Мысли неврастеника, 56. Два Толстых

Как известно, Алексей Константинович Толстой отдал концы от передоза.
 Страдал он страшно — изводили его мигрени невыносимые.
И спасался, как тогда многие, морфинчиком.
 Доктор, конечно, прописывал это «универсальное» обезболивающее, но в день своей смерти писатель, говорят, перебрал свою обычную дозу.
История банальная и страшная — так часто бывает с опиумной паутиной, в которую он попал не по прихоти, а от отчаяния, пытаясь заглушить боль.

Вспомнил я его неспроста.
 Из глубин памяти всплыл вдруг обрывок юношеского чтения — его жутковатый рассказ «Семья вурдалака».
На французском, кстати, он был написан. Добрые люди потом перевели для таких «лингвистов», как я.
И почему-то эта история тогда впечатлила до жути, до мурашек.
Легла на душу тёмным, тревожным пятном.
 Будь я режиссёром — непременно бы экранизировал.
Говорят,Марио  Бава снимал, но мне видится иначе — мрачно, по-русски, с той самой гнетущей тоской, что сквозит между строк.

Вот только ловлю себя на ошибке — осенении, которое и стало поводом для этих заметок.
Сбила меня с толку фамилия, запутались в памяти два Алексея Толстых.
Смерть от морфия принял Алексей Константинович — тот самый, что писал про князя Серебряного и царя Фёдора.
А кошмары про вампиров на славянской почве сочинил уже совсем другой — Алексей Николаевич, граф и советский классик, автор «Петра Первого» и «Гиперболоида инженера Гарина» .

Получается занятный парадокс: один Толстой ушёл, отравленный лекарством от физической боли.
Другой же оставил нам литературный опиум — историю про родню, что пьёт не лекарство, а саму жизнь, превращаясь в чудовищ.
И почему-то эта путаница, это слияние двух фигур в одном воспоминании кажется мне теперь не случайной оплошностью, а почти мистическим намёком.
Будто сам сюжет «Вурдалака» подмигнул из прошлого: осторожнее со всем, что может подменять твою суть — будь то морфий, забвение или тень давно прочитанной и неверно приписанной книги.