3. П. Суровой Находят ли детей в квашеной капусте

ГЛАВА ПЯТАЯ
То, что остаётся после

 Шура осталась в доме будто ненадолго — так она сама себе говорила. До полного выздоровления Лизы. Пока не станет легче. Пока не понадобится.
Она не разбирала чемоданы, не вешала одежду в шкаф — аккуратно складывала всё на край стула. Привычка не задерживаться. Не пускать корни.
По вечерам дом затихал рано. Лиза засыпала — всегда, если Шура сидела рядом.
 Стоило ей выйти, девочка начинала ворочаться, звать, искать взглядом. Тогда Шура возвращалась, садилась, брала за руку — и дыхание снова выравнивалось.
— Ты пахнешь домом, — однажды сонно пробормотала Лиза.
Шура улыбнулась, но внутри что-то болезненно сжалось.

 Ночами они с Андреем встречались на кухне. Случайно. Будто оба шли туда за водой — и оставались.
Он пил крепкий чай без сахара. Она грела ладони о чашку, словно всё ещё не могла оттаять после той дороги, обочины, декабря.
Они говорили негромко. О пустяках. О погоде. О Лизе. О том, как сложно заставить ребёнка пить горькое лекарство.
Иногда — молчали.

 И в этих паузах было больше, чем в словах.
Андрей ловил себя на том, что ждёт этих ночных разговоров. Не как мужчину — как человека, которому давно не с кем было говорить по-настоящему. Без масок. Без необходимости быть сильным.
Он смотрел на Шуру и видел не «девочку с соленьями», не бедность, не неловкость.
 
 Он видел женщину, которая не сломалась, хотя имела все причины. Женщину, которая не просила жалости и не торговала собой — ни телом, ни чувствами.
Шура это чувствовала. И именно поэтому держалась осторожно.
Она знала разницу между ними. Его дом — и её комнату у бабушки. Его прошлое — и её незаконченные мечты. Его боль — и её страх снова привязаться и потерять.

 Иногда, замечая его взгляд, она опускала глаза.
— Вам лучше отдохнуть, — говорила тихо.
И уходила первая.

 Однажды ночью Лиза проснулась от кошмара.
— Шура… — позвала она хрипло.
Шура была рядом сразу. Обняла, прижала к себе.
— Тише. Всё хорошо. Я здесь.
Девочка всхлипнула, уткнулась лицом ей в плечо.
— Ты ведь не уйдёшь?
— Я с тобой, — прошептала Шура.

 Лиза затихла. Дыхание стало ровным. И вдруг, почти не просыпаясь, прошептала:
— Мам…
Слово повисло в воздухе — тихое, неосознанное, как вздох.
Шура замерла. Сердце ударило так сильно, что на мгновение стало больно. Она не поправила. Не отстранилась. Только осторожно погладила девочку по волосам.

 В дверях стоял Андрей.
Он слышал.
Не сразу ушёл. Не вмешался. Просто смотрел, как его дочь спит, прижавшись к женщине, которая пришла в их жизнь случайно — и осталась.
В этот момент он понял:
некоторые слова нельзя взять обратно.
И некоторые чувства — тоже.

 Разговор случился на следующий вечер.
Без свечей. Без признаний. На той же кухне.
— Шура, — сказал он, глядя в чашку. — Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя здесь временной.
Она подняла глаза. Осторожно.
— Я и есть временная.
— Нет, — спокойно ответил он. — Ты здесь потому, что ты нужна. Лизе. И… мне.

 Он не подошёл ближе. Не коснулся.
— Я не прошу ничего. Не сейчас. Мне важно, чтобы ты знала: ты можешь остаться. Столько, сколько захочешь.
 Шура долго молчала. Потом тихо сказала:
— Я боюсь.
— Я тоже, — признался он.
И в этом признании было больше близости, чем в любых обещаниях.

 За окном шёл тихий снег.
Дом дышал ровно.
И впервые за долгое время в нём было не просто тепло —
в нём было будущее.

ГЛАВА ШЕСТАЯ
Голос, которому поверили

 Шура собиралась быстро — по привычке. Тёплый платок, аккуратно сложенные бумаги, старенькая папка с анализами. Она старалась не шуметь, но Андрей всё равно заметил.
— Ты куда? — спросил он, выходя в коридор.
Она остановилась, будто её поймали на чём-то запретном.
— Мне нужно в город. Ненадолго. К одной… к преподавательнице.
— По поводу Лизы? — уточнил он сразу.
Шура кивнула.
— Я боюсь ошибиться. Мне кажется, мы лечим не то. Или не так. Симптомы… они не складываются.
Он посмотрел на неё внимательно.
— Сколько тебе нужно времени?
— Пару часов. Я вернусь.
— Я отвезу.
— Не нужно, я на автобусе…
— Шура, — перебил он мягко, но твёрдо. — Я отвезу.

 Преподавательницу звали Елена Викторовна Сафроненко. Когда-то она вела у Шуры пропедевтику и сразу выделила её — не за оценки, а за умение видеть человека, а не только диагноз.
Кабинет был маленький, заставленный книгами и папками. Запах — старой бумаги и кофе.
— Александра? — Елена Викторовна подняла глаза и улыбнулась. — Живая. Это уже радость. Садись. Что стряслось?
Шура выложила на стол документы.
— Я… у меня сейчас девочка. Десять лет. Долго болеет. Врачи говорят — осложнённая форма, но мне кажется…
— Кажется — это начало мышления, — спокойно сказала преподавательница. — Рассказывай.

 Шура говорила долго. Про ночные кризисы. Про дыхание. Про температуру, которая поднимается без причины. Про то, как не сходятся показатели.
— Вот здесь, — она ткнула пальцем в лист, — посмотрите. Рентген чистый, а хрипы есть. Анализы скачут. И ещё… — она замялась. — Было подозрение на передозировку.

 Елена Викторовна нахмурилась.
— Это многое объясняет. Но не всё.
Она долго листала эпикриз, молчала, делала пометки.
— Знаешь, Шура… — наконец сказала она. — Мне это не нравится. Это похоже не на то, что лечат. Это похоже на затянутое, недодиагностированное состояние. С осложнениями.
— Какое? — почти шёпотом спросила Шура.
— Я не скажу точно, не увидев ребёнка. Но если я права — лечение нужно менять немедленно.
— Вы… — Шура подняла глаза. — Вы могли бы… поехать?
Елена Викторовна посмотрела на неё долго.
— Адрес?

 
 В доме Андрей встретил их сам. Был сдержан, но напряжён.
Осмотр длился почти час. В тишине. С вопросами. С повторной проверкой снимков, дыхания, реакции.
— Так, — сказала наконец Елена Викторовна, снимая очки. — Теперь слушайте внимательно.
Шура замерла.
— Это не то, что вы лечили. Основная проблема — другое заболевание, запущенное и замаскированное неправильной терапией. Но, — она посмотрела на Лизу, — ничего непоправимого нет.
— То есть… — Андрей не договорил.
— То есть прогноз благоприятный. При условии строгого курса и контроля. Я всё распишу.

 Шура выдохнула впервые за долгое время.
Когда всё было закончено, Андрей отвёз Елену Викторовну домой. В дороге она сказала спокойно:
— У вас редкий человек рядом. Берегите.
Он кивнул. Слова застряли в горле.

 Разговор с Шурой состоялся поздно вечером.
Они снова сидели на кухне.
— Ты могла сказать мне раньше, — сказал он.
— Я боялась, — честно ответила она. — Что вы подумаете, будто я лезу не в своё дело.
— А ты и не лезла, — он посмотрел прямо. — Ты спасала мою дочь.
Шура сжала пальцы.
— Я просто делала то, чему меня учили. И то, что чувствовала.
— Вот именно, — тихо сказал он. — Ты чувствовала. А я… долго нет.
Он помолчал.
— Знаешь, что меня пугает больше всего?
— Что? — спросила она.
— Что без тебя я снова стану удобным. Холодным. Правильным. И снова всё потеряю.
Шура подняла глаза.
— Андрей Сергеевич…
— Андрей, — перебил он. — Просто Андрей.
Пауза.
— Я не обещаю лёгкой жизни, — продолжил он. — И не прошу быстрых решений. Я просто хочу, чтобы ты знала: я рядом. И я не отступлюсь.

 Она долго молчала. Потом сказала:
— Тогда… не торопите меня.
Он кивнул.
— Не буду.
И в этом «не буду» было больше любви, чем в любом признании.