4. 1. 2

Иллюстрация взята из Интернета


Станис почувствовал, как пол под ногами перестал быть твердым. Он не проваливался, нет. Скорее, сам мрамор плит стал прозрачным, водянистым, и сквозь него проступили очертания иных залов, наложенные друг на друга, как акварельные пятна на промокшей странице.
— Хорошо, — сказал он, и это слово прозвучало как ключ, вставленный в невидимый замок. — Покажи.
Борис, всё ещё стоявший на коленях, вздохнул с таким облегчением, будто выбросил камень, который нёс в груди вечность. Он провел ладонью по воздуху, и пространство дрогнуло.
Свод Атриума над ними растаял, словно туман на утреннем солнце. Но вместо привычных рядов бесконечных книжных стеллажей открылась… пустота. Не черная и не страшная, а наполненная мерцающим, перламутровым светом. И в этом свете Станис увидел Берег.
Сначала это был лишь звук. Тот самый шепот прибоя, но теперь он нарастал, превращаясь в гул, в грохот, в песню из рокота и пены. Затем проступили запахи — солёный, резкий, животворящий аромат моря, смешанный с запахом влажных водорослей и горячего песка. Библиотека, этот мир-в-книге, отступила, став бледным силуэтом на стене нарождающейся реальности.
Необъятный, дикий, залитый яростным светом не одного, а двух солнц, одно из которых клонилось к алой воде, а другое, меньшее и холодное, висело в зените. Волны, высокие как горы, катились к черному песку, усыпанному самоцветами, но не рушились. Из гребней пены вытягивались нити светящегося тумана и сплетались в причудливые узоры, вписываясь в саму ткань неба. И вдали, на самом горизонте, он увидел Их.
Фигуры, огромные и грациозные, танцующие на стыке стихий. Они ловили эти нити, ткали из них острова, направляли течения, пели, и их песня была языком самой воды. Прядущие приливы. Род Бориса, его кровь, которую он не помнил.
А вокруг... исчезал мир-в-книге.
Это был целый замок. Строение, от которого веяло такой тоской и одновременно такой полнокровной, шумной, настоящей жизнью, что у Станиса перехватило дыхание. Сердце забилось в унисон с рокотом океана.
— Видишь? — прошептал Борис, и в его голосе была та же тоска, та же надежда. — Это наша память. Наша истина. Она жива, но в другой  н о т е  бытия.
Но затем взгляд Станис упал на линию, где водный мир встречался с призрачным контуром библиотеки. Там, в зоне смешения, начинался распад. Полки с книгами, эти сосуды с воспоминаниями чужих вселенных, начинали рассыпаться в золотистую пыль. Зал, где они стояли, дрожал. С потолка осыпались крошечные звёздочки — фрагменты росписи. Мир-в-книге не просто рушился. Он тихо, с благородной печалью, растворялся, уступая место более древней, более мощной песне.
— Цену видишь? — прозвучал в его сознании беззвучный голос. Это был сам Атриум, дух библиотеки. — Каждая история здесь — живой мир. Каждая книга — закрытая вселенная. Ты вернёшь себе свое прошлое, но погубишь их будущее. Они исчезнут, не оставив и эха.
Станис посмотрел на свои руки. Тень иного выбора теперь отбрасывало светящееся море. Он чувствовал зов крови, неистовый и правдивый. Он слышал мольбу Бориса и видел в его глазах готовность к небытию ради глотка истинного воздуха.
А потом он вспомнил тишину читальных залов. Шелест страниц, который был похож на шелест листьев в несуществующих лесах. Лица других скитальцев, таких же, как он, которые нашли приют в этих стенах, в этих чужих историях. Это было подобие тюрьмы. Но тюрьмы, ставшей домом для сирот реальности.
Он сделал шаг в сторону сияющего берега. Борис ахнул от предвкушения.
— Нет, — сказал Станис, и его голос прозвучал тверже, чем когда-либо. Он обернулся к дрожащему, бледнеющему контуру библиотеки. — Это замена одной песни другой. А я… я хочу услышать симфонию.
Он поднял руку — не к океану, а к точке, где два мира, два великих повествования, встречались в болезненном, красивом противоборстве.
— Я не буду выбирать один берег, — сказал он, и в его словах родилась новая сила, сила не Прядущего приливы, но Хранителя порога. — Я буду мостом. Я буду тем, кто удержит память о воде в этих стенах, и тем, кто принесёт эти истории в песню прибоя. Род не исчезнет. И библиотека не падёт.
Это был выбор не «ИЛИ», а «И». Выбор невероятной сложности и невыносимой тяжести.
Борис Ильич смотрел на него с ужасом и изумлением. Свод сомкнулся вновь, но свет с того Берега не исчез полностью. Он отражался теперь в глазах Станиса — два крошечных, солёных океана, полных решимости.
Теперь это было путешествие не в прошлое, а вглубь. В самую основу, которую предстояло не изменить, а спасти, сплетя воедино две нити, обречённые на разрыв.

***
Станис сидел в одной из бесчисленных ниш Атриума, где стены были сплетены из теней и забытых снов. Перед ним на столе лежала развернутая карта – не бумажная, а светящаяся проекция той точки схождения, где океан встречался с фундаментом библиотеки. Линии были хрупкими, дрожащими. Удержать их в равновесии было все равно что балансировать на лезвии бритвы, натянутом между двумя падающими башнями.
Именно тогда воздух перед ним задрожал, как поверхность воды от брошенного камешка. Из этой ряби, из самого эха его мыслей, материализовалась она. Девочка-Эхо. Та самая, что уже встечалась ему.
Но теперь в ее голубых глазах была тревога. Нет, не тревога – решимость. Та тихая, неумолимая решимость, с которой вода точит камень.
— Привет, — ее голос прозвучал не из одной точки, а со всех сторон, наложенным эхом из сотен уст. — Тебе пора.
Он не удивился. Он ожидал этого. Ждал с того момента, как бросил вызов самой структуре реальностей.
— Пора куда? — спросил он, не отрывая глаз от дрожащих линий карты.
— Вернуться в свою нить. Туда, откуда ты был вырван. — Она сделала шаг, и ее босые ноги не касались пола. — Твое присутствие здесь… оно рвёт ткань. Ты хотел быть мостом, но мост не может висеть в пустоте. У него должны быть две опоры. Или два берега. Ты же цепляешься только за один.
— Этот берег — дом для тысяч таких же, как я! — в голосе Станиса впервые зазвучала горячность. — Я уйду, и равновесие, которое я едва держу, рухнет. Борис Ильич, другие… они растворятся в чужом эфире.
— Они — эхо без голоса, — безжалостно, но без злобы сказала девочка. — Ты же — живой голос. Твоя реальность зовет тебя. Она болит от твоего отсутствия. Твой род на краю. Не от слияния с Океаном, а от немоты. Они разучились петь песню приливов. Им нужен новый певец.
Она протянула руку, и в ее ладони возник образ. Не сияющий берег двух солнц, а сумеречный, хмурый залив. Крутые скалы, поросшие лишайником. Люди на берегу – высокие, суровые, с глазами цвета штормового моря. Они смотрели на неспокойные воды, и в их взглядах была не тоска, а пустота. Они выполняли ритуалы, но движения их были механическими, лишенными силы. Они забыли смысл существования.
— Видишь? Они еще не исчезли физически. Но дух гаснет. Исчезает искра... Ты можешь зажечь её снова. Только ты. Потому что ты помнишь оба мира. Ты вкусил чужую память и носишь в себе свою. Ты — живой ключ.
Станис сжал кулаки. Тяжесть океана на груди стала невыносимой. Это был не зов, а долг. Та самая «ответственность за вселенную воспоминаний», о которой ему говорили. Но теперь вселенная воспоминаний была не абстрактной «книгой», а конкретными людьми на скалистом берегу.
— А что будет с Атриумом? — спросил он, уже зная ответ.
— Он будет тем, чем и был всегда, — сказала девочка, и ее образ начал мерцать, растворяться обратно в эфир библиотеки. — Хранилищем. Но чтобы история продолжалась, ее кто-то должен рассказывать снаружи. Унеси ее с собой. Унеси все истории в свой мир. Вплети их в песню своих вод. И тогда мы не исчезнем. Мы станем легендой на твоем берегу. А этот зал… он просто уснёт. До следующего странника.
Она почти исчезла, превратившись в шепот, в дуновение между стеллажами.
— Они не простят мне ухода, — прошептал он в почти пустоту.
Последнее, что он услышал, был ее голос, тихий и ясный:
— А ты простишь себе, если не пойдешь?
Тишина после ее ухода стала иной. Она была наполнена не отсутствием звука, а выбором. Станис посмотрел на карту. Линии схождения по-прежнему дрожали. Он глубоко вздохнул, вбирая в себя запах старой бумаги и…  чуть уловимый, далекий запах соли.


(продолжение следует)