Наблюдение

Веня с самого детства любил наблюдать за мамой.

Утром она очень долго возилась около зеркала. Вставала в шесть, его будила на полчаса позже, но сын уже в 5.45 открывал глаза, прислушиваясь и присматриваясь к происходящему в доме.

Он знал, что очень скоро прокричит будильник, мама прошепчет «тихо!» и заскрипит кроватью, нащупывая ногами тапочки. Потом засеменит в ванную и исчезнет там, оставив только желтый уголок света, похожий на странную луну. Его жутко волновало, что же делает мама на кухне, чтобы превратить заставленный с вечера посудой и засыпанный крошками стол с пятнами от варенья в самобранку с вкусно пахнущим чаем и свежим творогом с изюмом.

И что же она делает в ванной?
Каким образом маме удается так перевоплотиться, ведь еще совсем недавно перед сном Веня видел блеклое без косметики мамино лицо и взлохмаченную прическу (она всегда взъерошивала свои волосы, перед тем как отправиться спать – вечная загадка, с какой целью), а утром щеки ее зарумянивались и глаза обретали бриллиантовый блеск. Именно поэтому как только он слышал, как тикало радио, затем передавало погоду, новости и утреннюю гимнастику и мама, потягиваясь, выходила на кухню, он уже не менее 15 минут находился в ожидании невероятных открытий.

Вене было интересно все – как мама вертелась около зеркала, примеряя одно платье за другим. Как аккуратно подводила глаза, слюнявя карандаш (со временем он становился все короче и короче). Как только ее обряд у зеркала заканчивался, мама шла на кухню к следующему – приготовлению завтрака.
И как только это действо  завершалось, и звучал очередной сигнал по радиоточке, Веня с шумом объявлялся перед мамой и очень хитро смотрел на нее. Однажды не выдержал и признался, что знает, как происходит перевоплощение. Мама только улыбнулась и ничего на это не ответила.
 
В отличие от Вениной мамы, Таня все делала быстро. Просыпалась поздно, оставляла до выхода из дома все меньше и меньше времени. Сперва полчаса, потом двадцать минут, а в последнее время умудрялась уложиться в десять. И в эти минуты она все делала с реактивной скоростью: одевалась, чистила зубы, что-то там ела.

Ей не нужно было ни принимать душ (осуществляла это заведомо вечером), ни заправлять постель, ни мыть посуду, ни аккуратно складывать вещи после того, как примеряла их, ни пить чай, как любил Веня, долго, неторопливо, с разговорами.

И несмотря на то, что она ставила будильник на 7, вставала в 8. Если бы жена поднималась точно по звонку, тогда ее утро в точности походило бы на Венино. А пока что – десять минут, и ни минуты больше.

Вене требовалось больше времени, чтобы собраться... в ванной, потом у зеркала в прихожей, и вот когда им нужно было выходить вместе, то жена стояла над душой и звенела ключами, верный признак недовольства.

Веня не любил спешить – ему было важно неторопливо, используя ложку, обуваться, спокойно причесываться, без фена высушивать волосы и проговаривать перед зеркалом считалку, которую произносила мама:

«Вера у Вени воровала время, а Веня у Веры воровал велосипед. Веня на велике объехал весь свет, а у Веры времени, как не было, так и нет».

Но ключи звенели, и Вене приходилось подстраиваться под жену и к метро мчаться по улице, хотя сам предпочитал спокойный размеренный шаг, а не лихое перебегание через дорогу под лай, свист, улюлюканье. И попытка начать тему разговора обычно заканчивалась ничем – как можно обсуждать фильмы Ханеке или лауреатов «Оскара», когда сердце отбивает 120 ударов и грозит выскочить.

Нужно ли говорить о том, что он видел сны с тонкими нюансами, деталями, которые так любил, – она бежала, каблуки стучали по свежему асфальту, и вход для посторонних мыслей был заблокирован.

– Пашка звонил…

Но ее взгляд был направлен в другую сторону… там не было ни Пашки, ни шедшего вприпрыжку Вени, дышащего тяжело и пытающегося разбавить быструю ходьбу разговорами.

– Вчера смотрел новости…

– Я  тебя не слышу, можешь не стараться.

–  За  всю жизнь мы совершаем более 100 миллионов шагов - больших, маленьких, ловких и неловких.

– Что?

- Каждый неудачный шаг может приносить ядерную перегрузку. Количество неудачных шагов определяет скорость накопления повреждений в суставах и позвоночнике.

Ноль внимания. По спине можно было прочесть: оно мне надо? Неприятно, когда тебя не слышат. Определенно.

С другой стороны, Веня стал привыкать к тому, что Таня живет не по часам, и даже стал находить в этом приятное. Например, эта энергия заряжала его, толкала, не давала уснуть, и вроде хорошо, можно жить и летать как спортивный автомобиль, но все равно, как только он оставался один или выходил на улицу, наслаждался всем, что только можно заметить, когда никуда не торопишься.   

Обычный будничный вечер, четверг, на часах около семи. Он ждет ее дома. Сварил картошку, приготовил салат, она должна вот-вот прийти. Четверть восьмого – ее все нет. На телефонный звонок отвечает сдержанно: «Я иду». Хочется крикнуть: «Все стынет!»

Звонок в дверь, «это я» вместо «кто же еще», входит жена, в руках нет неопровержимых доказательств ее опоздания – пакетов со всякой всячиной, купленной  в магазине. Разве что может быть что-то совсем маленькое, что может уместиться в сумочке или уже надето.

Веня смотрит на жену, внимательно изучая каждую деталь ее облика, припоминая, в чем он сегодня проводил ее. Но слишком часто сменяются кадры – вместо полной картины размытое очертание.

Таня  стоит в прихожей, как всегда, снимает обувь, но что-то заставляет ее делать это  дольше обычного. Наверняка застежка. Но там нет никакой застежки. Может быть, мозоль? Более вероятно. Ей приходится проходить за день более двух километров точно. На семью у них целая марафонская дистанция. 

– Все в порядке? – он выглядывает, чтобы убедиться, что это только мозоль. Она устало говорит «да, и проходит в комнату. Сейчас она залетит в ванную и уже через минуту будет сидеть за столом, и говорить о том, сколько курящих мужчин ей попадалось за день (это неизменная тема), и что-то непременно об отдыхе, о поездке «туда, где хорошо» (эта тема, напротив, всегда обновляется).   

Но она входит в ванную, включает воду. Веня уже успевает накрыть на стол и устраивается в ожидании нее на любимом месте с поджатыми ногами, как она пропадает на более чем пятнадцать минут.

Веня стучит в дверь ванной, слышит: «Я скоро». Но это скоро продолжается совсем не так, как он ожидает, и уже начинает сводить желудок, но повторно не стучит, объясняя все женскими делами. Наконец она появляется из ванной и не спеша входит на кухню. Спадающие на плечи, от воды темнее обычного пряди скрывают часть лица, и блеклый свет от двух из трех лампочек на кухне бросает на лицо тень шоколадного оттенка. Таня медленно садится, и глядит на Веню, который в ответ  смотрит на нее, ожидая, что она возьмет вилку, хлеб, что служит сигналом и для него, и начнет виртуозно размахивать столовым серебром, опустошая содержимое тарелок.

– Налей мне чай, – говорит она томно.

– Но как же картошка, салат? – растерялся он.

– Потом, потом… сперва чай.

Он нажимает на кнопку чайника и еще раз смотрит на Таню. Она изучает сахарницу, стекло, оплетенное соломкой, неотрывно, как будто подсчитывает количество крупинок в ней. 

– Как дела на работе? – спрашивает он.

– Скучно. В обед прогулялась. Потом торопила часы. С трех до пяти они меня слушались, а последний час они как будто замерли.

Она пьет чай, и за столом не говорит ни о курящих мужчинах, ни о турах в Скандинавию. А Веня все ждет, ждет до последнего, но Таня допивает вторую чашку и говорит, что ей нужно немного полежать. В тот вечер она уже не встает, разве что для того, чтобы выпить стакан кипяченого молока и переодеться.

Утро. На часах семь. Таня спит. Веня первым идет на кухню, чтобы предаться мгновениям счастья – спокойствия и безмятежности. Но только он успевает вымыть посуду, оставленную с вечера, и поставить на огонь воду для приготовления каши (еще не зная какой – обычно решение приходило после душа), выходя из ванной обернутым в полотенце, застает ее на кухне уплетающей мюсли, залитые молоком.

– Проголодалась, – сконфуженно говорит она. Вода уже кипит, и вместо решения варить рис он за компанию насыпает в чашку сухие злаки и сдабривает их молоком.

Это не так вкусно, как каша, но устойчивая привычка утром питаться одинаково стала неотъемлемой   традицией. Они могли обедать где угодно и их различия могли достигать 10 из 10, но завтрак и ужин должны совпадать – так муж и жена как бы воссоединялись, сохраняя баланс после неправильного обеда.

– Ты рано, – говорит Веня, и она спокойно смотрит на него так, что он тут же должен был счесть вполне нормальной закономерностью присутствие жены на кухне в семь часов утра. 

– Я никогда не чувствовала себя такой голодной, – произносит она, намазывая маслом хлеб, добавляя сверху колбасу и сыр.

– Чем мы обязаны такому аппетиту? – спрашивает Веня, и она пожимает плечами, надкусив бутерброд.

На столе остались стоять две чистые тарелки, когда она подходит к зеркалу. Минута на прическу, две на одежду, и между ними в промежутке – ее ждет зубная щетка.

Но сегодня зеркало стало телевизионным экраном, по которому идет  передача, и как  в полотно из музея, Таня всматривается в свое отражение, медленно водя расческой по волосам. Он любуется этой картиной, надевая брюки, едва не задом наперед. Таня медленно расчесывает волосы...

Три года они прожили вместе – она в суете, а он – в своем привычном темпоритме,  и только сегодня, сейчас она настроилась на его волну. Может быть, это нормально? Просто ей нужны были эти три года, чтобы измениться. Что? Дождался?

И он уже знает, что она будет неторопливо надевать колготки, юбку, и блузку, поглаживая каждую пуговичку. Таня медленно проводит рукой по ноге, как будто подготавливая дорогу для капрона, доводит правую часть колготок до самого верха, оценив, что получилось, потом левую… время идет само по себе, и далеко не сразу появляется потребность узнать, «сколько там?». Веня краем глаза смотрит на стрелки наручных часов, и понимает, что опоздал.

– Снова ходил к интересной женщине? – спросил Лев Григорьевич.

Веня как-то отпросился у начальника, чтобы встретиться с Таней, тогда еще свободной, но и сейчас, когда они три года в браке, начальник продолжает говорить одно и то же.

– Транспорт, – ответил Веня, на что получил совет носить при себе секундомер и был отпущен на объект, на проверку надежности сетевых кабелей.

Провода сегодня как будто отбились от рук – срывались, отлетали, их недоставало, изгибались как змеи и выскальзывали. Обычно все ложилось ровно по четкой схеме, что заранее была предусмотрена, но они хотели новой «тропы», извивались, падая, и скручивая руки, что возможно только в теории.

Наверное, он очень торопился, в нем как будто сбилась исходная настройка, и Веня взбирался на высоту, и тянул провод, не сознавая, что расстояния может не хватить. Один раз, когда стремянка упала, он едва не рухнул сам, повиснув на планке для потолочного покрытия. Вовремя подоспели коллеги, советуя ему на сегодня закончить. Не согласившись, Веня и во второй раз полетел вниз также вместе с лестницей и, оказавшись на полу, осознав, что руки-ноги целы, послушался совета и вернулся домой.

Ключ в двери не проворачивается. Да что ты будешь делать? Он нервничал. Скрипучая дверь распахнулась.

– Ты чего? – спросила Таня. В правой руке – бутерброд, левой выражает жест удивления, на ногах тапочки, в глазах – расслабленность, как в выходной день. Но сегодня отнюдь не выходной.
 
– Ты… дома?

– Да.

– Просто ты никогда…

– Сегодня я пришла пораньше, – быстро отвечает Таня и исчезает на кухне. – Что здесь такого? Могу я раз в год прийти домой, не ждать пятницы или короткого рабочего дня перед праздником?
 
Наверное, может. Конечно. Но когда привыкаешь к чему-то определенному, очень трудно представить на этом месте что-то другое. Когда он приходил с работы – жены обычно не было. Она работала дальше, на целых пять станций, и тем более сегодня, когда он вернулся домой на час раньше, она еще два часа должна быть где угодно, но только не здесь. Но она дома и утверждает, что это нормально, и Веня не сразу, но уже начинает привыкать к этой мысли. Однако она не спрашивает, почему он так рано.

– А знаешь, почему я так рано?

– Да, почему? – отзывается Таня. Вене  не хочется кричать, он намерен сказать это напрямую, поэтому он делает шаг в сторону кухни, где и застает жену за созданием еще одного бутерброда, аккуратно накладывающей ровные слои сыра, ветчины и салата. При его появлении она поднимает голову и ждет интересной причины.   

– А я… а я… – начинает он, понимая, что еще больше заводится от того, что Таня ужинает без него, что тут и не пахнет никаким ужином, разве что потрепанный салат и ветчина с крошащимся сыром предательски лежат на столе, – …я  не могу работать, когда моя жена по пятнадцать минут проводит в ванной, а перед зеркалом и того больше. Я не могу…

– Я думала, это тебе нравится, – бутерброд был закончен, и она его надкусила и стала жевать. 

– Нравится? – вскрикивает от возмущения Веня. Он сам и не ожидал, что его голос может достигнуть такого диапазона дома (где угодно – конечно, но в стенах квартиры…). – Может быть, мне и нравится. Ну как ты не понимаешь – важно то, к чему я привык. Это правда, что я люблю, когда все делают медленно, но разве можно сперва три года делать вид, что ты леопард, и только потом выясняется, что ты черепаха, тщательно замаскированная под леопарда?

– Тихо, – шепчет она, отпивая бокал холодного чая.

– Что тихо? – растерялся Веня. Он был горящим костром, который сейчас пытались охладить и куда уже влили стакан воды. 

– Не нужно кричать, – спокойно объясняет Таня. – Я этого не люблю.

Она этого не любит! И что? А ему нравится все, что она делает? Да знает ли она, сколько он от нее терпит? Если он станет перечислять, то берегись! А почему бы сейчас это не сделать?

– Да знаешь ли, – начинает он. А она все прикладывает указательный палец к губам, и он должен молчать. Да черт с тобой! Веня выходит на балкон, садится в кресло, берет первую попавшуюся книгу из старого шкафа и делает вид, что читает. Он уверен, что она сейчас подойдет, непременно подойдет. Но Таня не торопится.

Веня ищет на полке что-то действительно интересное, но ничего не находит там, кроме детективов, что он когда-то читал, и стихов, что когда-то листала его жена. Тогда он берет ту, что потяжелее, открывает:

«Эй! Господа! Любители святотатств, преступлений, боен, – а самое страшное видели – лицо мое, когда я абсолютно спокоен?», видит, как Таня спокойно сидит и вяжет, пишет, чем-то занимается, а он здесь, жалкий, с выжидательной гримасой на лице, ничего не может, так как всем телом и своим сердцем там, с ней, спрашивает: «А почему ты так рано?».   
 
Весь вечер он сидит на балконе, пьет воду, приготовленную для полива, читает увесистую книгу, проговаривая про себя слова. «Распни его! Идемте жрать!» «Пейте какао Ван Гутена!» «Крылатые прохвосты»… и понимает, что так недолго сойти с ума. Прийти вечером к себе домой и ощущать, как неизвестность распространяется по квартире, и теперь он здесь на балконе чувствует, как она просачивается сквозь неплотную занавеску.   

Таня первой выходит на балкон и приносит чай. Садится рядом, смотрит на книгу, что он читал, улыбается и произносит:

– Эту поэму я читала наизусть в школе. Играла мальчика в кепке и шароварах, старалась говорить грубее, чтобы было похоже. Не все понимала, однако знала, что нужно каждое слово отстукивать, как самое главное. Отстукивала каждое, но понимала далеко не все.

Веня смотрит на жену, которая сейчас не торопится уходить, чтобы смотреть свой сериал, садится в кресло и даже поджимает ногу, говорит с ним и, кажется, готова обсудить любую предложенную им тему. Она открыта ему и не хочет  никуда спешить, вычеркивая заготовленные на вечер дела из списка. Возник тот самый редкий случай, когда можно было смотреть на спокойное лицо без суеты и дерганий. Можно начинать любую тему. Только темы не подбирались, правда, есть одна.

– Может быть, скажешь, что произошло? – шепчет Веня.

– Ничего, все в полном порядке, – отвечает Таня, вертя «Облако», щупая страницы, как будто каждая напоминала что-то из прошлого. – А если я говорю в порядке, то это значит… именно так, как я сказала.

Таня была какой-то другой. Существует ряд фантастических сюжетов, где человека просто заменяли роботом, точной копией или делали клон – сохраняли внешность и даже закладывали память, но разве можно обмануть близкого человека, он все равно почувствует.

Так было и сейчас – Таня как будто поменялась, или ее поменяли. Да, она помнит и про то, как выступала в школе, и спокойно говорит с ним, будто знает его давно, но как можно было допустить  оплошность с ужином, и эта ее необъяснимая медлительность.

Как будто у нее не руки, а механизированные стальные спицы, медленно работающие из-за программы. Веня понимал, что все это только догадки от досады перед истиной. Он не верил ни в роботов, ни в клонов, ни в то, что кто-то может просто взять и заменить жену. Было что-то другое, только пока он не знал, что это и как на это реагировать. 

– Но ты же мне обещаешь, что если что-то произойдет, то ты мне обязательно расскажешь, – он придвигается все ближе к ней, как будто старается разглядеть в этих сокращающихся зрачках ответ, но они слишком часто моргают, чтобы расшифровать его.

– Да, да не волнуйся, – отвечает она. Они пьют чай, смотрят в окно. Потом он все же ужинает, а она подсчитывает количество курящих мужчин и напоминает, что в этом сезоне туры в Нормандию значительно дешевле. И Веня успокаивается, думая, что сбой бывает не только у компьютеров, но и у некоторых жен тоже.  И его даже не смущает то, что Таня снова проводит в ванной больше положенных трех минут и, когда ложатся, просит его погасить свет.

Становится темно, самое время забыться, однако Веня спит плохо. Снятся два кошмара. Два подряд, с одним и тем же смыслом, как будто серии одна за другой. Он снимает свою жену на камеру, что нервно дрожит в его руках. Первые кадры  исследовательского фильма начинаются после того, как входит Таня.

«В прихожей». Она долго возится с ключом, дважды роняет, наконец, медленно делает шаг, на самой низкой скорости, какая возможна у человека, поворачивается, запирает дверь. Стоит и пытается разуться – у нее все никак не получается снять вторую туфлю, с первой она справилась. Наконец стягивает обувь, и на большом пальце – огромная вздувшаяся мозоль. 

Кадр № 2 – «Перед сном». Камера установлена в ванной под потолком. Таня  входит, закрывается, принимает душ, напевая «Санта Лучию», затем оборачивается полотенцем, медленно себя поглаживает, убирая все до капли, смотрит на свое тело, как будто на похожего человека на расстоянии шага – с долей смущения.  Она  продолжает гладить себя сухой частью пушистого ворса, кокетничает с напротив стоящей. Девушка-отражение кокетничает в ответ – если Таня гладит правое бедро, то в зеркале – это левое плечо, если полотенце на плече, то отражение играет с ней, занося руку намного ниже, чем плечо. Жена в благодарность целует зеркало, оставляя то ли на нем, то ли на ней  красный след. 

Веня просыпается в поту. Четыре ночи – будильник не торопится. Таня спит,  отвернувшись к стене. Он встает, сделав это по возможности громко, но женский организм не воспринимает его пробуждение так, как ему хочется – ни единого движения, никакой перемены, разве что это шорох тапочек, вздохов висит в воздухе и заставляет  судорожно сокращаться сердечную мышцу. 

– Что с тобой? – спрашивает она в шесть, еще до конца не проснувшись, открыв первый раз глаза, чтобы снова закрыть. Правда, на этот раз веки сомкнуть не удалось – Веня сидит на диване, свесив ноги, его лицо напряженно, как будто он пробежал несколько километров и, вернувшись с прогулки только что, еще не успел сходить в душ.   

– Плохо спал.

Она берет его за руку, тянет к себе, но Веня слишком напряжен, чтобы отвечать на эти неожиданные ласки. 

– Я опаздываю, – нервно говорит он и торопится включить воду в ванной, чтобы не слышать ничего из возможного. Когда он выходит, чтобы на этот раз быстро сделать себе чай и выпить его по возможности быстро, его ждут. Таня на кухне, на столе стоят  чашки и душистый пар идет из пузатого чайника. Веня торопливо наливает себе чай и, обжигаясь, пьет.

– Задержись на минуту, – шепчет Таня, ее глаза горящим светом обжигают его. Он как будто перестает видеть. Вчера – неизвестность, но, может быть, это лучше – ничего не знать. А так она смотрит пронзительно, колет взглядом каждую секунду, значит, это действительно что-то невероятное.

– Я не могу, я и так, – быстро произносит Веня, уже надевая туфли, хватая под мышку портфель.

– Но это очень важно, – продолжает умолять Таня, и снова становится так жарко, и кажется, что включены все краны с горячей водой, все батареи накалены и нет стен, чтобы можно было спрятаться от солнца, они прозрачны, и, чтобы укрыться, нужно бежать в другое место, где другие стены, и краны завернуты, и отопление давно отключили.

– Важно то, что меня могут уволить, – нервно выпаливает он, оставляя ее с утешительной фразой, – и ты, в конце концов, можешь мне написать в «Агенте».

– Хорошо, если хочешь, – Вене удается это услышать.

Начальство посмеивалось. Лев Григорьевич всегда улыбался, даже когда подписывал заявление об увольнении. Конечно, о подобной мере никто не говорил, но, находясь у него на «ковре», Веня всегда об этом думал. 

– Будем воспитывать или не будем? Время – камень, у кого-то простой, у кого-то драгоценный. Тебе решать?

Веня смотрел на своего начальника, который пусть и изгаляется, но он здесь, на работе, где все знает, где нет никаких вопросов, и, как обычно, у босса при волнении подергивалась лоснящаяся от солнца борода, а его подчиненные всегда чувствовали себя слабыми животными перед львом.

– Будем, – соглашался Веня, и последовала целая лекция о том, как нужно не опаздывать, и Вене было смешно слушать то, что он сам пропагандировал.   

Он вернулся к работе, до обеда не было происшествий – два заказа, один из пиццерии, другой из шиномонтажки. Он закончил и пошел на обед. Потом должен был поехать в школу, устанавливать кабели для нового компьютерного класса. Веня не очень любил шумные места, они мешали ему сосредоточиться. В школе началась вторая смена, звонок на первый урок еще не прозвенел и дети устроили гвалт.

Ему показали класс, он соразмерил, откуда и куда нужно будет тянуть кабель,  оставалось только подождать, пока в одном из помещений закончится нулевой урок и у него появится свободная траектория. 

Он вышел на крыльцо, мокрое, хотя дождя не было, но он сразу понял, заметив хитро улыбающегося охранника, который наверняка знал причину и, возможно, был причастен к этой влажности. Когда все закончилось, он стал проводить кабели из компьютерного класса в класс биологии и химии. То и дело в кабинет заглядывали дети и спрашивали: «А что вы делаете?», «У нас будет Интернет?». 

Вернувшись домой, Веня долго возится в прихожей, не замечая, что на него пристально смотрит Таня.

– И что? – неожиданно спрашивает она.

– Что? – он действительно не понимает, что ей нужно. У него был тяжелый день. Сперва босс, потом две фирмы, и эти дети.

– Может быть, ты мне ответишь? – настойчиво твердит жена.

– Отвечу на что? – продолжает не понимать Веня.

– Тоже ответ, – кивает она и скрывается в ванной.

Тоже с катушек съехала. Что они все сегодня, хотят из него психа сделать? Дайте мне отдохнуть. Не отвечать на вопросы сразу, а дайте время подумать. Сперва расслабиться, выпить чаю, но вначале поесть и, может быть, поговорить о том, о чем он хочет, например, об «Оскаре», или почему дети так любопытны. Он падает в кресло, открывает ноутбук, включает, «Агент» возвещает нотой «соль» о том, что пришло письмо. Веня автоматически открывает – черным по белому:

«Я жду маленького», игрушечный медвежонок с красным шарфиком. Он медленно сползает вниз. Что? Она…

Веня выбегает из комнаты. Таня лежит на диване и смотрит телевизор. На экране  мультфильм о Скуби-Ду. Она так увлечена, так восторженно реагирует на сменяющиеся кадры, что, конечно, не видит его, хотя Вене кажется, что она все равно смотрит, разве что через еще одного человечка, который отныне будет жить с ними.