2. 1. 2

В семейном склепе, где воздух пахнет сырой глиной, старой травой и вечностью, грустила Лила. Она спала в гробу из черного дерева, стены ее жилища украшали не обои, а причудливые корни дубов, что прорастали сквозь кирпич. Ее питьем был отвар из полыни и снов, а пищей — тишина. Но даже вечности иногда становится скучно.
На мраморном постаменте, напоминающем камин, рядом с урной с прахом ее прапрабабки Агаты, стоял старый дисковый телефон цвета слоновой кости. Провод от него терялся где-то в щели между мирами... Раз в месяц, а то и в год, Лилу одолевало странное чувство — не то тоска, не то простое любопытство к миру за пределами склепа. Миру, где пахло не сыростью, а свежим хлебом, и где солнце грело не камни, а живые тела.
Тогда она протягивала длинный, холодный палец и набирала номер.
В своей уютной квартире в городе, за тридцать километров от склепа, звонил телефон у ее правнучки. На экране загоралось: «Склеп».
— Алло? Баба Лила?
— Дитя мое, — голос на том конце звучал как зарапание сухих ногтей по крышке гроба. — У вас там… дождь?
Эмма, старшая, бросала взгляд на окно, залитое солнцем.
— Нет, бабушка. Яркое солнце. А у вас?
— Как жаль...У меня хорошо, всегда моросит. Внутри. Сырость из углов сочится. А что у вас слышно?
Это был код. «Что слышно» означало «расскажите мне о своей жизни». И Элеонора, младшая, с темпераментом, более подходящим для ведьмовского рода, тут же выполняла ее просьбу.
— Бэби Элли! — голос Лилы звучал чуть оживленнее. — Говори. Говори быстро, пока связь не порвало ветром из прошлого.
Элеонора начинала тараторить: о том, как сварила варенье из персиков и умудрилась его прижечь, о новом соседе-музыканте, который играет на саксофоне так, что дрожат стаканы в шкафу, о том, как нашла на блошином рынке странную ракушку с дырочкой. Лила слушала, прикрыв глаза, и в склепе появлялись призрачные запахи: горелого сахара, меди, пыльной улицы, моря... Она жила через них.
— А ты, бабушка, как? — спрашивала Эмма, возвращая трубку.
— Я… поправляю паутину в углу. Старую, еще твоей тети Лизандры. И жду, когда распустится ночная фиалка на могиле. Она обещает распуститься синим пламенем в полнолуние. Принесет новости.
Новости — это были сны умерших, которые цветок, по словам Лилы, впитывал, как воду.
Однажды звонок раздался среди ночи. Элеонора, полуспящая, схватила трубку.
— Бэби, — голос Лилы был напряженным, словно натянутая струна. — Что у тебя под кроватью. Там сейчас… пустота?
Элеонора замерла. Старые половицы скрипнули именно оттуда.
— Кажется… да.
— Это ползучая Тоска. Она ко мне под дверь пробирается, а от меня — к вам. Не дай ей зацепиться. Включи свет. Включи самый яркий свет, какой есть. И спой. Спой ту глупую песенку, которой я тебя учила в детстве — про лунных котов.
Элеонора, щелкнула выключателем и запела фальшивым, сонным голосом. Скрип прекратился.
— Ушла, — с облегчением выдохнула Лила. — Прости, что разбудила. Но семейные тени — это общая ответственность.
Эмма привозила ей в склеп батарейки для фонарика, который Лила использовала не для света, а для «консервации лучей», и свежие газеты, которые ведьма читала, чтобы знать, «какой бред несет мир сегодня». Элеонора приносила кусочки горького шоколада и рассказы, которые были для Лилы лучше любого нектара.
И так они жили: две женщины в мире шума и суеты, и одна — в мире тишины и сырости, связанные тонкой нитью. Это была нить не из меди, а из чего-то более прочного: из общей крови, превращенной колдовством времени в нечто странное и прекрасное.
Лила ложилась обратно в свой гроб, поправляла подушку из засушенного мха, и ее губы трогала едва заметная улыбка. Она снова была в курсе дел. Жизнь там, за холмом, кипела, пахла и смеялась. А это значило, что и ее вечность не была пустой. Она была просто... другой. И в ней было место для запаха персикового варенья и звука ночной песенки, доносившихся сквозь магическую мембрану мира по такому необычному телефону.

***
Аудитория была забита до отказа. Слухи о том, что обычно сдержанная и методичная профессор Фрайдис после своего краткого отсутствия (объясненного в деканате «полевыми исследованиями») кардинально обновила курс по мифологическим архетипам, сделали свое дело. Студенты ожидали чего-то яркого. Была объявлена лекция профессора З. Фрайдис. «Оборотень как архетип и метафора в пост-юнгианском анализе».
Зинаида стояла у кафедры, и в ее внешности была едва уловимая перемена. Все та же строгая прическа, тот же классический костюм. Но взгляд… Взгляд будто был настроен на иную фокусную плоскость, видел не только лица в зале, но и тени, которые они отбрасывали на стены. Ее пальцы, перелистывая страницы, иногда слегка вздрагивали, будто ощущая подушечками не гладь клавиатуры, а шершавую поверхность древнего пергамента.
Она начала блестяще — с античных ликантропов, средневековых трактатов, психоаналитической интерпретации Зигмунда Фрейда о вытесненной подсознание животной природе человека. Студенты делали заметки. Коллеги, заглянувшие «на огонек», одобрительно кивали.
А потом всё изменилось. На экране появился не рисунок из манускрипта, а… странная, будто нарисованная углем и лунным светом, схема. Напоминала одновременно энергетический меридиан и цепь ДНК.
— Таким образом, классическая интерпретация отрицает физическую реальность феномена, сводя его к проекции, — голос Зинаиды стал тише, но приобрел металлический, проникающий оттенок. — Это ошибка. Ошибка, основанная на страхе перед подлинным соприкосновением с Иным.
В зале повисло недоуменное молчание.
— Рассмотрим оборотничество не как метафору, — продолжала она, и в ее глазах вспыхнул тот самый холодный огонь, который она впервые увидела у Эммы, — а как био-магический процесс трансмутации материи. Для этого требуется триггер. Не просто полнолуние как астрономическое явление, а резонанс с определенной частотой лунного света, который действует как катализатор на латентную, эпигенетическую структуру…
— Профессор, — осторожно поднял руку аспирант с первого ряда, — вы имеете в виду… реальную трансмутацию? В волка?
Зинаида посмотрела на него так, будто он спросил, реальна ли вода.
— Не обязательно в волка. Волк — наиболее культурно-закрепленный шаблон, архетипический «контейнер». Превращение может стремиться к иной форме. Медведя, гиены, тигра… Существа, чья сущность резонирует с подавленным ядром психики. Ключевой момент — боль. Вы все слышали клише о «ломающихся костях». Это не метафора. Это описание системного коллапса старой материальной парадигмы и стремительная реконфигурация в новую. Сознание при этом не заменяется животным. Оно… расширяется. Наполняется новыми смыслами, новыми запахами, новым восприятием времени. И новым голодом.
Она говорила с леденящей уверенностью патологоанатома, вскрывающего труп, чтобы показать внутренние органы. В аудитории больше не строчили конспекты. Люди замерли. Кто-то ухмылялся, думая, что это какой-то постмодернистский эксперимент. Кто-то смотрел с растущим беспокойством. Декан, сидевший в последнем ряду, медленно опустил свою чашку с кофе.
— Самый опасный период, — голос Зинаиды стал почти интимным, шепотом, который, однако, был слышен в самых дальних углах, — это не полнолуние. А дни перед ним. Когда  т е н ь начинает шевелиться внутри. Оборотень  чувствует металлический привкус на языке. Звуки становятся слишком резкими. Запахи — невыносимо яркими. Раздражает скрип мела, — она провела ногтем по доске, и несколько человек вздрогнули. — Это не психическое расстройство. Это настройка восприятия. Оборотень не теряет себя. Он наконец-то обретает свою цельную, ужасную форму. Социум называет это монструозностью, потому что боится подлинной, неукрощенной аутентичности.
Она замолчала, обводя зал глазами. Ее взгляд скользнул по лицам, и некоторым показалось, что он на секунду задерживается на них, будто оценивая потенциал, скрытое напряжение челюсти, форму когтей, которые могли бы вырасти из их собственных ногтей.
— Вопросы? — спросила она просто.
Вопросов не было. Была гробовая тишина, нарушаемая лишь нервным покашливанием.
— Я… я думаю, нам стоит вернуться к теории Юнга об архетипе Тени, — наконец пробормотал декан, вставая. Его лицо было бледным.
Зинаида кивнула, и вдруг ее выражение смягчилось, став на мгновение прежним, знакомым, профессорским.
— Конечно. Тень. — Она выключила проектор, и странная схема исчезла. — Просто имейте в виду, что иногда Тень… может вас укусить. На сегодня всё.



(продолжение следует)