокойное. Ровное. Чужое.
Он не устроил допроса. Просто начал проверять. Запросил копии назначений, поговорил с врачом отдельно, без жены. Попросил фармацевта сверить дозировки.
Картина складывалась сама.
Однажды вечером он увидел, как Инга стоит у двери детской и смотрит внутрь — не с тревогой, а с раздражением. С холодным, почти усталым раздражением человека, которому мешают.
— Ты что-то хотела? — спросил он.
Она вздрогнула.
— Нет. Просто проверяла.
— Ты давно не заходишь к Лизе.
Инга пожала плечами.
— Ей сейчас лучше с этой… Шурой. Ты же сам видишь.
Он видел. И именно это больше не давало ему покоя.
А Шура тем временем жила в странном промежутке между страхом и надеждой. Она всё ещё чувствовала себя временной. Гостьей. Но Лиза уже искала её взглядом, тянулась к ней, шептала:
— Ты же снова придёшь?
И Шура приходила.
Андрей всё чаще ловил себя на том, что смотрит на неё не как на спасение в кризисе, а как на часть дома. Как на тепло, которое он когда-то утратил и не надеялся вернуть.
Он сопротивлялся этому чувству. Гнал его прочь. Ему казалось предательством — по отношению к прошлому, к памяти, к самому себе.
Но защита давала трещины.
Когда он видел, как Шура осторожно поправляет одеяло.
Как терпеливо объясняет Лизе, почему нужно пить горькое лекарство.
Как по вечерам сидит на кухне и пишет что-то в старую тетрадь — вероятно, считая дозировки.
Он понимал:
эта девушка вошла в их жизнь не случайно.
И уйдёт она не тогда, когда ему будет удобно.
А Инга Павловна это уже чувствовала.
И потому её тень в доме становилась всё опаснее —
чем тише она была, тем яснее становилось:
развязка близко.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
Память, которая не отпускает

 Ночью Андрей не спал.
 Дом дышал ровно и спокойно, будто ничего страшного в нём никогда не происходило. За стеной тихо посапывала Лиза — впервые за долгое время без хрипов, без тревожных пауз. Внизу мерно тикали часы.
Он сидел в кресле у окна и смотрел в темноту, где отражалось собственное лицо — постаревшее, уставшее, чужое самому себе.
Память приходила не по его воле.

 Когда-то так же пахло лекарствами. Чисто, стерильно, слишком правильно. Белые простыни, приглушённый свет, шорох капельницы.
И Вера.
Она умирала тихо. Без истерик. Без жалоб. Словно извинялась за то, что доставляет неудобства.
— Ты иди, — говорила она тогда. — Тебе же рано вставать.

 Он шёл. Всегда находил причины уйти раньше. Совещания. Контракты. Срочные звонки. Он убеждал себя, что делает всё возможное — оплачивает лучших врачей, клиники, лекарства.
А она просто хотела, чтобы он был рядом.
В последний вечер она взяла его за руку — пальцы уже были холодные, почти невесомые.
— Только Лизу не оставляй одну, — попросила она. — Обещай.
Он пообещал.
И нарушил.

 Не сразу. Не нарочно. Просто позволил жизни закрутить себя — удобству, покою, новой женщине, которая не болела, не плакала, не требовала участия. Инга не просила любви. Она предлагала порядок.
Он выбрал порядок.

 А теперь сидел и думал:
если бы тогда, много лет назад, рядом с Верой был кто-то вроде Шуры — внимательный, неравнодушный, не устающий от чужой боли…
Выжила бы она?
Мысль была несправедливой. Жестокой. Но она не уходила.
Он закрыл глаза.
И впервые за долгое время позволил себе сказать вслух, шёпотом, в пустоту:
— Прости.

 Разговор с Ингой он назначил утром.
Без свидетелей. Без эмоций. Без сцены.
Она вошла в кабинет спокойно, уверенно, будто знала — он всё равно ничего не сделает. Села напротив, положив ногу на ногу.
— Ты хотел поговорить?

 Андрей разложил на столе бумаги. Медленно. Аккуратно.
— Да.
Он говорил негромко. Почти буднично.
— Я сверил назначения врача и фактические дозировки. Проверил чеки из аптеки. Поговорил с Мариной.

 Инга приподняла бровь.
— И?
— Доза была завышена. Не один раз. Системно.
Она усмехнулась.
— Ты хочешь сказать, что я пыталась убить твою дочь?
— Я хочу сказать, — ровно ответил он, — что ты сознательно делала то, что ухудшало её состояние.

 Пауза затянулась.
Инга смотрела на него долго. Потом вздохнула — раздражённо, почти устало.
— Ты даже не представляешь, как это выматывает. Годы жить в доме, где всё крутится вокруг больного ребёнка. Где ты всегда второй.
— Она была первой ещё до тебя, — сказал он. — И должна была остаться первой.

 Инга встала.
— Значит, всё? — спросила она холодно. — Ты выбираешь её?
Он тоже поднялся.
— Я выбираю правду.
 Она кивнула. Ни слёз, ни истерик.
— Тогда я уеду сегодня.
— Хорошо.

 Она остановилась у двери.
— Ты ещё пожалеешь, — бросила она напоследок. — Такие, как эта девчонка, не задерживаются надолго.
Дверь закрылась.

 В доме стало тише.
Не пусто — именно тише.
Андрей долго стоял посреди кабинета, ощущая странную, непривычную лёгкость. Как будто из комнаты вынесли что-то тяжёлое, к чему он давно привык, но что медленно отравляло воздух.

 Он вышел в коридор.
Шура сидела у кровати Лизы, читала ей вполголоса. Девочка слушала, прижимаясь к её плечу.
Андрей остановился в дверях — и понял:
впервые за много лет он сделал правильный выбор.
Не из удобства.Не из страха.А из любви.