Фабрика офицеров. Пропуск в систему

Этот цикл статей не содержит ничего более, чем просто развлекательную историю.

***

В военкомате царила атмосфера, идеально соответствовавшая февральской слякоти за окном. Запах дешевого табака, нафталина от старых шинелей и пыли, въевшейся в бесконечные папки с личными делами. Переходя от кабинета к кабинету с вопросом "где в военное училище оформляют" я попал к военкому, подполковнику с усталым, словно запыленным лицом.

Услышав про поступление в КВИРТУ, он оживился. Обычный поток состоял из белобрысых пацанов, судорожно вспоминавших, нет ли у них плоскостопия или гастрита, и их матерей, плачущих в коридоре. А тут — московский школьник из хорошей семьи, сам идёт в военное училище. Для его отчётности это был ценный экземпляр.

— Молодец, — сказал он, вызывая кого-то для оформления документов. — Стране нужны умные головы. Особенно сейчас. — В его тоне не было пафоса, только констатация факта. "Особенно сейчас" — это, видимо, и про то, что толковых ребят всё труднее было загнать под знамёна.

Дальше началась машина медицинской комиссии. Бесконечные двери, за которыми пожилые врачи в потертых халатах, не глядя, выкрикивали: "Раздевайся! Дыши! Не дыши!" да "Закрой дверь с другой стороны!" Всё было быстро, бездушно и напоминало сортировку товара на конвейере. Здоров? Ставь печать. Следующий. Главврач, полковник медицинской службы, посмотрел на мою толстую папку с результатами, вздохнул и пробурчал себе под нос, глядя поверх моей головы: "И зачем такие идут… Все равно потом бегают, комиссуются…" Но печать поставил.

Самым сюрреалистичным было собеседование на "профпригодность" или "профориентация". Человек в с затертым до блеска на локтях пиджаке, "канцелярский", с невыразительным лицом в кабинете с портретом Горбачева задавал вопросы, которые, казалось, были написаны лет тридцать назад, начиная с того, проживал ли кто на временно оккупированной территории в Великую Отечественную.
— К религии как относитесь?
— Критически, — честно ответил я, воспитанный на научном атеизме.
— Среди родственников за границей никто не проживает?
— Нет. (Тут соврал, да про них давно не слышно было)
— А почему, собственно, решили связать судьбу с Вооружёнными Силами? — Это был единственный вопрос, на который он поднял глаза от анкеты.

Я выдал заученную тираду о престиже, продолжении семейной традиции (дядя-то был!) и желании получить качественное техническое образование. Майор слушал, кивал, и по его лицу было видно, что он слышит этот третий с начала дня монолог. Он видел перед собой не патриота, а просто ещё одного столичного паренька, который просчитал все ходы на пять лет вперёд. Но не осуждал. Возможно, что он и сам так когда-то поступил.

Через пару недель я получил на руки пакет документов: предписание явиться на вступительные экзамены в Киев, проездные документы и справку о допуске. Эта папка, перевязанная тесьмой, казалась мне теперь пропуском в другой мир. Мир, о котором я знал только по кино: где всё четко, по уставу, где нет сомнений и хаоса последних перестроечных лет.

"Прощание с Бауманкой" прошло без драмы. Школьный учитель по физике, узнав о моём решении, лишь тяжело вздохнул: "Ну что ж… Там тоже учат. Только помни: оттуда не увольняются". Он сказал это без осуждения, с какой-то даже долей уважения к суровой неизбежности выбранного мной пути.

В июне 1988 года, практически сразу после выпускного в школе, я ехал в поезде Москва–Киев. За окном мелькали дачные посёлки, потом леса и поля. Я пытался представить себе не космические ракеты и сложные радиолокаторы, о которых говорилось в описании училища, а простые, бытовые детали: как выглядит казарма, что едят на завтрак, как надо обращаться к старшине. Мои знания, почерпнутые из "Офицеров" и "В зоне особого внимания", внезапно казались смехотворно беспомощными.

Поезд стучал колёсами, увозя меня от одной жизни, которая казалась такой предсказуемой, к другой — полной таинственных правил, иерархий и испытаний. Родительский план "пять лет отучиться, а там видно будет" в этот момент ощущался не как стратегия, а как прыжок в тёмный тоннель. Единственной нитью, связывающей с прошлым, был пример того самого успешного дяди. Но я уже смутно догадывался, что его училище конца 60-х и моё училище конца 80-х — это, возможно, две совершенно разные "фабрики". Конвейер работал, но детали и конечный продукт уже менялись. А я добровольно ложился на его ленту.