Я согласен, каждый заслуживает то, что он заслуживает. 1981 год, весна, май. Позади остались техникум и служба в Армии. Теперь я снова цивильный гражданин. И тут пришла пора опять включить сослагательный оборот «бы». Вот пришёл я на дембель и спасибо тогдашним советским законам, что пока я служил в Армии, за мною, вопреки всем моим внутрисемейным дрязгам, всё-таки сохранилась однокомнатная квартира. Для начала это было уже не плохо. Но ни мамки рядом со мной не было, ни папки, ни блата и никаких бы то ни было сверхспособностей, чтобы я мог в одночасье порешать все свои финансовые проблемы. Опять же, благодаря советским законам, меня, как бывшего военнослужащего Советской Армии, хоть и со скрипом, но всё же обязаны были как-то трудоустроить на производстве, но при моём же непосредственном обращении в местный отдел кадров.
Но, помня о своём печальном опыте работы во время производственной практики в мурманском автобусном парке, на этот раз я решил не идти работать по специальности, а при наличии у меня на руках водительских прав категории «В» устроиться куда-нибудь водителем, хотя водительский стаж у меня был нулевой, так как я только сдал на права и меня практически сразу же призвали в Армию. То есть, шансы трудоустроиться по этой профессии у меня были хотя и небольшие, но всё же были, чем я и не применул воспользоваться. Так, по совету своих друзей, я сразу же подался в одну из мурманских автоколонн, это была шарашка 1505, на Почтовой.
Теперь и улицы-то такой, наверное, нет уже давно, как и самой автоколонны. Шарашка полностью оправдывала своё название, грязь кругом, беспорядок, машины вразброс стоят, большинство битых почему-то, некоторые из них были в полуразобранном состоянии и люди в грязных спецовках шляются туда-сюда, кто за что отвечает, не понятно. С трудом отыскал бугра, человека в кепке, в мятом пиджаке и таких же брюках неопределённого цвета.
Мужик был круглолиц, незлобив вроде, он мельком окинул меня взглядом и сопроводил в маленькую застранную контору, где пахло железом, тавотом и ещё дешёвым куревом, он долго крутил мои документы в руках, особенно военник, страницы туда-сюда перелистывал, что-то искал, да всё на меня с недоверием поглядывал, кажется, задавал мне какие-то вопросы за жизнь, но я плохо понимал о чём идёт речь. Может, от Армии ещё не отошёл. В конце концов всё само расставилось по своим местам. Что же это были за места? А очень просто всё! Кажется, меня взяли на работу именно по военнику, ибо в советские времена это ещё как-то работало, если ты не пёр внаглую как человек блата. Правда губу мне сразу пришлось закатать, так как устроиться на работу ещё совсем не означало, что мне сразу дадут новую лайбу.
Да даже машину с умеренным процентом аммортизации мне давать не собирались, а лишь что-нибудь полуубитое из-под забора, а конкретно «горбатый москвич», в простонародье «Иж»-«каблук», коль скоро здесь он был основным видом рабочего транспорта. А отважились мне его доверить, судя по всему, чтобы я уже окончательно добил его, с чем, в полном соответствии с моим кредо любое дело доводить до конца, я успешно и справился в конце концов. Часто перевозимые мною по торговым точкам пирожные и выпечку, по прибытии на место моим экспедиторам приходилось буквально отдирать от металлического потолка в фургоне.
М-да, признаюсь честно, что многие из них, когда я доставлял их до места назначения, почему-то покидали соседнее со мною пассажирское кресло со слегка бледным лицом. А кое-кто и вовсе отказывался впредь ездить со мною на доставку. Лихачил, каюсь! А один раз меня на дороге размотало так, что я просто чудом остался жив. От нокаутирующего удара встречным «пазиком» меня так отбросило в сторону, что я оказался на встречке, да ещё и повёрнутым носом чётко по направлению движения! Странно, что при этом я совершенно не пострадал, на мне не было ни крови и ни царапины, только правая ступня тряслась и я всё никак не мог приладить её к полу.
Позже при осмотре мною моего транспортного средства выяснилось, что мой «Москвич», оказывается, «пазик» бампером своим вспорол, как жестяную банку со шпротами! Примерно от двери и до задника машины полоска металла шириною примерно в десять сантиметров и около метра длинной была буквально свёрнута в рулон! И снова «бы»? Да, я мог запросто погибнуть в этом ДТП, но случай распорядился иначе, прозрачно намекнув мне, однако, что либо я завязываю с превышением скорости, либо мне нужно срочно подыскивать себе другую работу.
Итог: почти восемь месяцев парения над асфальтом и – пше прошем, на выход! Да, совсем вылетело из головы! Я же, братцы мои, после Армии сразу женился на своей бывшей однокласснице! Но, три года парения над маразмом и с этой самозанятостью мне также пришлось распрощаться. Развод, как дембель, грянул неожиданно! Однако и его мы тоже запишем себе в актив, ибо, знаем теперь как делать не надо. Для чего всё это делалось, хрен его знает. Моя семейная жизнь не заладилась сразу, оба были зелёные, ничего не смыслили в этом, но нервов было сожжено, мама моя родная! С бабами только свяжись, можешь всё потерять, от денег до здоровья и от здоровья до денег. Оказавшись дважды без работы, я долго тыкался по углам, искал себе достойного применения и в конце концов зашился так, что из простого «прямого» узла мои проблемы вдруг разом превратились в тот самый из греческих мифов, который простыми манипуляциями было уже не развязать.
Как минул восемьдесят первый год не помню. Но вот наступил не менее для меня жутчайший год восемьдесят второй. Смех смехом, но когда тебе всего двадцать один, а житейского опыта фиг да ни фига, плюс зима, лютая, всеподъедающая за тобой моментально, и ты пойди ещё, найди себе ту работу, что б и волки, и овцы! Загрустил я. Промежуточный итог: оставшись один, без блата, без средств к существованию, в заполярном городе Мурманске я мог бы легко загнуться, но если дорогу осилит идущий, то в лодке ты нужен только гребущим.
Стал искать лодку. Мурманск город портовый, это его специфика. Идеалистом был, а ещё излишне эксцентричным, вспыльчивым, бескомпромиссным. Сужались шансы. А Мурманск это вам не Сочи, не успеешь до зимы вклиниться куда-нибудь, кранты. Помню, тыкался, пыкался, а ничего существенного придумать не мог. Друзья мне в этом деле так же были не помощники, разве что супа в тарелку могли плеснуть, да водки накатить вместе со мной за компанию. Я им и за то был премного благодарен. Но, да, товарищи, провидение всё-таки существует! И тайные знаки есть, и символы! Не знаю как, но пробыв больше месяца на безрыбье, вспомнил я вдруг про давнее материнское напутствие, мол, надо бы тебе, сынок, в моряки подаваться! Там все твои, а не здесь, на берегу!
Ну, да! Это был бы гениальный ход, который спас бы меня однозначно, но ты поди и ещё устройся на флот! Сам я пытался это делать, но святая наивность моя тут же разбилась о непреложный факт, что если у тебя там нет никакого протеже, то скакать тебе тогда в неглиже. Слава Богу, подвернулся мне вовремя мой старый знакомый по петрозаводскому техникуму, Витёк, фамилии его я называть не буду, который раньше меня просёк выгоды от хождения по морям, а мамка его в ту пору как раз одну из вкусных должностей в Управлении Тралового Флота занимала. Так вот шёл я как-то по городу, что-то там пинал себе по дороге, гляжу, Витёк идёт мне навстречу!
А мы с Витьком, между прочим, помимо двух других наших однокомнатников, можно сказать, почти три года в одной общаге бок о бок кантовались! Бывало, что и ремни с голодухи кожаные варили на первом курсе, и вагоны на овощебазе разгружали за пятнашку, и в секции одни и те же спортивные ходили, и водку пили вместе, и дрались… Боже, чего только не было, времени на перечисление всех приключений не хватит! А потом судьба нас развела и я после Армии в одних кругах вращался, а он в других. И вот, долгожданная встреча!
А я его даже пригласить никуда не мог, ну, там в кабак какой на портвешок, или в тот же бар на пивас, чтобы посидеть и в приватной обстановке, вместе повспоминать о нашей юности, так как на глухом биче сидел тогда, но и он тоже предлагать мне ничего не собирался, так мы ограничились общением на ногах. Витька против меня выглядел молодцом, упитанный, возмужавший, а я свою форму просрал давно, был худой, как кошак, который ни одну кошку в своём дворе не пропускает. Короче, отошли мы с ним в сторонку, закурили. На Шмидта это было, как раз перед спуском к Управлению Тралового Флота, откуда Витёк, по всей видимости, и выгребал. Витька хвастался мне, что недавно пришёл из загранки, много шмоток привёз оттуда, разных подарков для матери, а я слушал его и ронял слюни на асфальт.
Внимая его упитаннным сонетам, я вдруг сам так уверовал в правильность своего выбора, что был готов хоть завтра отправиться в море, да только между мной и этим морем простиралась такая непреодолимая дистанция, что стало мне вообще невыносимо тошно от этого. Но тут Витёк сам вдруг на выручку мне пришёл, ты не грусти, говорит, я тебе помогу! Как рыбка Золотая, ей Богу! И помог, правда. Спасибо, Витёк. Только матери его я почему-то сразу не понравился. Не знаю, может, женщина видела меня насквозь, что не хотела браться за такое дело, но Витька настоял и процесс пошёл. Господи, как же я был счастлив, когда меня впервые от Флота направили на прохождение медицинской комиссии!
Море мне тогда уже виделось солидной организацией! Чего стоил один только «санитарный паспорт моряка», который мне тут же выдали на руки! Вообще, приятно, когда государство заботится о тебе, в медицинские учреждения тебя направляет для проверки твоего здоровья, талоны тебе выдаёт на питание, робу, рыбу, и саму работу под неё! Я, разумеется, опять размечтался, как буду ходить по визе в разные страны, мир увижу, как тоже шмотку себе клёвую куплю, иностранный магнитофон, тачку, жвачку, шмачку! По кабакам буду шляться, девок красивых кадрить! Ах, молодость, молодость!
К ровесникам своим обращаюсь, помните, как мы жили тогда? Что видели? Поэтому ничего удивительного, что и запросы у нас были соответствующими. Тем не менее, судьбой я своей был доволен всегда, никогда не жалел, что родился на свет без должного бэкграунда. А вот море-то как раз и было одним из легальных способов если не обогащения, то значительной коррекции своего материального положения. Только дурак тогда не мечтал ходить в «загранку». А о чём, в основном, мечтал среднесоветский обыватель? Конечно же о джинсах, конечно о виниловых дисках, о крутой радиомагнитоле «Шарп», «Сони», «Грюндик»! А ещё люди мечтали купить себе тогдашнюю вазовскую «копейку», обязательно крашеную чешскую дублёнку, непременно ондатровую шапку и замшевый костюм светло-коричневого цвета, или «тройку» из мелкого серого рубчатого вельвета? А ещё шузы, любые. Но лучше американские. Или финские, на худой конец. Я вас умоляю!
Список этот был столь бесконечен, что легче было, наверное, весь Советский Союз целиком обменять на любую из тогдашних западных стран, не важно какого она была размера и достатка. Собственно, и обменяли, но не в восемьдесят втором году, о чём идёт повествование, а чуть позже. И за «ножки Буша». Но это уже другая история. Словом, гипотетически, всё это море могло бы тебе дать, главное, надо было с умом распорядиться всем этим активом. Море было житницей, Ноевым Ковчегом, собравшим под своим началом людей самых разных национальностей. Наконец, море было диссидентской лазейкой для тех, кто косо посматривал в сторону власти. Достаточно взглянуть на фотографии тех лет! Насколько же наивен их антураж!
По этим фотографиям, как по костям доисторических животных, легко восстановить как настроения, царившие в то время, так, собственно, и судить о тенденциях, что грозной волной цунами уже накатывали на СССР из своих зловещих океанических далей. Но, повторяю, что будучи до мозга костей своих советским молодым человеком, я и знать тогда не знал, что всего через каких-нибудь семь-восемь лет, мой священный мир рухнет, погребя под своими завалами много чего из того, чего лишаться нам ни в коем случае было нельзя. И вот я устроился моряком в Тралфлот и счастью моему не было предела. Наивный и доверчивый пацан! У кого как проходило вживание в роль матроса, я же просто оказался не готов к столь радикальным переменам в моей жизни, хотя и сам страстно желал этого.
Помню, выдали мне направление на пароход, объяснили на какой причал идти и какого катера дожидаться. Честно? Я даже не помню, как я это всё нашёл. Наверное, спрашивал об этом постоянно у первых встречных-поперечных? Вот он пирс, с которого рейдовый катер должен был забрать меня, а там уже толпится народ. Если раньше я думал, что люди, посещающие театр и морские волки это публика одного порядка, то я, конечно, жестоко ошибался. Тут ты как бы сразу понижаешься в рейтинге, ибо, чрезмерно завышенные ожидания это главный повод для будущих разочарований. Я конченный фантазёр, согласен. Да простят меня тогдашние моряки, но когда ты пол года в плавании, а потом ровно столько же бухаешь на берегу, то с лицом у тебя творится примерно то же самое.
Знаете, это как барану нечаянно очутиться среди волков! Всё нормально, пока на тебя не обратили внимание. Катер наконец причалил и мы тут же стали на него грузиться. Плывём. Катерок допотопный, но с характером, волна его в бок, а он винтами в воду вгрызается, коричневую воду залива баламутит. Помню, мы все стояли на верхней палубе, одни на баке, а кому не хватило места, те в линейку выстроились вдоль борта. Признаюсь честно, я не был уж таким пронзительным неофитом, наоборот, много раз у себя под ногами я уже ощущал эту подвижную водную твердь, когда мальчишкой вместе с такими же пацанами в поисках приключений на свою пятую точку мотался то и дело на противоположный берег Кольского залива на какой-нибудь там Абрам-Мыс, Три Ручья или Дровяное.
Вообще-то, слово «плыть» в морском языке не приветствуется ни разу, «ходить» надо говорить. Но чтобы не грешить против истины, поскольку на тот момент я не был ещё настолько искушённым моряком, время от времени я всё же продолжу прибегать к старой лексике. Вот плывёт наш катер по заливу и то к одному пароходику пристанет, то к другому, а это ж целая эпопея, оказывается! Катеру, чтобы людей сдать или наоборот принять, нужно так свой манёвр выполнить, чтобы поближе к трапу парадному оказаться, который палубные матросы к нашему визиту специально вниз майнают.
А иной раз нашему катеру было достаточно просто носом к борту швартуемого судна ткнуться, винтами прижаться от воды и всё, народ тут же начинает с катера по спущенному для него трапу вверх на корабль подниматься. А иногда приходится и швартовый конец нам сверху бросать, чтобы моряки могли его там у себя хотя бы на «утку» временно подвязать, либо нашу гашу протянув к себе через клюз, на свой кнехт набросить. Так вот, на всё это требуется время. Вот и шлындаем мы по рейду и кого-то на корабль отдаём, а кого-то к себе забираем, нас уже кучка людей всего от прежнего состава осталась на катере, а моего парохода всё нет да нет.
И вот стою я себе на баке, морозный ветер хлещет меня по лицу, водичка у ватерлинии журчит, а катерок наш вдруг резко меняет свой курс и мчит что есть мочи на траверз от того парохода, который мы только что оставили у себя за спиной, а впереди всего два судна на якорях стоят и это уже чуть ли не середина Кольского залива. Я же пытаюсь угадать, который из двух судов, стоящих метрах в ста пятидесяти от нас, мой. Ну, не эта же ржавая посудина, внешне больше похожая на «Летучий Голландец», только без парусов, верно? Н-е-е, ребята! Мне на Майорку надо, а вы мне что! Я морской волк Андрон, слыхали про такого? Чувствую, тут сердчишко моё начало понемногу ускоряться! И, ведь, было отчего! Не, вы что-то явно напутали, друзья! Мне точно не сюда! Но, несмотря на все мои камлания, гляжу, а катерок-то мой, и впрямь торпедой в его ржавый борт нацелился! Десять метров, пять… Бум! Здрасьте! Мы приплыли! Мать родная! Да он, оказывается, громадных размеров, этот пароход! Вся моя морская романтика сразу улетучилась куда-то! Ну, я и фантазёр! Признаться честно, моё новое место работы выглядело ужасно. Так, по-крайней мере, я его воспринял тогда. Нет, в жизни всё-таки должны быть такие вещи, к которым лучше готовиться заранее. Мы только коснулись его борта, как словно мир, окружавший нас до этого, мгновенно погрузился в некий мифический туман, где всё было искажено до неузнаваемости. Что меня покоробило сразу, так это его, парохода, инфернальный облик. А ещё рожи. Чисто пиратские рожи! Я там не видел ни одного лица из настоящего, там были только лица из прошлого! Может, это был пятнадцатый век, а, может, шестнадцатый! Сплошь корсары с флибустьерами! Трап у «Летучего Голландца» был слегка приспущен, но как только капитан нашего катерка работой винтов начал прижимать его к борту, как тут же мне и ещё нескольким человекам, видимо, тоже направленным на него, было приказано как можно быстрее подниматься по трапу наверх. Кажется, я уже никуда не хотел! Ни морей, ни романтики, ни длинных рублей с заграничными шмотками вместе взятыми, а хотел обратно к себе на кухоньку, где традиционно было шаром покати, да в пепельнице два окурка в обнимку. Наверх по закисшему от морской воды парадному трапу я взбирался на ватных ногах. Мало того, что мой пароход был ржавым до предлетального состояния и с кучей ухмыляющихся рож наверху, так он ещё и вонял, тысяча чертей, как исдохший косяк ставриды! Какой же это к чёрту рыболовный траулер! Это же полигон по отладке гильотин, не меньше! Неужели, этот полусгнивший монстр, недоумевал я, и вправду собрался идти в рейс? Своим ходом? А что, такое возможно? Едва ступив на его палубу, здесь я сразу ощутил себя лилипутом среди великанов. Обстановочка была не прикопаешься, какой-то невероятный хаос кругом! Какие-то тросы были везде, в круглых бухтах и так, во всю длину уложенные вдоль палубы, и тут же, у металлических огородок, словно бусы великана, покоились большие ржавые шары с продетым внутри них металлическим кабелем, а рядом с ними другие шары поменьше, но уже явно отлитые из алюминия. И наконец, в огромных ящиках по обоим бортам возвышались горой рыболовецкие снасти разных цветов и гостов. И вот, поднялся я на борт траулера, мальчишечка молоденький, головой своей вращаю, а куда идти, к кому обращаться, хрен его маму знает. Но, слава Богу, вовремя выскочил из толпы непонятных существ такой же формации человек, хвать меня за руку и сразу тянет в одну из металлических дыр прямоугольной формы, я, естественно, за ним. А проходы везде узкие, не успел ты в один протиснуться, как тебе уже снова по трапу надо подниматься куда-то, или, наоборот, спускаться. Дыры, узкие проходы, трапы, и вонизм кругом невыносимый! Это были тысячи запахов, объединённых в один, но с чётким доминированием тухлого рыбного душка. Широкая спина впереди меня, обтянутая какой-то дерюгой, следую за этой спиной, ещё немного и снова трап, ведущий наверх, послушно за маячащей передо мной спиной взбираюсь и я по этому почти вертикальному трапу наверх. Снова палуба, и снова комбинация узких проходов, правда здесь уже пахнет куда приличней, но и воздух гораздо суше, то есть, абсолютно искусственная среда обитания, почти космический корабль, но очень древний. Здесь пару раз в проходах мы сталкивались с каким-то людьми, на них были фирменные тёмно-синие куртки с погонами, расшитые золотым галуном, наверняка, где-то поблизости должно было располагаться логово всего судового начальства. Но вот наше восхождение наверх, наконец, заканчивается и мы буквально вваливаемся вместе с маячившей впереди меня спиной в гораздо более просторное помещение, где было уже достаточно много больших прямоугольных иллюминаторов и, соответственно, света, проникавшего сквозь них, и где царила вполне умеренная себе суета. Мы на мостике? Спина сдаёт меня с рук на руки, что-то объясняя при этом принимающей стороне. И хотя язык общения между ними русский, мне он отчего-то понятен только фрагментами. Встретили меня на капитанском мостике довольно прохладно, я это сразу на себе ощутил. Согласен, тут картина была чуть более благостной, чем внизу, но всё равно всё ещё не располагавшей к расслабляющему чаепитию. Но когда я передавал своё направление на пароход первому помощнику капитана(так к нему обращалась Спина), то фраза, случайно или нет брошенная им, невольно резанула мой слух: «Присылают солдат всяких! Они там что, совсем…?» Им в рейс, мол, сейчас сложный такой идти, где нужны моряки бывалые, а им из резерва опять направляют хер знает кого! Я так понял, что мною аврально заткнули дыру? Но именно так резерв и работает, что если кто-то по какой-то причине вовремя не смог явиться к отходу судна, то отдел кадров тут же в авральном режиме начинает искать ему замену. Не скрою, это был удар по моему самолюбию. Вообще, всё изначально стало складываться не так, как я ожидал. Да я и жизни-то ещё толком не видел, поэтому был слишком идеалистически настроен ко всему и мне понадобятся годы, чтобы избавиться от многих моих иллюзий. А всё равно, немного жаль, что мир устроен так, что в нём не учитываются твои ожидания. Я будто почувствовал себя сразу виноватым. А пока со мной разбирались на мостике, круг лиц, заинтригованных новым направлением на их пароход, заметно вырос. Ко мне заходили во фронт, разглядывали, но чтобы при этом мне кто-то улыбался и по-дружески похлопывал по плечу, то этого я что-то не фиксировал. Короче, со скрипом и заметно испортив мне настроение, меня всё же внесли в судовую роль и сразу передали какому-то бесформенному чудищу, угрюмо представившегося боцманом, который тут же взял меня в оборот, особо не церемонясь с моими хотелками, что в принципе меня тоже вполне устраивало.
- В море был?
-Нет.
- Понятно… Пошли, я покажу тебе твою каюту!
Выражение «моя каюта» тоже было воспринято мною не правильно. Я оказался неисправим.
С мостика мы опять бесконечно долго спускались с ним вниз, всё время минуя какие-то длинные коридоры, потом странные помещения, назначения которых я бы ни за что не угадал, и всё время мы ныряли по трапам всё глубже и глубже в преисподнюю. Я даже шутить уже не пытался, клаустрофобия, до этого бесконфликтно жившая во мне наряду с другими фобиями, вдруг оборзела, стала корчить из себя начальника. Мне казалось, что пространства, как такового, становится всё меньше, а с ним и воздуха тоже. А в какой-то момент корабль будто исчез, вместо него я вдруг увидел перед собою длинный тюремный коридор, еле-еле подсвеченный в некоторых местах тускло-жёлтым светом допотопных светильников, при этом ноги мои то и дело спотыкались о дырявый линолеум, неопределённого цвета переборки словно тиски наезжали на нас с обеих сторон, несколько раз я даже въезжал правым плечом в пожарные гидранты, а с левой стороны от меня мелькали одна за другой безликие двери с тускло отливавшими в темноте старомодными бронзовыми ручками. Мы прошли ещё несколько метров и словно это было возвращение с того света, в конце туннеля зажёгся яркий дневной свет, позже я узнал, что это был выход на промысловую палубу, где обычно и творится главное рыбацкое таинство, тралы-малы и всё такое прочее. Боцман подошёл к одной из дверей, сильно толкнул её своею ручищей, но внутрь заходить не стал, а прямо с порога принялся разносить того, кто находился внутри, прямо-таки филигранно обходя ненормативную лексику. Из пасти каюты тотчас вырвалось нечто вроде коллективной отрыжки, кто-то пытался словесно огрызаться, но тоже тихо, без агрессии. Уладив спор, боцман призывно махнул мне рукой и только потом первым шагнул внутрь, я за ним следом. Твою ж ты мать! Я что, купил билет на аттракцион, где комната ужасов главная в списке квестов?! Каюта правда была похожа на тесный карцер, такая же холодная и без света, а из пристенной темноты на меня сразу же выпучились пять или шесть пар очумевших глаз. Боцман снова что-то скабрезное бросил в их адрес и тут же, не дожидаясь ответки, благополучно испарился из виду, а те заржали невпопад и после разом переключились на меня, мне эта ситуация отчасти напомнила моё первое появление в армейской казарме, когда я только что прибыл в свой развёрнутый полк из учебки. Но тут тюрьма была однозначно, только тюрягу эту временами ощутимо раскачивало на волнах и волны эти были ещё так себе, а мне уже приходилось к ноге приставлять дополнительный шаг, дабы не споткнуться на ровном месте от внезапной качки. Воздух (чуть не сказал в камере) в каюте был очень спёртым и прокуренным, плюс воняло людским перегаром и давно не стиранными носками, а сами моряки сидели почему-то совсем подавленные и с совершенно пустыми глазами, будто их только что всех вместе застали на месте преступления. Свободного места на шконках не оказалось, да я и сам не спешил к ним присаживаться. Так мне их даже было лучше видно всех, одним кадром, так сказать. С минуту было тихо, а потом самый борзый из всех стал лезть ко мне с расспросами, остальные четверо сидели, вяло поглядывая на меня, изучая.
- Ты из новеньких? – спросил борзый, я угукнул.
- Понятно. Короче, кореш, ты попал!
- В смысле?
- В смысле…- вся компания молча обменялась взглядами, полными иронии. – Кент, ты в море ходил раньше?
– Ходил он… - встрял его сосед по шконке. – Два раза по-большому! - и следом произнёс неприличное сравнение чего-то с чем-то. Все заржали, выбрасывая в и без того затхлый воздух новую порцию алкогольного выхлопа. Я, разумеется, смолчал, но эту компанию сразу невзлюбил за столь жлобское обхождение со вновь прибывшим. Видя моё замешательство, они стали наперебой галдеть про то, как хреново мне будет с непривычки ходить на вахты и что промысел морского окуня это, вообще-то, вилы для новичков! И тут же принялись озвучивать разные занимательные истории из своей богатой трудовой жизни. А я их слушал и уже почти не слышал. Мне что-то совсем расхотелось идти в рейс. Сейчас, конечно, смешно об этом вспоминать, но тогда, в двадцать один год, мне что-то совсем было не до смеха. Так что, одно дело когда ты в Армии держишься достойно, но бывают такие жизненные ситуации, когда один и тот же шаблон уже не срабатывает. В общем, да, братцы, трухнул я немного. Я так понял, что им, вообще, было похер, пойду я с ним в рейс или останусь на берегу. Просто сами по себе моряки народ очень жёсткий и циничный, увы, такова морская специфика. За те же деньги, условно говоря, и подколоть готовы, и в морду дать, если поступит такой социальный заказ. В общем, обстановочка в каюте была гнетущей весьма. Этот ржавый вонючий корабль, похожий на плавучую тюрьму, был по сути, квинтэссенцией всей моей хронической непрухи, эффективного средства против которой, видит бог, я так и не выработал. Но и без того уже было ясно, что мой первый выход в море не будет триумфальным. А моряки не унимаются, всё какого-то там Славика всё время вспоминают, типа, это я его подсидел своим блатным направлением на пароход. А вот это уже было личное унижение, на которое моментально я ответить не мог. По множеству причин. Не готов я был к такому повороту событий, не готов. Стою, мнусь в дверях, а у самого муторно на душе от такого расклада. А потом у них третий чувак активировался, из особых молчальников, видно понял, что безнаказанно им все эти шалости проходят. Начал он меня за компанию пугать, как буду я на «фабрике» (ниже основной палуба, где обычно разделывают рыбу) весь в рыбьих кишках и крови корячиться. Брали меня на понт нью-пираты, но не работы я испугался, а как это часто бывало со мной в подобных случаях, не мог я смириться с тем, что мне потом с этими же мудаками на вахты выходить придётся! А судно, это тот же космический корабль, там вопрос психологический совместимости на первом месте стоит. Не смог бы я с ними сработаться, не смог бы. А в море поздно выяснять отношения! Раз вышел в море, всё, ты заложник обстоятельств! И где гарантии, что в случае чего тебя поддержит большинство? Такие наезды они в принципе везде одинаковы, что в Армии, что в тюрьме, что на любом другом производстве. Это надо быть достаточно умным и закалённым молодым человеком, чтобы не спасовать, чтобы за чистую монету не принять типичный полугопниковский наезд. Но это мне сейчас легко говорить, когда у меня за плечами пять морей, свёрнутых в рулон.
- Да ты не ссы! - неожиданно вписался за меня один из измученных похмельем корсаров. - Старпом спишет тебя без проблем, лишь бы сам кэп был не против! Так что если хочешь успеть на катер, мухой лети на мостик! Скажи, что пацаны не против, сами справятся если что!
К стыду своему, я так быстро внял его совету, что не поднялся на мостик, а буквально ворвался туда Буревестником! Отыскав первого помощника капитана, что принимал меня на работу примерно полчаса назад, я сразу подошёл к нему и говорю, так мол и так, в рейс идти не могу, так как не имею для этого должной квалификации! Моряки мне сказали, что я буду им обузой на этом промысле! А он мне в ответ невозмутимо так:
- Ты если, парень, в рейс идти не хочешь, то не иди! Мы тебя заставить не можем!
- «Ого! – подумал я. - Вот это поворот! Сначала зашугали бедного салагу, а потом в кусты? Или куда там моряки обычно прячутся!» В эту минуту я чувствовал себя конченным идиотом, но зачем-то всё равно решил переспросить:
- И чем же мой отказ может мне аукнуться?
- А ничем! - в глазах у первого помощника я уловил странно мятущийся блик. - Сделаем тебе соответствующую отметку в аттестате и всё!
- Ну, вы же списываете меня без уважительной причины, верно?
Реакция первого помощника была неопределённой, а сам я не отважился уточнить;
- Не обязательно! Спишем, и всё! – я видел, как он взял мой аттестат и начал там что-то писать и вдруг...
- Молодой человек! Почему отказываетесь идти в рейс?
Я так понял, что это был капитан, взгляд его был строг, а сам он был по-царски расслаблен и юридически неподсуден. Я вопросительно посмотрел на его помощника, но у того срочно обнаружились дела, он тихо суетился где-то рядом, ища какой-то предмет, наверное, астролябию. Ему я проблеял ровно то же самое, что и его первому помощнику, а он слушал меня без интереса, в его глазах безостановочно кружили рыбьи косяки, авралы, аппендицит рулевого матроса и много чего другого, чего мне, наивному салаге, было точно не понять, как необъяснимо ночное небо, усеянное мириадами звёзд. Я что-то ещё говорил ему, а, вернее, оправдывался, а он повернулся к своему помощнику, особым манером привлекая его внимание и, понизив голос до двух делений на ручке громкости, больше пальцами, нежели голосом, спокойно донёс до него своё повеление, после чего тот мгновенно ожил, отыскалась и потерянная было бумажка. Приказ его был прост и категоричен:
- Списать! Напиши… Да, что хочешь укажи! Ты же знаешь!
Всё, с этой минуты плакать по волосам было поздно, а первый помощник, почуяв раж, стал тут же поторапливать меня на выход;
- Поторопитесь, молодой человек! Катер вас долго ждать не будет, а у нас скоро отход!
Представляете! Ради меня одного ещё и рейдовый катер задержали! Если честно, позже я очень жалел, что не ушёл в рейс с этими наглыми пиратскими рожами! Наоборот, теперь они мне очень даже нравились! Короче, в порт я возвращался как оплёванный, однако, ещё большей крови мне стоило посещение отдела кадров. Конечно, это был позор и его ещё каким-то образом следовало пережить. Ладно, дело прошлое, списали меня и списали! Зато, теперь можно точно сказать, что это был один из моих самых коротких рейсов в жизни!
***
Блин, с таким трудом устроиться на работу и так облажаться! Но в Управе на мой залёт странным образом отреагировали довольно сдержанно, а вот от витькиной матери мне досталось больше всего. Получается, я и её здорово подставил тоже. Виноват. Поведенческий стереотип он впоследствии складывается в некую матрицу, которая и будет руководить вашим везением или невезением. Так что переживать особо не стоит, просто в любой ситуации оставайтесь самими собой. В миллиардном сонме муравьёв приветствуется лишь это, а всё остальное так, скучный тираж. Чёрт его знает, чем бы это всё в конечном счёте могло закончиться для меня, одни говорят, что меня могли внести в пожизненный «чёрный список», другие, что отныне мне теперь не только визированные рейсы за границу не светят, но и так называемые «белые пароходы», работавшие исключительно в бассейне Баренцева моря. Я тогда подумал, что это карма у меня такая и потому перечить судьбе не стал, будучи ей обязанным уже за то, что меня не выкинули из Тралфлота по сатье «две горбатые», то есть, по «тридцать третьей», что в те времена почти приравнивалось к волчьему билету. А дальше жизнь моя матросская катилась по накатанному пути, я понемногу вникал в морскую специфику, а морская специфика вникала в меня, и так бы, наверное, этот симбиоз и продолжался, пока я не получил новое направление на пароход, что было воспринято мною уже вполне по-взрослому. Да, я больше не собирался разводиться на слова и поступать импульсивно. Думаю, что в вопросе оставления меня на работе, критическую роль сыграл мой юный возраст, люди более старшего поколения мне просто не захотели ломать судьбу. И на том спасибо. Молодость чем хороша, что ей свойственно игнорировать многие зловещие символы беды, но и в той же самой мере она бывает незряча, когда дело касается счастливого случая. Молодость суетна, как ни крути, ей в хрен не упёрлось долгое время фиксироваться на одном и том же, а город-то был не прост и даже опасен в каком-то смысле. Бывало мне хреново, спору нет, но я не вял от безысходности, а пёр вперёд, путаясь в ворохе амбиций и, возможно, спонтанность в моих поступках как раз и выручала меня. Думаю, пару слов следует сказать о существовавшем на тот момент времени раскладе по вообще всем флотам в Мурманске, а был он примерно таков, итак: элитой своего рода был, конечно, Торговый Флот. Там и суда были покомфортабельнее, и условия труда соответственно. Ну, ещё бы! Пахать, как пахали в Траловом флоте, такого в «торгашах» не было никогда, поскольку там совсем другая специфика, а так же частые, если не поголовные заходы в иностранные порты, опять же благодаря специфике международных перевозок. Конечно, были и в Траловом флоте специальные отряды, специализировавшиеся на отлове рыбы исключительно под зарубежной юрисдикцией, но попасть туда простому смертному было просто нереально, надо было быть либо супер хитрожопому, либо иметь кристально чистую автобиографию. Но, как говорится, куда нам с нашей суконной рожей. Ну, а рыболовецких флотов было куда как больше. Но первое, что сразу приходит на ум это, «Мурмансельдь», «Севрыбхолодфлот», «Мурманрыбпром» и Тралфлот. Были и ещё какие-то совсем уж мелкие флотишки вроде «колхозников» с их сейнерами, потом шли каботажники и прочие вспомогательные суда. Что по Тралфлоту могу сказать… Парк судов у него был тогда огромен, выбирай, не хочу. Но это только на первый взгляд. Там тоже такое сито было при приёмке на работу, что сам чёрт мог ногу сломать. И всё же особо выделялась группа судов, где были ПээРы(производственные рефрижираторы) и БАТы(большие автономные траулеры), по слухам, условия труда и «проживания» там были просто райскими. Ну, а для простых смертных, вроде нас, оставались суда что попроще, в виде старичков БМРТ(больших морозильных траулеров), СРТ (средних рыболовецких траулеров) и совсем уж диковинных посудин довоенной постройки вроде эРТэшэк, так называемых «малышей», а ещё раньше, до них, «угольщиков», работавших на угле. Ну, там, вообще, жесть была. Они не были ещё тогда выведены из эксплуатации, но, разумеется, их «золотой век» приходился на куда более ранние года двадцатого века. И сколько ж занимательных историй мне доводилось слышать от бывалых моряков так или иначе, а заставших то благодатное и противоречивое время! Так, например, мне рассказывали, что ещё в стародавние советские времена, в эпоху волюнтаризма, в Тралфлоте бытовала такая порочная практика, когда некомплект в экипаже отходящего в рейс судна могли легко компенсировать алкашнёй из «медака»! Или представь себе другую ситуацию, когда, к примеру, уснул чувачок на скамейке по пьяни, а его хвать в ментовской «воронок» и сразу на причал, где под ржание рабочей братии взявши его под белы рученьки сперва по трапу волокут на судно, а там сразу помещают в «сушилку», где у моряков обычно роба их морская сушится после вахты, ибо, в каюту его пока нельзя, он там может всё переблевать и обгадить! Так вот этого чувачка, а лучше двух, не трогают поначалу, берегут, да огуречным рассолом отпаивают! А как только он в себя придёт, то тут-то ему и объяснят сразу, где он, что он, и зачем. Дико на первый взгляд, а с другой стороны ежели посмотреть, то вовсе и нет! Ведь, стране-то, перенёсшей недавно такую опустошительную войну, рыба нужна была, план! Надеюсь, ровесники мои не забыли ещё, как нас, послевоенных доходяг, в детских садах рыбьим жиром отпаивали? Кабы не он, родимый, рахит бы многих из нас доканал тогда. В общем, справлялись как могли. Но курьёзность этой ситуации зашкаливает, верно! Достаточно представить себе картину, вот, скажем, продираешь ты глаза поутру и понять ничего не можешь! Вроде вчера с корешем «Тройной одеколон» в городской подворотне лудил, а сегодня то ли на блатхате в куче тряпья валяешься, то ли в психушке, так как на медак помещение точно не тянет! Так где же это я, а? Первая мысль: «Всё, допился»! А потому что ты как не становись на неё, а у тебя земля всё время уходит из-под ног! Уже достойный повод, чтобы наложить в штаны. Раньше-то точно такого не было! Или вот, вонь ещё невыносимая стоит кругом, а снаружи постоянно слышится скрежет и лязг металла, ломают что? И всё время вода откуда-то льётся, будто трубу где-то прорвало? И ты как ни пытайся вспомнить кто же тебе в твой фунфырик мог зелья подсыпать, факты не бьются всё равно, ни хрена, а это значит, ты точно сошёл с ума! Но, пожалуй, самое прикольное, что вокруг тебя постоянно какие-то небритые морды и к тому же одеты они чёрт те знает во что! Тут я спецом добавлю немного «ярко-оранжевого цвета» в картинку, для особого драматизма, так сказать! Дело в том, что так когда-то выглядела позднесоветская рыбацкая роба, именуемая «рокан-буксами». «Рокан-буксы», это широченные такие куртка со штанами, пошитые из ярко-оранжевой клеёнчатой ткани. А так в ходу, в основном, были обычные хэбэшные брюки, кирзовые сапоги и телогрейка с пробковым спасжилетом, набранным из прямоугольных пенопластовых плашечек. А оранжевый цвет, это что б лучше моряка было видно на фоне безликого морского фона, особенно в условиях плохой видимости. Это был, так сказать, наш посильный вклад в общепринятый мировой тренд, делать вообще всё морское оборудование и экипировку яркими, сильно бросающимся в глаза. Да, так вот тебе, алик, альтернатива! Либо ты снег гребёшь в промёрзших мурманских дворах в качестве бесплатной отработки, либо, пожалуйте в рейс, где тебя обеспечат трёхразовым питанием, выдадут казённую шмотку, орудия труда, да ты ещё при этом и приличных деньжат сможешь себе подзаработать! Поговаривают также, что некоторые товарищи, ранее насильно втянутые в производственный процесс, по концовке становились очень даже не плохими моряками, тире рыбаками. Вот вам ещё один пример социального дарвинизма, когда выживает сильнейший. Однако, справедливости ради следует добавить, что подобные случаи всё же в большей мере касались эртэшек («РТ» - малый рыболовный траулер), или «малышей», как их ещё тогда называли, а ещё раньше это были «угольщики», которые и в самом деле работали исключительно на угле, а не на мазуте. Эти самые «малыши» были крайне травмоопасными тральщиками, к тому же они довольно часто терпели бедствие в северных широтах из-за своей чрезвычайно низкой осадки и плохой остойчивости, а ещё из-за обледенения, когда попадали в так называемый идеальный шторм. Работа на «малышах» считалась адской из-за болтанки прежде всего, когда ни отдохнуть по-человечески после вахты было нельзя, ни в гальюн сходить. А ещё часто приходилось обкалываться, поскольку это напрямую коррелировалось с выживанием, а не чьей-то барской прихотью. Только зачастую случалось так, что элементарная человеческая жадность и приводила моряков к трагедии. И вроде понимает производственник, что нельзя игнорировать факт обледенения судна, что всем нужно срочно выходить на подвахту и обкалываться, но бывает, что и экипаж измотан до крайности, и болтанка такая, что ни лечь, ни встать, а тут ещё трюма под завязку и рыбы в «ящиках» столько, что следующей вахте шкерить не перешкерить! Вот тут-то люди могут реально либо дать слабину, либо элементарно не справиться с вызовом моря. Вот и выходит, что там ты пожадничал, а тут всё морю опять вернул, но только с очень большими процентами. И вот тут вдруг появляюсь я, почти рафинированный из себя индивидуум, и оказываюсь если не в похожей ситуации, но где-то рядом однозначно! Но жизнь это сто реальностей, а не только наши с вами хотелки. Либо принимай всю эту кулинарию, либо оставайся голодным, другого выхода нет. Да, но вернёмся к нашим камбалам и зубаткам. Был и у нас в Тралфлоте свой визированный отряд, да только не про нашу честь. А нам, в основном, доставались ржавые доходяги вроде БМРТ, «немцев» и «поляков», внешне очень похожих друг на друга, но имевшие некоторые конструктивные отличия в рубке, а так же верфи, где они когда-то были построены, то есть, это были Польша (город Гданьск) и ФРГ (город Верке), соответственно, отсюда и такая их необычная верификация «поляк-немец». Но кроме этих двух типов судов были ещё довольно не плохие, вполне себе современные, хотя и гораздо меньшие по габаритам, посольно-свежьевые траулеры, сокращённо ПСТ, на них мне тоже доведётся походить, но речь сейчас не о них, а том, кто вообще есть такой моряк-рыбак. А моряк он если не в море, то сразу автоматом превращается в «бича». Это уже потом к нему присовокупили отрицательную коннотацию, а изначально слово это было английское и переводилось оно на русский язык как “beach”, берег. Масло масляное, но на берегу моряк обычно бичует. Нормальный же моряк всегда стремится уйти в море. Считаю, что работа у моряка фартовая. Ну, посудите сами! Находится она у вас прямо под боком и вам не надо утром, особенно холодной зимой, втискиваться в переполненный автобус или троллейбус и волочиться на нём на край города, а главное, что вы сыты всегда, обуты и одеты, товарищи вас и на вахту поднимут, и мораль прочтут, если потребуется, ну, а сопельки вы уж сами себе будете подтирать. Там даже баньки на каждом пароходе имеются самопальные, парься не хочу! А бесплатного пара на корабле валом! Его главное потом через коммуникации грамотно к каменке подвести, а эту роль на старых «рыбаках» часто выполнял обычный бобинец, груз из донного трала, да переборки с подволоком правильной вагонкой обшить, потом соорудить палати, поставить тазик с веничком на пол, и ву а ля! Раз в десять дней, будьте любезны, с лёгким паром вас! У моряков даже «летоисчисление» своё имеется, «банное»! К примеру, осталось вам до конца рейса пару недель с небольшим, моряки говорят, «одна банька и всё, мы почти что дома!» Море это такой паноптикум, что как и в Ноеве Ковчеге, имеется всех тварей по паре. Море для многих это ещё и убежище от разного рода неприятностей на берегу. Было так при Советском Союзе по-крайне мере. Тогда почему-то бытовало мнение, что в море кучкуется один только сброд или люди, никоим образом не нашедшие себя на берегу, белые вороны, чёрные лебеди, одинокие волки. Да, да, дорогие товарищи! Истинно глаголю вам, что советских моряков и побаивались слегка, и обожали одновременно. Мне в среде моряков частенько попадались такие, кто как чёрт от ладана, бежал кто от алиментов, у другого были проблемы с Армией, а третьему элементарно осточертело квасить на берегу. В общем, сколько людей, столько и жизненных историй. Человеку в душу, ведь, не заглянешь, верно? А потому как нельзя, иначе беспредел начнётся. У меня, вот, были на то свои причины и не менее веские, причём, если смотреть на всё непредвзято. Я и сегодня считаю, что в моём случае море точно было неким божьим промыслом, открывшим мне глаза на многие вещи, что ранее мне казались напрочь неизъяснимыми. Базара нет, заманчиво не иметь скелетов в собственном шкафу, но глядишь, то берцовая кость вместе с тазовой вдруг просунется сквозь щель в приоткрытой двери, то чья-то кисть, а то и нижняя челюсть шамкнет пару раз с ядовитой ухмылочкой из темноты. Опять же, море, особенно в крайне дефицитное советское время, было тем самым хрен с чем сравнимым вожделением, где могли и осуществлялись в реальности, самые что ни на есть предвзятые обывательские фантазии. После затянувшейся чёрной полосы на берегу, очутившись на корабле в качестве простого матроса, я весь буквально звенел от восторга! Оказалось, не так страшен якорь, как напильник, попавший в руки к салаге! Кстати! На море разные подколы встречаются и этот просто один из них, классический, можно сказать. Для тех, кто ещё не в курсе, уточню, что раньше такое встречалось довольно часто, это был морской фольклор своего рода. Скажем, подзывал к себе боцман матроса-новичка и с мёртвым выражением лица впаривал ему указание немедленно взять напильник и бегом бежать на бак обтачивать якорь, чтобы тот-де лучше в донный грунт заглубился, когда они его будут бросать при заходе на якорную стоянку. А ещё продували макароны, посылали за «крокодилом», могли попросить клюз заштопать, и многое другое. Меня по части этих розыгрышей Бог миловал, хотя, если вспомнить как я сам первый раз в море уходил, то, как видим, без меня в этом цирке также не обошлось. Но, вернёмся к нашим бушпритам, турачкам и брашпилям. Итак, увольнять меня никто не стал, а просто отправили в резерв «бичевать». Есть такое понятие, как «резерв флота», так вот в нём либо «стоят», либо его «прерывают», если пользоваться общепринятой моряцкой лексикой, другого не дано. В резерв моряка могли направить по разным причинам, но самой главной из всех была, это банальное отсутствие свободной вакансии на корабле, идущего в рейс, на промысел. Как раз из такого вот резерва меня тогда и направляли на мой первый пароход. Кто-то неожиданно заболел, или напившись накануне, утром встать не смог, да просто умер в конце концов, вот для этих целей резерв и существует, чтобы вовремя среагировать на восполнение дефицита рабочих рук и мозгов. Но есть и обратная сторона такого стояния, во-первых, это его продолжительность, и, во-вторых, что заработок тебе там капает в значительно урезанном масштабе, кажется, всего семьдесят процентов от оклада. Да, и стоять там можно по-разному, сидя на стуле, образно говоря, или впахивая, как вол. Кому как повезёт. Матрос он, вообще, существо подневольное, как крепостной, прошу прощения за сравнение. Скажут рыть канаву от рассвета до заката, будешь рыть. А существуют и более прозаические моменты, вроде городских субботников, направления во всеразличные городские учреждения, включая детские сады и школы, где всегда востребованы грузчики, маляры и плотники. А моряк он на все руки от скуки. А могут и на мясокомбинат припахать, как меня однажды. Работа у нас там была свинской, причём в буквльном смысле, коль скоро дело мы имели со свиньями, хотя и почившими давно в бозе. Их нам надо было из огромных морозильных камер тащить до грузовиков, стоявших в это время под погрузкой у эстакады. И ладно бы эти располосованные вдоль свиные туши были заморожены до каменного состояния, но на мою беду, это была как раз охлаждёнка! Высоким здоровым парням хоть бы что, они сдёрнули свинью с крюка и понесли, а у меня пупок развязывается, не говоря уже о том, что выработки никакой! Так-то руки у меня были крепкими всегда, вот только росточка Бог не дал, что подводило меня не единожды в жизни, особливо в молодости. Рассказываю: свежеразделанная свинина обычно подвешивается на крюке в форме прописной буквы гэ, и вот ты обхватываешь её за «талию» и резко толкаешь животом кверху, это чтобы её голень соскочила с этого хитрованского гэобразного крюка, а она, собака, пружинит, как рессора, складывается пополам и ни с места! Народ надо мной зубоскалит, а я бешусь, весь потом обливаюсь! Одно утешение было, что каждый из нас в обед мог себе потом столько карбоната (свиной вырезки) отварить, что у нас просто морды трескалась от насыщения. Да в море по-любому лучше, чем на берегу. В море отъедаешься, в море режим, в море не пьёшь и бывает, что не до курева даже. В море царь, это «пай». «Пай», это такая система начислений, когда чем больше ты рыбы выловил и переработал, тем больше и заработаешь. У кэпа, понятное дело, пай самый большой из всех, потом идут старпом, стармех и так далее по служебной иерархии, но когда пай в целом высокий у экипажа, тогда и у нас, у «рогатых», это тоже ощутимо сказывается на зарплате. В любом случае, за очень редкими исключениями, даже не смотря на бухгалтерский мухлёж и банальное воровство, в среднем заработки в море были куда как выше береговых. Так что даже матросы самой низшей квалификации часто могли много чего себе позволить после рейса. Но, всему есть свой чек, как говорится, а это и молодость, раскисшая в солёных морских волнах, и непрочные семьи, где жена без мужа, а муж без жены, это и разболтанная психика, и больное сердчишко и много чего ещё. И вот, получаю я своё очередное направление на пароход и тут, как говорится, не облажаться бы. На сей раз этим пароходом оказался «немец», старенький БМРТ-245-«Жигулёвск» и, как и в первый мой раз, этот был таким же вонючим и ржавым, но только мне было уже абсолютно пофиг, так как лимит залётов мною был давно исчерпан. На этот раз процедура оформления меня на пароход прошла вполне себе цивилизованно, приняли меня сразу в команду рыбообработчиков, то есть, шкерщиком рыбы на рыбфабрику простым «бэка», то бишь матросом «Без Класса». Да там особой квалификации и не требовалось, выдали тебе оранжевые «рокан-буксы», двойные перчатки, матерчатые, а поверх них ещё и резиновые, это чтоб руки у тебя не околели от ледяной рыбы и от солёной морской воды, которая моментально проникает через любой микроскопический прокол от плавника рыбы ли, от нечаянного пореза ножом и так далее. Затем шкерочный нож тебе в зубы, пират, и вперёд за рыбодел, «лохматить» этот самый вожделенный «пай»! Вообще, современный рыболовный траулер это целый такой конгломерат, где каждому явлению есть своё определение, а рабочий люд безжалостно поделён на касты, так что всё пространство на корабле, от клотика до балера руля, имеет чёткую структурированность, отойти от которой нельзя ни на дюйм, раз уж правят здесь всем морские мили. Так что по логике и согласно морской иерархии, мы, шкерщики, были самой ущербной кастой, ниже нас было только дно морское, но и оно, как известно, ещё не самый край Вселенной. Но погодите жалеть меня, ребята! Ведь, работа есть работа. А, вообще, кем нас только не называли! И «солдатами», и «рогатыми», и «кишкодёрами»! Но меня это всегда больше забавляло. Да хоть морским гребешком меня назови, только не вяль! Мне мой коллектив понравился, чему способствовала, вероятно, недавно сделанная мне прививка от глупостей. Далее включили меня в судовую роль, показали двухместную каюту, где мне предстояло полтора месяца, а ровно столько должен был длиться наш рейс на окуне, коротать своё свободное время на пару ещё с одним моим коллегой по вахте, и, как говорится, до встречи в море. А тут так, раз ступил ты на палубу корабля, всё, с этого момента ты его арестант. Это как сесть в ракету, задраить все люки и ждать старта, ибо, обратной дороги нет! Вернее, есть, но только по «зелёной». А по «зелёной», значит, либо незапланированный заход в порт, как-то: труп на борту, тяжёлый больной или сильно травмированный, либо когда твои трюма битком, а сдать рыбу на плавбазу в море, или ещё каким-либо образом не представляется возможным. Либо же наоборот, каждый раз заходишь в порт по заранее обусловленному плану, полностью выгружаешь рыбу и после опять возвращаешься в море на промысел. Сколько раз в порт зайдёшь под загрузку, столько у тебя «зелёных» и будет. Но самый вероятный из всех, повторяю, это, собственно, само окончание рейса, всё. Так что лучше сто раз подумать, прежде чем по трапу восходить на борт уходящего в рейс судна. Да, и это просто надо видеть, что за бедлам творится вокруг его отправки в рейс! Пароход моментально становится похожим на потревоженный муравейник! Тут тебе и снасти с пирса загружают, а их там пятьсот тысяч наименований, то вдруг продукты привезли и нужно срочно организовать матросов на разгрузку прибывшего транспортного средства с последующей транспортировкой всего этого добра в провизионку! Снуют матросы туда–сюда, словно муравьи, перетаскивая на своём горбу всё, что не удаётся палубной стрелой погрузить прямиком с причала и сразу в трюм. А ещё проверяющие бегают со своими регистрами, а пожарники со своими актами, а инспекторы со своими бюрократическими писульками, а лоцманы со своими протоколами, короче, полный пипец! Так-то разгрузка рыбы обычно происходит прямо в открытом море, часто даже без покидания зоны промысла, и в этом случае либо гора, читай, плавбаза, идёт к Магомету, либо Магомет, читай промысловый корабль, идёт к горе, и в этом случае ваше рыболовецкое судно на предельно малых оборотах лагом подгребает к плавбазе, упёршись в кранцы, привязывается к нему шпрингом, продольным швартовым, а капитан в это время, или старпом, контролируют работу машинного отделения, чтобы в случае чего можно было бы экстренно отвалить от «коровы», плавбазы, на безопасное для обоих кораблей расстояние. Ежели швартовка к плавбазе прошла штатно, что случается гораздо чаще, чем наоборот, то тогда сразу приступают к отгрузке рыбы, в основном используя собственные крановые средства, это, как правило, стрелы и есть. Работа эта филигранная, требующая от крановщика особого мастерства и сноровки, поскольку даже в незначительную качку, войдя в резонанс, можешь так раскачать груз, что все надстройки им посносишь! Был у меня такой грех, должен признаться, только на другом уже флоте, в «АМНГР»(АрктикМорНефтегазРазведка»). Взялся я однажды при швартовке в море, морякам с соседнего судна помочь, видя как они вручную пытаются тянуть к себе тяжёленный топливный шланг с фланцем. Короче, я тогда без спроса воспользовался нашим палубным краном, имея целью облегчить им эту задачу. Причём, сам я был уже после вахты, переодевшимся во всё чистое, отобедавшим. Вышел я на палубу покурить, гляжу, а у них тут такая запара. Прикинув прибор к носу, я решил, что опасное волнение на море не очень-то способствует задуманному мною, но я также обратил внимание, что у волн был некий цикл, когда они откатывались от наших бортов и в районе нашей швартовки, где мы мы были привязаны друг с другом бортами через разделявший нас огромный резиновый кранец, образовывалось водяное плато с почти идеальным, без качки позиционированием, и вот тогда гипотетически, у меня было несколько минут всего, чтобы застропив шланг, слегка подвирать его чуть выше фальшборта после успеть сделать поворот стрелой градусов на тридцать хотя бы, а потом резко смайнать им на палубу, а дальше моряки с соседнего судна уже сами справились бы без проблем. Поначалу всё шло в соответствии с планом, но тут вдруг погода резко ухудшилась, с моря набежала мощная волна, ударила соседский пароход, тот врезался бортом в кранец, тот шандарахнул нас, наш пароход поплавком выскочил наверх и тут же резко просел вниз, стрела телепнулась и это движение мгновенно передалось тросам, те взвились в воздухе, как бывает, когда ты попадаешь в воздушную яму, гачок тоже дёрнулся вверх, но, слава богу, что вес груза, то есть шланга, погасил его. А конструкция нашей стрелы была такова, что её положение было тем стабильней, чем равномерней было натяжение левого и правого тросов, работавших в качестве подвижных растяжек, при повороте же стрелы влево или вправо один из тросов получается менее обжатым, и вот попав в этот ваккум фиксации, если можно так сказать, крановая стрела начала зловеще раскачиваться из стороны в сторону, входя в тот самый неуправляемый резонанс. Я пытался компенсировать этот опасный момент (наш боцман сам часто так делал) резкой выборкой с лебёдки грузового троса, но быстро опустить стрелу на палубу у меня не получилось, так как режим «майна» у неё был почти вдвое медленнее, чем «вира». Это сейчас сверхчувствительные джойстики на кораблях и прочее, а тогда реакция механизмов была куда как слабее нынешних, поэтому ситуация стала быстро выходить из-под контроля. Оперативно прибывший на грузовую палубу боцман, как якут набрасывает лассо на оленя, попытался было так же набросить на стрелу строп, но она так сильно раскачивалась из стороны в сторону, словно гигантская металлическая дубина, что был реальный риск самому попасть под раздачу, единственное, что ему удалось сделать всё же, это как-то отцепить гашу стропа с гака. Зато теперь словно взбесившаяся стрела стала херачить своим грузовым гаком по всему, что ей встречалось на пути и тогда мне пришлось её срочно вирать вверх до упора, к её штатному месту, когда она обычно была закреплена в походном положении. Стрелу я в результате погнул, потому как не расчитал подъёмной инерции механизма лебёдки и вовремя не сбросил «виру», стрела влетела в седловище, где обычно крепилась всегда в неработающем положении, но тросы по инерции продолжили обжимать её, дальнейший результат известен. Вообще-то, боцман всегда руководит подобными палубными операциями, ибо, за ним числится вся эта палубная машинерия, а ненужная инициатива она именно так и выглядит, что не лезь, когда тебя не просят. Но это, повторяю, я описал случай из будущего, а пока же речь продолжает идти о Тралфлоте и о специфике, присущей именно рыболовным флотам образца начала восьмидесятых. Рыбу на плавбазу в то время сдавали по-разному, либо в специальных «авоськах», в огромных сетках таких по сути, это если рыбопродукция была в виде «кругляка», то есть, как её выловили, так в том виде она и осталась, не потрошёной «под соль», или «под лёд», либо если это были замороженные брикеты, упакованные в картонную тару, то тогда, соответственно, на поддонах. Не получается у меня не забегать вперёд, но тут куда не кинь, всюду прошлое плотно переплетается с настоящим и даже с будущим, уж таково свойство времени. Итак, у меня новое направление на корабль, а всё новое, как известно, оно же и самое запоминающееся. Но так получилось, что пока «Жигулёвск» совершал свой переход из Кольского залива в означенную промысловую зону, я дрых, как скат, под старым прогнившим бимсом. Вахта моя должна была начаться с утра следующего дня и для меня, как новичка, это было единственным послаблением, и сколько бы ни длился этот самый переход, всё равно на мою самую первую в жизни вахту мне предстояло выходить ровно в восемь часов утра по московскому времени. Так оно почти и случится, только адаптироваться к резко сменившейся обстановке у меня просто не будет времени. Раньше мне часто приходилось слышать, будто бы попадают с корабля на бал, я же прямо с бала попал на корабль. Впрочем, мне в каком-то смысле даже повезло, ведь там, где нам предстояло рыбачить, в это время был полный штиль, что само по себе явление достаточно редкое для Баренцева моря, оттого и впечатления мои были соответствующими, то есть, морская обстановка мне зашла полностью. Я невольно вспомнил про свою первую несостоявшуюся рыбалку и подумал: «Ну, и стоило оно того?» Ладно, двигаемся дальше. Сам я хрен проснулся бы, конечно, но нашлись люди добрые, подняли меня на вахту. Минут за тридцать до. А потому что сперва мне нужно было умыться, привести себя в порядок и после срочно дуть в столовку на завтрак. Помню, кто-то грубо растолкал меня в плечо(не до нежностей телячьих), а я тутже открыл глаза и непонимающим взглядом уставился перед собой, с трудом понимая где я и что со мной происходит. Разлёживаться было некогда, я быстро вскочил на ноги и первое, что сразу ощутил, что подо мною нет больше привычной земной тверди. Мой разум бурлил, ознавая, что подо мною сейчас триллионы тонн воды, что окружает меня со всех сторон своего рода тотальный жидкий космос. А ещё было слышно, как где-то за бортом плещутся волны, точнее под самым иллюминатором, меня так и подмывало высунуть туда голову и потаращиться на море. Но сначала я окинул взглядом каюту, которая сразу напомнила мне плацкартное купе в поезде. Как говорится, если бы не вышеуказанный моряцкий атрибут. Человек, поднявший меня на вахту, как впрочем и моего соседа напротив, поторопил нас, предупредив, что если мы по какой-либо причине не успеем на завтрак, то это будут наши личные проблемы. Но я всё равно не удержался, чтобы высунуть голову в иллюминатор, а там картина была просто завораживающей. В виду отсутствия сильного волнения на море, казалось, будто наш корабль висит в воздухе, поскольку горизонта практически не было видно, небо и море были абсолютно слиты в единую желтовато-синюю массу. Я просунул голову ещё дальше, пока позволяли плечи и едва не захлебнулся от восторга, у самого борта подо мной ворочалась живая ультрамариновая масса! Была она восторженно-чиста в тонких рюшках не пены даже, а сотен и сотен шипящих пузырьков, которые множились числом при каждом упругом биении моря в наш ржавый борт. Не смотря на полный штиль, всё новая и новая порция мельчайших солёных брызг окропляла мою сонную физиономию, что я невольно сделал несколько глубоких вдохов грудью, жизнь была поистине прекрасна! Пока я блаженствовал, мой сосед по каюте уже давно успел одеться и убежать в умывальник, а я стоял как заворожённый и никак не мог сдвинуться с места. Это был абсолютно новый мир, где было свежее дыхание моря, многоголосое гортанье чаек, а ещё скрежет железа, мелкая дрожь, пронизывающая пароход, его протяжное уханье, оханье и троекратные гудки сифона, оглашающие морские окрестности слоновьим рёвом, всё это было столь необычно для меня и так это нравилось мне, что я готов был биться об заклад, что ничего нас с морем больше не разлучит. С трудом оторвав себя от иллюминатора, я стал быстро облачаться в шмотку и вдруг, как это частенько случается на море, заметно посвежело, накатила первая волна, за ней вторая, треться, наш траулер, словно гигантский Ванька-Встанька, медленно качнулся влево, потом вправо и тут я вдруг понял, что меня, оказывается, слегка поташнивает! Причём, состояние это оказалось перманентным! Единственной мыслью было, лишь бы не стало ещё хуже, мне так не хотелось облажаться перед корсарами. Но погода на море, это, вообще, особая тем. Море очень изменчиво и в этом его, моря, несомненная прелесть. Море неповторимо ни в штиль и ни в шторм, море всегда разное, море сильная натура, но не мужчина и не женщина, море есть море. Свой первый рабочий день я совсем не помню, словно всё это происходило не со мной, а с каим-то другим человеком, но вкоре всё закрутилось настолько стремительно, что я только и успевал, что за очередным отбоем вновь фиксировал подъём на вахту. Да, с этого момента у нас пошли рабочие вахты, «четыре-через-четыре» и «шесть-через-шесть». То есть, четыре часа работаешь, четыре отдыхаешь и далее по аналогии, и пока осуществляется рыбный промысел, вахты будут длиться круглосуточно, исключение составляет лишь время, затрачиваемое на переход из одной зоны промысла в другую и тогда уже обе «вражьи» вахты временно объединяются в одну и поступают в полное распоряжение боцмана, тогда как матросы первого класса могут быть временно привлечены для стояния на руле на капитанском мостике. Я не слышал, чтобы термин «морская болезнь» использовался бы в нашем коллективе слишком часто, это в большей мере было присуще только нам, новичкам, остальные же предпочитали вообще не упоминать об этой распространённой на море болезни, типа, болтает и болтает, что с того. И всё же полностью игнорировать это состояние не получалось, так как каждый из нас, салаг, на эту напасть реагировал по-разному, и если одного полоскало безостановочно, то другому было хоть бы хны. Да и сама болтанка на корабле тоже бывает разной. Я, например, всегда проще переносил качку резкую, с короткими амплитудами, когда палубу буквально выбивает из-под ног, и напротив, медленная, вяло перетекающая из носа в корму и обратно, могла запросто спровоцировать у меня рвотный рефлекс. Так оно, кстати, и случится, когда в самом конце своей моряцкой карьеры я перейду на работу матросом первого класса на пассажирский пароход «Клавдия Еланская». Слышал, у той был специальный балласт, который регулировался перепускными насосами автоматически. Скажем, хочет корабль нырнуть носом вниз, датчики фиксируют это отклонение и насосы тут же начинают автоматически перекачивать воду в корму, и наоборот. Но так как сам по себе корабль был очень длинный, то пока он там примет равновесное положение, а уже надо включать обратный компенсирующий режим. И вот мне кажется, в этой точке торможения и зарождалось моё тошнотворное состояние. То есть, тут опять напрашивается некое сходство по схеме «спринтер-стайер», а я именно был спринтером всегда, как ягуар. Впоследствии мне встречались бывалые моряки, которые тоже так до конца и не справились с этой болезнью. Кстати, на «Жигулёвске», в конце жилого коридора, где находились наши каюты по правому борту, перед самым выходом на палубу возле самой траловой лебёдки для таких случаев была специально выставлена деревянная бочка с солёными огурцами. Рассол в ней был специфического мутно-синего цвета, можно сказать, как коньяк многолетней выдержки, так что любой желающий и страждущий могли руку туда свою запустить и премировать себя огромным коричневым огурцом со ста тысячами крупных семечек внутри. Были эти огурцы настолько кислыми на вкус, что, наверное, могли и покойника воскресить! Да, товарищ, на корабле мамок с папками нет, а потому ради тебя, болезного, траулер с промысла никто снимать не будет! Так что ты хоть обдрищись от этого овощного «деликатеса», а на вахту, будь любезен, выйди. Да, ещё раз повторюсь, что рейс у нас был окунёвый, а морской окунь это прежде всего донная порода рыб, под него и трал со специальной оснасткой предусмотрен и приёмы лова сугубо индивидуальные, но это вам лучше за полными разъяснениями к тралмейстеру обратиться, он на это учился, если что. В общем, вышли мы в море, палубные матросы сразу бросили трал и пошла жара. Честно признаюсь, поначалу мне было очень не просто. Пока приноровишься, пока рабочий алгоритм нащупаешь. А рыба не ждёт, прёт и прёт, зараза. С некоторых пор она мне даже во сне начала сниться. Спишь бывало, а окунь красно-малиновой каруселью круть да верть перед глазами! Работа в море это как у Троцкого, есть у революции начало, нет у революции конца, перманентная, словом. Не взять, скажем, ножницы и не обрезать какие-то негативные моменты с остатка дня. Нет же, твои товарищи тут же подхватывают знамя из ослабевших рук и выспавшиеся, отдохнувшие, вместо тебя вновь бросаются в горнило рыбацких страстей, штурмовать немыслимые рыбные вершины. Но случались у меня в море и приятные моменты, это кто что ищет, кто рутину, а кто красивую картину. Часто, как только возникала такая возможность, но в основном сразу после вахты, любил я подняться наверх из нашей преисподней на верхнюю палубу и опершись на планширь, минут пять смотреть на море, на то, как огромные массы ледяной воды вздымаются вверх и тут же с шипением обрушиваются вниз, образуя под собой огромные пропасти в ошмётках пены. Повинуясь стихии, наш траулер то проваливался кормой в эту яму, то вдруг свечой взмывал вверх, что аж дух захватывало. В море меня всё устраивало, как само море, так и морской распорядок дня, даже вид рыболовные снастей и оборудования, а особенно мне нравился морской сленг вперемешку со старыми голландскими названиями всего сущего, что окружало меня в этой моей работе на Флоте. Это был целый мир, ни на что не похожий и ни с чем не сравнимый, не тривиальный, но полный опасностей и настоящего мужского риска. Словом, это было то, что мне нужно было, чего мне всегда так не хватало на берегу, с его из века в век повторяющимися ходами, а на самом деле там имела место лютейшая конкуренция за место под солнцем, что в условиях Крайнего Севера было почти что сакральной необходимостью. Тут же всё было предельно ясно, как на войне: вот твой окоп, вот бруствер с пристрелянным местом, вот ты, вот палуба, а под тобою двадцать пять миллионов слоёв солёной воды, попадёшь туда, пропадёшь. В море ты всегда за пять минут до смерти, поэтому сознание твоё меняется, оно становится более чистым, тут всё как на ладони. Лично мне это нравилось всегда. Романтик это тот, чей дом никогда не закрывается на замок, даже ночью. Я с морем не заигрывал никогда, понимал, что тут совсем иной уровень отношений, космический. Наверное, и к морю привыкают, и я тоже когда-нибудь привыкну к штормам, к бесконечным подъёмам трала, как дно корабля обрасту ракушками, но сегодня, сейчас, в данную минуту, подлаженную под бесчисленное перемалывание секунд, мне важно было подошвами своих кирзовых сапог ощущать это титаническое шевеление моря, собственными глазами лицезреть эту небесную бездну, заполненную водой. Но слишком быстро романтика сменилась цикличностью, когда ты молотишь круглые сутки напролёт, как-то уже совсем не до неё. Трал похожий на гигантскую кишку, полную какой-то требухи, и вот мы её тягаем и тягаем без конца. Казалось бы, сколько можно! Но, нет! В сотый по счёту раз, подлатав его, оборудовав, тралмейстер опять даёт команду на спуск и лебёдка по-новой начинают отматывать ваера на «майну» и сразу этот длиннющий сетчатый монстр по палубе устремляется к слипу, грохот стоит! Ещё немного, и трал вместе со всей его демонической атрибутикой, включая «доски», чекели, бобинцы, кухтыли и прочие топенанты, бесследно исчезнет за кормой в пучине морской, чтобы уже через несколько часов вновь показаться над поверхностью воды полным рыбы, или же изрядно побитым, измочаленным, похожим на тряпку, но всё равно не сдавшимся. А донный трал он как насос, на дне гребёт всё подчистую, и живое и мёртвое, морской же окунь глубину любит, вот ради него эти гонки и устраиваются. Рыба всё время пытается обмануть нас, мы рыбу, поэтому не удивительно, что во время траления к нам в трал не только окунь один попадается, а и десятки других «сопутствующих» пород, числом, правда, значительно меньшим и всё это дело зовётся приловом, и тут одно траление на другое не похоже, разумеется. Когда трал идёт рыбой битком набитый, то траловый мешок становится весь красным от окуня, а над ним в это время глашатаи в белоснежных одеждах своих парят, это, конечно, чаечки. Трал когда вирают полный рыбы, то в корме в это время такой галдёж стоит, будто чаек жизни лишают. У них, между прочим, специальное утолщение на клюве имеется, что-то вроде хирургического скальпеля, бывалые рыбаки рассказывали, будто чайке одного точного удара достаточно, чтобы извлечь целиком печень из рыбной тушки. Отчасти с этим утверждением согласен. В самом деле, довольно часто при шкерке рыбы мне доводилось наблюдать специфический прокол у окуня сбоку и явный недобор внутренностей. Полный трал, особенно когда он самый первый за рейс, это всегда событие, поэтому неудивительно, что многие свободные от вахты моряки не прочь потусоваться на промысловой палубе, стоя на безопасном расстоянии у траловой лебёдки, чтобы насладиться работой палубных матросов. Действия «первых» и «вторых» номеров как правило отточены до автоматизма, их работа опасная, поэтому тут некогда рассусоливать, чем чётче и лаконичнее будут их движения, тем лучше. Большой улов это всегда предмет гордости для комсостава, но когда это длится неделями и практически без перерыва, то тут уже не до эйфории, а когда основной состав не справляется с переработкой рыбы, то тогда наступает время подвахт, когда припахивают уже практически всех, за исключением капитана, стармеха и радиста, нам его пальчики нужны, чтобы отбивать «морзянку». Теперь о том, что это за зверь, на которого мы здесь охотимся. Сам морской окунь внешне выглядит симпатягой, лупатый, мускулистый, с короной плавников на хребте и окрасом в диапазоне от ярко-розового до ярко-красного с золотистым отливом, за что тогдашние тралфлотовские рыбаки в шутку называли его «Крылья Советов». Но он только внешне такой белый и пушистый, а в реальности тот ещё фрукт! Они с розой, по-видимому, дальние родственники, так как оба товарища крайне колючи! А окунь при этом может ещё и жалить, как скорпена! Я не говорю, что он ядовит, но вкупе с другими факторами, коими изобилует сама специфика рыбообработки, каждый укол об его верхний плавник может иметь довольно неприятные последствия для уколовшегося. Да, ежели вовремя не подсуетиться с йодами и зелёнками, то руку на следующий день может разнести так, что ты попросту не сможешь работать. А обрабатывать, как у нас тогда говорили, тебя на судне никто не будет, потому как все привыкли бабки свои считать. Поэтому, граждане, в общении с таким животным, как морской окунь, внимание и ещё раз внимание! Шкерить этот окунь было одно мученье! Я пока приноровился, все руки себе исколол. И не я один, между прочим. Общаясь с этим товарищем не лишне знать его анатомию, в особенности строение позвоночника, на первом этапе он-то и доставлял мне больше всего проблем. Существует множество видов шкерки, это и окунь потрошённый без голов, и окунь потрошённый с головами, и окунь «под соль», и окунь под лёд… Вот когда поступает команда «без голов», значит, точно будет бой. Когда ты тонны (в пересчёте на всех, разумеется) рыбы вышкериваешь за вахту, то тут не до сантиментов! Как в спорте: там, где не хватает силёнок, берут техникой. Здесь примерно то же самое было. Помните, я говорил, что морские вахты длятся по четыре и шесть часов соответственно? Вот идёт рыба по транспортёру, идёт, и никак не заканчивается. Сколько часов вахта твоя, столько ты её и шкеришь, почти беспрерывно. Чтобы не чокнуться, надо вовремя переключаться на автопилот. А ещё нужно владеть определённой техникой, чтобы за максимально короткое время, успеть произвести максимальное количество манипуляций, чтобы и нож не затупить, и руки об рыбий хребет не перетрудить. Поэтому я и говорю, что анатомию окуня знать не лишне, в особенности то, где у него находится соединительный хрящ между крайним позвонком и предпоследним. Попадёшь лезвием в эту микроскопическую щель, голова у окуня с лёгким хрустом отлетит в сторону, нет, будешь как Шура Балаганов пилить гирю до Второго Пришествия, а за это время ты свой нож замучаешься подтачивать каждый раз, а правая кисть твоя распухнет так, что к следующей вахте ни силы в ней не будет, ни духа праведного. Короче, салага, вимательно изучай матчасть! И вот мы шкерим его, шкерим, а он, мерзавец, не кончается! Так день проходит, за ним второй, третий… Опечалился я. А ещё, начал я замечать за собой одну нехорошую вещь, что стал я недобрым глазом на рыбный бункер поглядывать. А рыбный бункер, что б понятнее было, это такой накопитель конусовидной формы, который находится прямо под верхней палубой и соединяется с нею через металлическую люковину, сверху обшитую такими же досками, как и вся фальш-палуба и имеющая гидравлический привод, приводящаяся в действие как непосредственно с кормы, так и дистанционно с мостика тоже. Так вот, когда трал, полный рыбы, окончательно поднят на борт, то всю эту пойманную рыбу нужно теперь как-то даставить на фабрику для дальнейшей обработки, для этого бункер, собственно, и приспособлен. А чтобы процесс этот был максимально удобен, люк расположен сразу за слипом, слип это такая наклонная металлическая «горка» в самой корме, словно разрезающая её пополам, это по ней вытягивают трал из морских пучин на палубу. Но если трал это гигантская такая кишка, то и она тоже имеет своё начало и конец. Траулеры проектируются с таким расчётом, чтобы длина палубы соответствовала длине трала, это азбука, но если с его началом всё более-менее понятно, то его окончание, так называемый куток, через который впоследствии и происходит его опорожнение, имеет некоторые технические особенности, благодаря чему процедура выгрузки рыбы из него отработана практически до автоматизма. Рыболовный траулер точно такое же живое существо, которое, чтобы накормить его, должно иметь рот, таким ртом и является люк, ведущий в бункер, который играет роль желудка. Надо нашему траулеру рыбку заглотить, а как? Обращаемся к процедуре. У траловой кишки, прошу прощения за сравнение, имеется куток, а в кутке отверстие, но сама по себе рыба в бункер не полезет, делать ей нечего! Стало быть, трал нужно так подвесить за шкирку, чтобы он мог с лёгкость распроститься с не слишком благостными воспоминаниями о былом, коль скоро всё, что им было поймано накануне, в тысячный раз потеряло свою актуальность. Хорошо, продолжим аналогию. И если человеку в этом деле помогают врождённые рефлексы, рефлекторное сокращение мышц, именуемое перистальтикой кишечника, то тралу только крановая лебёдка с комплектом стропов и помогут. Как анус в «кишке» задействолвать, это я вам позже расскажу, а пока нам надо как-то заставить всю рыбу пойти на выход, как раз туда, куда я только что и указал. Правильно, для начала траловый мешок нужно как-то приподнять над палубой, чтобы весь улов, находящийся внутри него, под собственным весом устремился бы вниз, на выход, как устремляются вниз продукты вторичной переработки у всех без исключения животных. Думаю, что стропа для этой цели подойдут как нельзя лучше. А строп – это такой стальной трос с двумя гашами (сплеснями) на концах, или петлями, грубо говоря, его потом палубный матрос просовывает под траловый мешок в самом тонком месте, где нет рыбы, а только одна ячья, натянутая струной, затем быстро продевает гашу в гашу, тянет её на себя, затягивая трос как удавку, затем вдевает гачок грузового троса в свободную гашу, после чего командует крановщику «вира». Цель всех этих манипуляций в том, чтобы так «подсушить»(приподнять) трал над палубой, чтобы куток его при этом оставался лежать у открытой люковины, и чтобы куток этот впоследствии можно было как-то развязать, а рыба всею своей текучей массой хлынула бы в открытую горловину бункера. Ну, ладно, подвирали трал, «кишечник» пришёл в движение, надо теперь чтобы «анус» открылся, а «анус» это как раз самый что ни на есть задний край тралового мешка, который перед тем как бросить его в море, при помощи скользящего фала стягивают специальным морским «живым» узлом, «гаитяном». В самом деле, не резать же трал ножом каждый раз, верно? Да это и невозможно! Тебя этим рыбным глетчером враз об стенки металлических отбойников размажет, либо смоет к чёртовой матери по слипу в открытое море, аккурат под работающие винты. Не зря «гаитян» называют «живым» узлом, не смотря на запредельные давление оказываемое на него, этот узел легко развязывается простым раздёргиванием обеих концов фала в стороны. В зашнурованном состоянии вешне этот узел напоминает собою косичку из «восьмёрок», как бы лежащих плашмя друг над другом и в самом конце заканчивающихся простым «прямым» узлом, его ещё называют «ботиночным». Но вся нагрузка приходится не на него, а на тот самый «гаитян». Таким образом, его особая конфигурация образует собою некий подвижный шов, при поочерёдном раздёргивании свободных концов фала в разные стороны получается, что один фал как бы скользит относительно другого, поочерёдно схлопывая эти самые петли в «восьмёрках». Ну там элементарная физика задействована, когда правильно распределённое давление на снасть и делает возможным наличие такой конструкции морского узла. Всё это пришло к нам из эпохи деревянных судов, парусников, каравелл с бригантинами, когда правил всем Его Величество Морской Узел. И вот, трал наш подвиран кутком к открытой горловине бункера, осталось только раздёрнуть «гаитян», после чего рыба, неистово бия друг об дружку хвостами и извиваясь упругими телами, красным живым потоком устремляется в горловину бункера, тут же образуя над ней крутящуюся воронку, а палубные матросы, вооружившись плоскими деревянными скребками, похожими на швабры, сразу начинают подталкивать растекшуюся по палубе рыбу к открытой горловине, а там уже мы стоя наизготовку за рыбоделами со шкерочными ножами в руках, будем кто с ненавистью, а кто и с вожделением ожидать, когда по движущемуся резиновому транспортёру к нам устремятся наши первые рыбные экземпляры, всего-то с пол часа назад, примерно, извлечённые нашими коллегами из хладных морских пучин. И вот этот вал из рыбы был нескончаем, это было какое-то красное колесо апокалипсиса, сотворённое из рыбьих костей, плавников, да ещё обмотанное рыбьей же плотью, и вдобавок ко всему сверху покрытое чешуёй безукоризненной геометрии. От этого окуня не было никакого спасения, по первости эта рыба преследовала меня во сне в моих дневных и ночных кошмарах, а примерно через неделю такой беспробудной пахоты я уже был настолько вымотан физически, что практически ни хрена не соображал, и ни полноценно выспаться у меня не получалось, как я ни старался, ни полностью восстановиться. Да тут ещё правая кисть моя меня стала подводить, по всему выходило, что с непривычки я быстро ухайдокал её на шкерке. Что же оно такое, шкерка рыбы, раз так тяжело она даётся новичкам? Чтобы это понять, давай сначала немного прошвырнёмся с тобой по фабрике. Во-первых, не следует забывать, что пароход, о котором идёт речь, даже по меркам советского времени, а конкретно периода одна тысяча девятьсот восемьдесят второго года, был уже очень не молод, поэтому вполне допускаю, что там было полно производственной архаики и само собой разумеется, что на нашей рыбной фабрике, была тоже своя иерархия. То есть, и элита была, и чернь своего рода. Без обиды, моряки, особенно, кто сейчас читает это произведение! Я лично был матрос «бэка», «без класса», значит. Я даже не знаю, с чем бы это можно было сравнить… ну, ниже нас, наверное, только румпельное отделение? Шутка. Ну, вот, скажем, «реф» (рефмашинист), элита-не элита, но вполне уважаемый на нашей рыбфабрике человек! Вообще, приставка «машинист», это уже, как минимум, человек со специальным образованием, специалист своего дела! Или, вот, рыбмастер! Это, вообще, первый человек на фабрике! А мы кто? Мы простые разнорабочие! Наше дело телячье! На пузе у нас клеёнчатый фартук, который весь в рыбьих кишках и в кровище, на предплечья у нас одеты нарукавники, которые тоже все в рыбьих кишках и в кровище! Носки наших кирзовых сапог, не говорю уже о перчатках, также заляпаны рыбьими кишками и кровью! Зебегая вперёд, замечу про себя, что каждый раз когда я приходил из рейса домой, мне обязательно хотелось что-нибудь пошкерить, покромсать или порезать. Опасная профессия! А ещё, надо было, чтобы несколько дней прошло, чтобы въевшийся в кожу слегка гниловатый рыбный запах был полностью перебит мужским одеколоном «Сардоникс». Итак, если рефмашинст отвечает за работу морозильных установок, то «морозила» это уже матрос чуть пониже рангом и в его обязанность входит закатывать и выкатывать клети, забитые противнями с рыбой. В руке у него специальная машинка имеется, а к ней крепится шланг, сия кострукция отдалённо напоминает топливозаправочный пистолет, только вместо хобота на конце у неё приварен фланец, а вместо бензина в шланге сжатый воздух. «Морозила» пристыковывает его к к такому же фланцу на клети, нажимает на курок, или что там у ней, сжатый воздух приводит в движение механизм клети и таким вот образом примерно она перемещается по палубе по специально приваренным к металлической палубе направляющим, что-то типа микро-моно-рельсов. Неспроста, ведь, наш пароход называется «большим морозильным траулером», а потому что в его основную функцию входит а) добывать рыбу, б) перерабатывать её, в)замораживать, и только после этого готовая рыбопродукция отправляется на хранение в трюма. Во время моего второго по счёту рейса мне также повезёт поработать «трюмным», так что и эту специфику я теперь знаю доподлинно. Рейс считается стандартным, когда все трюма заполнены рыбой и есть все законные основания для того, чтобы идти в порт. Большая часть моряков по приходу в порт сразу списывается, кто окончательно, а кто будет не прочь пойти в рейс на этом же пароходе, вариантов масса может быть и тут всё зависит от конкретного случая. Хуже, когда твой пароход привязан к плавбазе, тогда болтаться тебе в море несколько месяцев без захода в порт. Ну, это мрак, конечно. Я считаю, что никакие деньги того не стоят. Разве что загранка. Но и та бывает разной, раз на раз не приходится. Короче, главный на рыбфабрике рыбмастер, это он скачет на морском коне, контролирует весь рабочий процесс, и шерстит безбожно нашего брата «кишкодёра». А ещё есть «салогрей» (машинист РМУ(рыбо-мучной установки). Кишки, головы, даже кровь, всё им утилизируется подчистую, почти ничего не выбрасывается. Что-то он замораживает для пушного зверя, что-то для зеков идёт на зону, и если из одного рыбопродукта он топит жир и делает муку, то из другого консервы и пресервы. А есть ещё засольщик, он же, кстати, перекладывает рыбу льдом, если есть такое задание. Но для этого, в основном, предусмотрены специальные «посольно-свежьевые траулеры», сокращённо ПСТ, на них, кстати, чуть позже мне тоже доведётся походить. Хорошие пароходы, мне они нравились, хотя и меньше гораздо, чем БМРТ и болтает на них безбожно. Потом идут механики, наладчики оборудования, «точилы» (слесари), упаковщики, «фактуровщики», «макалы» и, наконец, замыкаем почётный список морских трудяг мы, матросы самой низшей квалификации, то есть, шкерщики рыбы, «кишкодёры», «рогатые» и «бк» в одном лице. Повторяю, в советское время на каждом пароходе в ходу были свои приблудасы, поэтому заранее прошу быть более благосклонным ко мне со стороны строгого судового жюри. Ну, если спецовку шкерщика я вам уже описал, то вот теперь настало время перейти непосредственно к нашему рабочему месту, именуемому «рыбоделом». Сам по себе «рыбодел» похож на длинный и узкий верстак, за которым стоя плечом к плечу, располагается ровно половина рыбообработчиков с данной вахты, а напротив него стоит точно такой же «рыбодел» и с тем же количеством шкерщиков, а между ними, примерно на уровне глаз, располагается резиновый ленточный транспортёр, подведённый напрямую к лотку из рыбного бункера. Матрос, что ближе всех находился к бункеру, реже сам рыбмастер, должен был зорко следить за тем, чтобы транспортёр был всегда загружен рыбой, для чего время от времени он лопатой докладывал нам её из лотка. Шкерка рыбы должна была осуществляться непрерывно, плюс существовал специальный норматив, если не ошибаюсь, в то время он составлял тридцать рыбин в минуту. Ежели же я чего-то упустил, то пусть меня старшие товарищи поправят. Основной рабочий инструмент у шкерщика, это, конечно же, нож, или «свайка», как его ещё иногда у нас называли, но не только. Помимо этого, у тебя должно было быть железным твоё запястье, так как максимально сжатый фактор времени не оставляет тебе другого выбора, кроме как превратиться в бездушного робота. У нас даже шкерочный нож и тот имел сразу две фаски, верхнюю и нижнюю, для верности заточенные до бритвенной остроты. Опять же, делалось это в целях экономии драгоценного рабочего времени. Скажем, затупился у тебя нож с одной стороны, как ты тут же начинал шкерить его другой. Одной заточки ножа на вахту обычно хватало, а сразу по её окончании, думающие наперёд матросы, обычно не торопились покидать фабрику, а по-новой точили свои ножи. Кстати, любопытен был сам процесс заточки, как всё гениальное, был он прост и эффективен. Обычно для этой цели мы брали два стандартных наждачных бруска средней зернистости и кожаный лоскут, когда-то срезанный со шкуры нерпы, помню, была она достаточно толстой и сизой на цвет, над ней мы сначала тёрли один брусок об другой, до образования необходимого количества абразивной пыли и ею же впоследствии, равномерно распределив её по поверхности нерпяной кожи, затачивали клинок ножа. Эффект был примерно такой же, как от использования сначала «нулёвки», а потом войлочного круга с добавлением пасты ГОИ. Опять же, это была забота о себе, родимом, чтобы у самого потом было меньше проблем при заступлении на вахту. Да, моряк, он моря арестант, поэтому оставлять рабочее место без уважительной причины было непозволительно, а только в случае крайней нужды. Но даже часто бегать в туалет не дозволялось, так как это могло быть легко расценено твоими коллегами, как бесхитростное желание откосить от работы. Поэтому существовало негласное правило, что перед началом каждой вахты ты должен был тщательно проконтролировать все свои физические кондиции. Повторяю, технологический процесс обработки рыбы предполагал непрерывный цикл и никакие извинения здесь в расчёт не принимались. Каждый на своём рабочем месте должен был вкалывать, как проклятый, по нескольку часов кряду, изо дня в день и всё время, пока длится настоящий рейс. Вот так обычно целыми днями стоймя стоишь у рыбодела и ни тебе присесть, ни размяться по-человечески. От хронического перенапряжения сил мой организм молодой гудел сотнями труб, но сломаться означало поставить окончательный крест на карьере моряка и вдобавок ко всему заполучить себе ещё такой комплекс слабака, что после этого любая психиатрическая практика была бы просто бессильна. Понятно, что ни о какой капитуляции духа не могло быть и речи, а это значит, стисни зубы и терпи. Но если с волей у меня всегда всё было пучком, то общий запас прочности он точно не от этого фактора зависит. Первым у меня начало отказывать запястье правой руки, а потом к нему присоединилась ещё и кисть, из солидарности, видимо. Надо сказать, что шкерили мы рыбу всегда исключительно в перчатках, поверх белых хэбэшных одевались ещё и резиновые, это чтобы нижние не намокали при опосредованном контакте с солёной ледяной водой, носителем которой являлась прежде всего сама рыба, конечно. Понятно, что тем или иным образом, но к концу вахты резиновые перчатки всё же приходили в негодность. Да достаточно было одного микроскопического прокола плавником и всё, тутже герметичности как не бывало. Плюс, солёная морская вода сама по себе чрезвычайно агрессивна, ей только дай проникнуть внутрь чего-то, так она там понаделает делов. Так вот, по технике безопасности к началу каждой вахты матросам полагалась новая пара резиновых перчаток, но довольно часто они были либо слипшимися почему-то, либо очень маленькими по размеру, рассчитанные, видимо, на какие-то совсем уж детские ручки. Большинство новичков проходят через это, когда либо с непривычки, или из-за иных каких либо физиологических особенностей организма, в результате тяжёлой непрерывной работы правая кисть у моряков начинала сильно распухать. Но это бы ещё пол беды, но вот когда у тебя начинают «проваливаться» запястье, то тут уж совсем становится не до смеха. Не мне вам говорить, что запястье является посредником между предплечьем и кистью. Плечо даёт силу бицепсу и трицепсу одновременно, в зависимости от востребованности какого-либо из двух, а вот само предплечье должно было бы передать редуцированное усилие на кисть, а как это сделать, раз запястье отключено? Да, ребята! Запястье легко убить, если истязать его день за днём одной и той же запредельной нагрузкой! Было у нас несколько пород рыб, которые требовали к себе особого расположения, треска, например. Треска часто попадалась нам в прилове и я не помню случая, чтобы мы когда-нибудь отправляли её в трюм «кругляком», то есть целиком, напротив, мы шкерили её всегда и нам постоянно приходилось её разделывать, в частности обезглавливать, и там была примерно та же проблема что и с окунем, только в отличие от него, у самой трески позвонки были словно металлические, расчленить которые даже супер-пупер острым шкерочным ножом было очень и очень непросто. При наличии, разве что, ножа и запястьев из титанового сплава? Правда, были у нас в рейсе «снайперы», кто при помощи обычной «свайки» умудрялся одним точным движением отделять «свиную» голову трески от её туловища! Наверное, это были несостоявшиеся хирурги. Предвижу, сколько стрел будет запущено в меня за то, что я посмел шкерочный нож обозвать «свайкой»! Да не оговорился я, господа, не оговорился! Да, действительно, часто «свайкой, или «карандашом» старые палубные матросы называли инструмент, при помощи которого обычно ростили «гаши», или сплесни по-научному, так оно есть, согласен! А мы, вот, «свайкой» ещё и шкерочный нож называли! Короче, за что купил, за то и продаю. Ладно, давайте я лучше про треску продолжу загибать! Ещё раз: всё, что помимо окуня попадалось к нам в трал, считалась «приловом», то есть, мы эту рыбу специально не отлавливали, «она сама к нам пришла», как говорилось в одной известной советской кинокомедии. То сть, треска, морские ежи, пинагоры, пикша, губки, макрорус, даже камни, всё это было дополнительным бонусом к нашей рыбалке. Мне и тут могут возразить, согласен, мол, а чего же ты тогда не пользовался головорубом? Всё верно. Когда ты ловишь только одну треску, то да, это оправданно со всех точек зрения! Но каждый раз отвлекаться на замену одного разделочного инструмента на другой, когда рабочий алгоритм уже устоялся, то это так себе затея. В общем, как и большинство моих коллег, при шкерке рыбы я тоже орудовал только ножом, пока однажды утром к ужасу своему не осознал, что моя правая рука, оказывается, того, держать его элементарно не в состоянии, а не то чтобы продолжать залихватски отсекать бошки мужественным окуням, трескам и зубаткам. И вот, подняли тебя опять на вахту (сам ты подняться уже не в состоянии), ты позавтракал, пообедал или поужинал, почти не открывая глаз, и тебе нужно срочно впрягаться в работу, а ты даже кулак в перчатке сжать не можешь, поскольку просто силёнок на это не хватает! Истинную правду глаголю вам, братья и сестры, что подняли меня однажды на вахту, а я глядь на свою правую руку, а она опухшая вся, будто шарик воздухом накачанный, ну тут я сразу и стух! Сходил на завтрак, переоделся в робу, пришёл на фабрику и стал пытаться перчатку на правую руку натянуть, и если белая хэбэшная перчатка на неё налезла с горем пополам, то вот с резиновой у меня сразу начались проблемы. Это была не перчатка уже, а тугой экспандер, в миг превративший мою правую кисть в кусок непослушного мяса. Наивно было полагать, что мне, как салаге, будет позволено не спеша ковыряться в рыбе, игнорируя общепринятые нормативы. У нас, кстати, на нашем хамском рыбацком сленге это звучало как «в женских гениталиях сердце искать!» Я же вида старался не подавать, но на корабле от других утаить ничего нельзя, поэтому довольно скоро кое-то из моих старших товарищей обратил внимание на то, как я мучаюсь с перчатками, пару запасных извёл уже и тут мне был предложен простой, но очень действенный способ, а просто надо было кисти рук с напяленными на них перчатками на время поместить под крутой кипяток, для этих и прочих целей на самом входе на фабрику у нас как раз был специально оборудован один такой рукомойник, и одновременно, как можно интенсивнее начинать сжимать и разжимать кулаки. Помните, было такое упражнение когда-то для первоклашек в советской школе: «Мы писали, мы писали, наши пальчики устали»? Правда, при этом надо было ещё и меру знать, ибо, занятие это рискованное, чуть передержишь руки под струёй и не заметишь, как обваришь себе обе клешни. Такие вот дела. А к исходу второй недели работы в море я заметил за собою, что даже одно лишь упоминание о трале, полном рыбы, уже начинало вызывать в моей душе глухой ропот. Ребят, когда ты молод, а в руке твоей не женская грудь, а обоюдоострый ножичек, то ты как бы жизнь свою ставишь не на то число, согласитесь. Но раз уж ты взялся за что-то, то обязательно доводи это дело до конца. А калибратор тем временем на море молотил безотказно. Полно случаев, когда сделав один-единственный рейс, люди тут же списывались с парохода и больше на проходной Тралового флота их никто не видел. Знаете, сейчас бы извлечь на свет божий все те несуществующие фонограммы наших разговоров в умывальнике во время приведения себя в порядок перед очередным заступлением на вахту! Сонные, измордованные пахотой, практически не глядящие друг другу в глаза, каждый раз мы бухтели одно и тоже: «Всё, списываюсь нахрен! Это мой последний рейс!» Ха-ха-ха! А потом был второй, третий, четвёртый… Я бы тоже, наверное, ещё долго ходил в моря, «если бы не». Но пока ты молод и амбициозен и груз ошибок не набрал ещё пока свою критическую массу, то можно думать о чём угодно, о любых искушениях на свете, но только единожды став моряком, путь твой отныне на берег будет лежать исключительно через море. И вот оно, море, вода по сути, и её так много здесь, что даже странно, что ты ещё не растворился в ней, как сахар в стакане с чаем. Наш образный чай из-за окуня был красным. Рыбаки в шутку называли его «Крылья Советов», но полетать на этих самых крыльях можно было только от шконки до «рыбодела» и обратно. А ещё у нас в ходу было присловие, мол, «красная рыба – чёрные дни!» Это правда. Такие рейсы всегда «через не могу», поэтому не удивительно, что когда с рыбой был полный завал, многие моряки мечтали о «казёнке». О её существовании я тогда даже и не ведал ещё, но именно «казёнка» и помогает морякам сохранить лицо, типа: «Кореша, я не прочь лохматить пай и дальше, но вы же сами видите, что работы «ёк»! Что же такое «казёнка»? А «казёнка», это когда вам нежданно-негаданно вдруг выпадает несколько часов балдежа, а то и гораздо больше, когда практически нечем занять себя. Как такое возможно? Например, вы переработали всю рыбу, что выловили накануне, а новой ещё не наловили! Причин тут может быть несколько и все они уважительные. Самой распространённой является «поломка» трала! Трал-то донный, а эхолот он хоть схематично и показывает донный ландшафт, но где гарантии, что мешок не зацепится на дне за какую-нибудь железяку, либо за острый каменистый утёс? Моряки рассказывали, что помимо иных каких диковинных артефактов, часто бывало так, что поднимали в трале и акул, и различное военное снаряжение, и даже (внимание!) полуразложившиеся трупы морских лётчиков вместе с катапультами! И тут всегда дилемма стояла, либо ты продолжаешь черпать тралом рыбий косяк, либо наскакиваешь его пластью на острое, как бритва, скальное образование, увернуться от которого не было никакой возможности. Тогда через образовавшуюся в нём дыру, почти вся рыба опять утекает в море. И вот ты потратил несколько часов на облов косяка, а теперь вынужден вирать на борт дырявый трал и тебе в авральном режиме придётся либо заменить его на запасный, (а это потерянное драгоценное время), либо всю палубную команду бросить на его починку, что опять же требует немалого времени. Но чаще случается простая банальщина, когда вся рыба из твоего промыслового района вдруг взяла и сдриснула куда-то. И вот тогда в дело вступают маги переговорного процесса, радисты, которые срочно начинают «обзванивать» всех своих коллег в округе, не богат ли кто лишним рыбным косячком? Разрешите, мол, и нам немного постоловаться у вас, а мы уж с вами обязательно сочтёмся когда-нибудь. У моряков в традиции, как и у водителей, кстати тоже, помогать друг другу. Взаимовыручка на море, это неписанный закон. У «казёнки» и статического электричества, можно сказать, одна природа, и то и то, невидимо, но их наличие определяется этим характерным сухим пощёлкиванием в воздухе, нет-нет, да и проскочит вдруг дуга в нескольких кабельтовых от твоего парохода. А теперь, вопрос к знатокам: про две основные причины возникновения «казёнки» вы уже знаете, а существует ли ещё иная какая причина, если и трал был у вас исправен, и рыбы за боротом было валом, черпай не хочу? Итак, прошла первая неделя промысла, а за ней уж и вторая подходит к концу, а мне как снился пучеглазый морской окунь вместо молодых девчонок с красивыми ногами, так он мне по-прежнему и снится! Красавелло, как же ты меня достал! Твоё молодое тело-зверь рвётся на волю, а ты мордой врезаешься в прутья клетки, только что кровь ещё не хлещет из ран. То рыбы валом, то рыбы ноль, морское дело водяное! На берегу ты обычно мечтаешь о море, а в рейсе молишься о «казёнке». Сплошные противоречия! А чтобы в когнитивный диссонанс не свалиться, надо с собой договариваться. Всем деньги нужны, понятное дело. На заводе это план, а у нас? Ничего нового не скажу, рыба! Чем больше рыбы, тем лучше. Вот мы один за другим трал тягаем на борт и каждый такой трал не менее тридцати тонн! А воздух уже искрит и знакомое пощёлкивание говорит о том, что что-то будет. Ладно, «чёрный ящик» в студию! Есть такое понятие как «рубашка». Я не тралмейстер и не мастер добычи, поэтому отсебятину гнать не буду. Намеренно пользуюсь тем языком и фактажом, который сам усвоил, запомнил, возможно, что где-то и не точен буду, уж прошу извинить меня. Кто придумал «рубашку» и для чего, не знаю, но то, что её специально вшивают в трал, чтобы более мелкая рыбёшка не ускользнула, это факт. Как и что, решают на мостике, мы же люди маленькие, высших мореходок не заканчивали, хотя и надо было бы. Вот смотрит себе штурман в «ведро»(экран эхолота) на мостике и что он там видит? Что вся рыба вдруг подевалась куда-то! Вроде недавно был виден большой рыбный косяк, что-то успели зацепить, что-то удрать успело, а теперь вообще ничего? А ещё условия производственного задания надо соблюсти, то есть, «свою» конкретную рыбёху отловить, а не что попало. И вот начальство бегает за этой рыбой, а рыба, соответственно, от начальства. А что б уже наверняка, что б никто не смел удрать, вот тут-то «рубашка» как раз и пригождается. Ну, что, кажется теперь понятно, почему у нас окунь прёт, как умалишённый, а потому что всё дело в «рубашке». А «рубашка» это по сути дела такая же сеть, только чуть меньшей формы чем траловый мешок и с ячьёй куда как меньшей, чем у трала. «Рубашка» подшивают к тралу изнутри с таким расчётом, чтобы потом её можно было легко срезать. Вот не хочу я здесь употреблять слово «браконьерство», но если вшитая в трал «рубашка» является неким отступлением от регламента, значит, так оно и есть. А вот дальше начинается деликатное. Логично, что у любой рабочей процедуры должен быть свой регламент? Логично. Вот то же самое и на промысле. Всё заранее оговорено, какую рыбу кто и каким тралом ловит, какая при этом должна быть ячья в этом трале, крупная, средняя, или мелкая. Но только жизнь сложнее правил с регламентами, как вы сами понимаете. «Рубашку» тоже не от хорошей жизни применяют, значит, есть в том свой резон. Скажем, у трала ячья восемь на восемь сэмэ, а у рубашки она уже четыре на четыре. Что запомнил я из далёкого советского прошлого, что по норвежскому регламенту тресковый молодняк, разрешённый для вылова, не должен был быть менее сорока сантиметров, а всё, что было меньше указаннного размера, считалось браконьерством. Господа знатоки, всё ближе и ближе тот момент, когда я открою вам пресловутый «чёрный ящик»! Вшив «рубашку», мы тралили всё, что попадалось под горячую руку, и крупняк, и молодняк, и морских ежей, и свиных мужей! А что не шло под заморозку, то пускали на муку, полная безотходка и тоже «мани»! На самом деле, мне довольно трудно сделать отсечку, когда у нас с поднятием тралов начались проблемы, поскольку на фабрике, на её работе, этого почти не сказывалось. Мы и думали, что этот ад никогда не закончится, пока козырная масть внезапно не сменилась на фуфло. Наш капитан мгновенно отреагировал на изменившуюся обстановку и галопом поскакал на Копытовскую банку, которая буквально кишела рыбой, но располагалась она в двухсотмильной промысловой зоне и это уже была полностью норвежская юрисдикция. Слышите разряды в воздухе? В какие только тяжкие не бросишься, лишь бы только дать стране угля, окуня, и икры заморской, баклажанной! Ну, и, естественно, зарплат, себе и людЯм. Я в тонкости не вникал, до нас, «кишкодёров», как до Марса, сигнал всегда доходил со значительным отставанием по времени, поэтому описывая те события, мне приходится каждый раз скакать от одного к другому, дабы суметь хоть как-то вписаться в их хронологию. Обычное дело, когда пароход на промысле то ускоряет свой ход, то вдруг замедляет его до минимума, поэтому поначалу мы и не ощутили того драматизма, что ровно в то же самое время переживали другие акторы, напрямую вовлечённые в этот процесс. Ну, что, пришла пора открыть «чёрный ящик»? Открываю! В общем, норвежцы заподозрили нас в браконьерстве и решили тормознуть. А проверяют в таких случаях обычно орудия лова. Мы им здорово проигрывали тогда идеологически и технически, кажется, Советский Союз уже никто не боялся, поэтому норвежцы и вели себя так нагло. Наше задержание было не первым и, видит Бог, не последним, а участвовал в этом задержании печально известный корвет норвежской береговой охраны «KISTVAKT-W–320», “Nordcap”(«Нордкап»). Формально норвежцы были правы, но очевидно же, что это был хорошо читаемый политический заказ. Кем инициированный, думайте сами. Но если все шашечки вместе сложить, то становится понятным, что шатать Союз начинали задолго до этих событий и, причём, целенаправленно. Цель? Дескридитация властей региональных, а рикошетом и центральных. Кажется, Андропову принадлежит высказывание, адресованное позднему СССР, что «железный рыцарь умирает в своих доспехах?» Согласен, Андропов к управлению страной придёт чуть позже, но тенденции к развалу СССР были видны уже задолго до этого. В то время, пока советская элита ещё не просрала великую страну, я был сторонником советской власти, многое мне нравилось в том времени и я уважал историю своей страны, но и вы поймите меня, я просто стараюсь быть по-мальчишески объективным, поскольку в то время я и был мальчишкой, кем же ещё. Да, я был молод, макисмалистски закручен и был также отравлен той западной пропагандой, только в гораздо меньшей степени, чем сами власть предержащие. По ходу, нас никто уже не боялся, а потому были не прочь куснуть исподтишка, был бы только повод. Случаев с задержанием наших рыболовецких судов норвежцами было уже немало на слуху и, честно говоря, воспринималось это многими нашими моряками с большим «пониманием». Почему? Тоже не секрет: тотальный дефицит всего и вся, маразматическая «политика партии», сплошные двойные стандарты в быту и далеко за его пределами. И вот когда настал черёд нашего «Жигулёвска», то многие у нас на корабле были этому только рады. Норвежцы снискали себе славу очень дотошной нации, буквально помешанной на экологии, а главное, что они были действующим членом НАТО, что добавляло пикантности в текущий момент. Пароходы редко когда тралят в одиночку, часто это происходит в группе судов. Смотришь, бывало, в иллюминатор, а там кроме тебя ещё несколько судов рыбачат. А когда рыбачок с тралом идёт, то он обязательно специальный опознавательный знак на передней мачте вывешивает, в виде ромба или шара, не помню уже точно какого именно. Это делается для того, чтобы другим тральщикам не взбрело бы в голову обходить его с кормы. В противном случае, рыбалку людям испортишь, а себе на винты намотаешь! А за это тогда могли и погон лишить, и партбилета, и вообще всю карьеру твою утопить вместе с тралом. Блин, вспомнишь то время, ведь, святые люди были почти! Чего-то боялись, совесть кого-то мучила временами! А норвежцы…что ж, их разведывательные «Орионы» и раньше кружились, жужжа, над нашими головами, а мы лишь потешались над ними, часто демонстрируя им в ответ неприличные жесты. И вот теперь они решили взять нас за хобот. Мы «фабриканты», подземные эльфы, часто не ведаем, что там творится наверху, мне лично трудно судить о том, что произошло, когда, а главное как, наши начальники просрали появление на горизонте «Нордкапа», но только в какой-то момент события стали разворачиваться просто с ошеломляющей скоростью, что в итоге и завершилось нашим арестом прямо на промысле. Но, как говорится, не мы выбираем, а нас выбирают. Наше задержание было похоже на классический блокбастер, жаль, сам я не был участником всего происходящего, я просто был занят тогда работой на фабрике, как и многие мои товарищи, поэтому излагаю события так, как если бы япользовался склейкой из разрозненных информационных кусков. Кажется, вахта была как вахта, мы с мужиками дошкеривали свою последнюю рыбу из бункера, день был прекрасный, солнечный и, видимо, для поднятия настроения, нам впервые на фабрику «по громкой связи» через динамики с мостика включили музон и это было очень кстати. В принципе, к тому времени я уже полностью адаптировался к своей новой реальности, как и руки мои, наконец, обрели желаемую силу и выносливость. Мы как водится, прикалывались с пацанами по разным поводам, весело лишая голов и внутренностей ни в чём не повинных обитателей моря, а в это время из допотопных металлических громкоговорителей на фабрике гремели зажигательные советские песни. Особенно мне зашёл Малежек с его «двести лет цыганка мне жизни нагадала» и неподражаемый Юрий Антонов, куда ж без него, с его не менее узнаваемым новым хитом «море, море, мир бездонный». Класс! Стою, шкерю себе рыбу, а сам пританцовываю на пайолах, густо заляпанных тёмно-бордовыми рыбьими потрохами. Мелодии правда звучат отменные, я ещё зелен, как три рубля, а тут что не песня, то прямо ладан на мальчишеское сердце: «Две судьбы, земля и море, в нём живут неразделимо, а граница между ними порт, порт!» Блин, сколько же сакрального смысла было в этих словах! По прекрасной иронии судьбы, Антонову опять суждено было стать связующим звеном между моим недавним дембельским прошлым и этим новым моим состоянием, когда мне казалось, что я, наконец нашёл то, что искал. Настроение у меня было правда лучше некуда и я бросал то и дело свой взгляд в самый ближний ко мне иллюминатор по правому борту, в нём море мощно перекатывалось изумрудными холмами, а волны, те, что с шипением разбивались о борт, россыпью алмазных брызг залетали к нам на фабрику! Всю эту феерию дополнял пронзительный крик белоснежных чаек, всё вокруг выглядело настолько гармонично, что о чём-то лучшем и мечтать было невозможно. И вдруг, посреди этого нескончаемого карнавала, посреди этого дикого пиршества молодости, к нам на фабрику вдруг влетает рыбмастер и, ни слова не говоря и ничего не объясняя, вырубает к чёртовой матери все движущиеся механизмы: - «Моряки, стоп работа,!» Мы в непонятках. Ножи повтыкав в рыбодел, стоим, молча переглядываемся друг с другом. А он мимо нас и сразу к «морозиле», и вот они стоят, оба руками машут, чуть ли не ругаются, я смотрю, а у нашего «морозилы», Славика, огромного такого амбала, глаза из круглых начинают постепенно превращаются в квадратные. Что бы это могло значить, а? Искрение! Пацаны, я слышу искрение вокруг себя! Каждый из моряков предлагает свою версию случившегося, но ни одно из блюд не годится, чтобы тут же подать его к столу и съесть, с аппетитом роняя слюни на скатерть. А я отчего-то мгновенно ощутил у себя небывалый эмоциональный подъём и это был стопроцентный предвестник назревающего большого шухера. Впервые не зная, чем занять себя, мы стали неприкаянно шляться по фабрике, пиная застрявшие в пайолах рыбьи головы. Отсутствие каких бы то ни было звуков на корабле мне казалось неестественным. Мало того, ритмичный плеск волн о борт также заставил меня насторожиться, я выглянул в ближайший иллюминатор и охренел, оказалось, что мы валяемся в дрейфе! И тут кто-то крикнул: -«Пацаны! Кажется, у нас «главный» сдох!» Ответная шутка, родившаяся у меня в голове, была бы уместной, но её почему-то никто не заценил; - «Не! Это нам Василич движки повырубал»! Я, конечно же, имел в виду нашего рыбмастера, Николаича, но тот, вообще, ни на что не реагировал, был угрюм и крайне сдержан в эмоциях! Кажется, у него сейчас были дела поважнее нашего зубоскальства. Эта тишина на корабле была настолько стерильной, что у меня аж уши заложило с непривычки! Пароход, занятый тралением, ведёт себя иначе! Обычно ощущается это рабочее напряжение, когда он идёт по воде, упруго дрожа, а тут болтается на волнах, словно обескровленный. А как же трал? Трал, если его ещё не начали вирать на борт, в дрейфе должен был неизбежно завалиться на дно? Я, вообще, ни хрена не понимал! Кто-то из наших вовремя допёр подняться на верхнюю палубу, а когда вернулся, то огорошил нас всех приятным известием: «Пацаны, «казёнка»! В бубны из нас никто не бил, но и радости своей скрывать тоже никто не пытался. Однако, праздно расползтись по пароходу нам не дали, вскоре опять прибежал рыбмастер, с ним на этот раз был кто-то ещё из начальства, и буквально огорошил нас своим приказом: «Парни! Всю рыбу за борт!» Кое-кто из нас воспринял эту команду буквально, но тут же последовало уточнение, что рыбу не нужно тащить на верхнюю палубу, что для этого существуют фабричные шпигаты. А шпигаты, товарищи, это такие прямоугольные отверстия в борту на уровне палубы, ими обычно заканчиваются специальные водооттоки, называемые ватервейсами. А сверху на всё это дело укладываются пайолы, специальные такие плоские решётки с шершавой перфорированной поверхностью, это во-первых, чтобы на них нельзя было поскользнуться, и, во-вторых, чтобы после каждой вахты рыбьи ошмётки можно было легко смыть из брандспойта, после чего вся эта гадость благополучно стекается в ватервейсы, по ним к шпигатам, а уже через шпигаты за борт, в открытое море, на радость «глупышам», прожорливым морским чайкам, просто балдеющим от всей этой требухи. Честно говоря, было жаль своих трудов, но приказ есть приказ, и пока мы с ребятами сметали рыбу с транспортёра и выгребали остатки окуня из бункера, наш «морозила», Славик, в это время в срочном порядке выкатывал из холодильника одну за другой клети с рыбой и сам же их выколачивал из противней, поскольку «вышибалу» и «фактуровщиков» в полном составе сдёрнули для каких-то других срочных работ. Причём, последняя партия рыбы, переработанная нами только что, на нашей вахте, даже подморозиться ещё не успела, всё это в одночасье превратилось в ненужные пищевые отбросы. А рыбмастер тем временм наседал, требовал, чтобы мы поторапливались и вскоре рыбы в ватервейсах скопилось столько, что даже снятые с палубы пайолы не слишком ускоряли процесс, напротив, от сильной струи брандспойта рыба разлетелась по всей палубе, так что нам теперь приходилось выковыривать её из самых труднодоступных мест. Короче, своими псевдостахановскими действиями мы только ещё больше демаскировали себя, так как тут же налетели чайки и вскоре от их пикирования на воду море превратилось в бурлящий котёл. Кажется, у чаек был сегодня День Благодарения. Закончив со своей частью работы, мы тутже бросились помогать «морозиле», он-то нам всё и разъяснил, что нас, оказывается, норвежские власти тормознули для проверки. Если склеивать разрозненные части информации, то получалось, что «мостик» поначалу выполнил все их требования, но потом вдруг опять запустил «главный» и пробовал набирать ход, кажется, у наших был свой запасной план «б». Не прошло и пяти минут, а наш траулер опять дрожал этой привычной мелкой дрожью, а сквозь резиновые подошвы моих кирзовых сапог опять пробивался этот неистовый ритм, где-то там, глубоко под ватерлинией, в своих душных казематах снова ожил механический зверь, не смотря на свою многолетнюю усталость, он был готов опять вращать тяжеленный гребной вал. А лично мне было пофиг, я всегда был за любой кипеш. Но на сей раз нам светила не просто «казёнка», а что-то гораздо большее. Молодость чем хороша, что у неё почти всё впервые. Какой-то шаблон у тебя устояться ещё не успел как следует, а его ломают об колено! Разве, не кайф? Покончив с рыбой, мы с пацанами сначала болтались по фабрике, но наше молодое любопытство оказалось сильнее, и мы решили подняться наверх, чтобы всё увидеть своими глазами. Оказывается, наш траулер был застигнут норвежцами врасплох, когда трал, полный рыбы, уже вовсю вирали на борт, а трал он в определённый момент времени полностью всплывает на поверхность и его, как пасту, обратно в тюбик уже не запихаешь. В обычной ситуации это смотрится зрелищно, многие из моряков во время подъёма трала даже специально выходят на верхнюю палубу, чтобы поглазеть на богатый улов, но сейчас это была улика, от которой надо было срочно избавляться. Похоже, на этот раз норвежцы решили шкурку на кисель не натягивать, а подняли сразу геликоптер с «Нордкапа» и тот стал производить облёт нашего судна. Сделав несколько кругов, он завис неподвижно в метрах семи над всплывшим тралом, кажется, нас кто-то при этом ещё и снимал на видеокамеру. Мне непривычно было осознавать, что до нас впервые никому не было дела. Кроме норвежцев, разумеется. У траловой лебёдки суета; командир, помполит, старпом, стармех, первый помощник, все, оказывается, здесь! Тут же прошёл слух, что только что в срочном порядке на промысловую палубу был вызван наш «сварной», Валерка Поздняков, кажется, мы собираемся обрезать трал! Сам трал, условно говоря, висит на ваерах, это толстенные такие металлические тросы! Блин, мужик точно герой! Собран, сосредоточен, не суетлив. А норвежский вертолёт, собака, всё кружит и кружит над нами! Нас же, зевак, попросили покинуть место будущего таинства, из соображений безопасности. Мы пытались наблюдать за всем происходящим из жилого коридора, но там видимости была ноль, к тому же нашего «сварного» предусмотрительно ещё и брезентом накрыли от посторонних глаз, это чтобы капиталисты не могли задокументировать его работу на киноплёнку. Минута - другая томительного ожидания и пошла жара! Видеть, конечно, мы толком ничего не видели, зато слышали, как шкворчит под брезентом своими электродами бесстрашный Валерка Поздняков. Разумеется, зрелище это было не для слабонервных! Уже гораздо позднее, за долгую свою матросскую карьеру мне не раз доводилось видеть, как рвутся ваера, кабели пелагических тралов, стропы, как лопаются, разлетаясь мелкими пёрышками над головой, полипропиленовые швартовые. Да что там, меня самого однажды чуть не убило таким концом, когда при заходе на дюкер, мы пытались встать на шпринг. Тогда мне даже срочно понадобилась эвакуация с морского буксира «Нефтегез»-2, на котором я в тогда работал старшим матросом, на остров Колгуев, в местную полевую больничку. Помню, мы работали тогда у Колгуева, помогали местным буровикам со снабжением, и вот чтобы через дюкер закачать солярку в свои расходные цистерны, нам для начала надо было справиться с сильным течением на рейде, чтобы нас не сносило течением с предполагаемой «парковки», а якорь там бросать было небезопасно ввиду множества подводных коммуникаций, а как сделать так, чтобы пароход не сносило в сторону? Правильно, решили становиться на шпринг. А постановка, если вкратце, выглядела следующим образом: боцман на баке сначала осовобождает от якоря якорную цепь, к ней он подвязывает металлический проводник в виде стального троса и после брашпилем (якорной лебёдкой) начинает понемногу майнать якорную цепь вдоль борта к поверхности воды, чтобы мы у себя в корме, образовавшуюся «слабУю» (провис якорной цепи) через похожий проводник, но уже с полипропиленовым оконцовком, соединявшимся с ним через массивный чекель (полукруглую металлическую скобу с вкручивавшимся в неё толстым пальцем) могли набить на турачку своей кормовой лебёдки и обжать. Постановка на шпринг есть подобие швартовой операции, в ней примерно те же самые рабочие моменты и их порядок следования, но в виду корабельной архитектуры, акторы сего действа, боцман в носу корабля(на баке, если быть точным) и третий помощник капитана в корме(по иронии судьбы он тогда руководил всеми моими действиями), видеть друг друга по известным причинам сейчас не могли, соответственно, всем процессом как всегда управляли с мостика при помощи портативной рации. Рации были у всех троих, разумеется, но как синхронизировать исполнение команд, и чтобы при этом оно было адекватным постоянно меняющейся ситуации? Вопрос. Шпринг, это тоже якорь своего рода, только бесконтактный, когда нужно исключить снос судна подводным течением при заходе его на «парковку» к дюкеру. Таким образом, цель была, максимально погружая якорную цепь в воду, одновременнно не допустить её полного погружения на дно. И вот кэп даёт команду боцману, тот понемногу начинает майнать якорную цепь, а в это время третий штурман, управляющий моими действиями в корме, каждый раз получая по рации обновлённую информацию с «мостика» и стоя на контроллере управления кормовой лебёдкой, должен провис якорной цепи аккуратно выбирать на себя, на турачку нашей кормовой лебёдки. Вот мне-то как раз и была доверена функция накладывать шлаги на медленно вращающуюся турачку. Шлаги… Вот если взять, к примеру, пустую катушку из-под ниток, то это и будет турачка. Брашпиля ли, грузовой траловой лебёдки, нашей кормовой лебёдки, не важно. Всё это подпадает под определение «турачка». А вот, если начать наматывать на неё нитку, то каждый последующий полный её оборот вокруг турачки как раз и будет означать один «шлаг». Безопасным считается, когда этих шлагов на турачку набито не менее трёх. Техника безопасности, это, вообще, не пустой звук, но бывают моменты, когда "что-то идёт не так»" и тогда случается то, что случается. Как я уже писал, к нам в корму конец стального проводника приходит с полипропиленовым оконцовком, то есть, его гаша с гашей металлического троса соединяется через чекель, это такая массивная соединительная скоба, а у меня в руках должен был оставаться только этот самый двухметровый или около того, кусок полипропиленового конца, им я и должен был набить на турачку минимум три шлага. То есть, ещё раз: сначала к якорной цепи присоединяется длинный метеллический переходник (трос), а к его петле(гаше, сплесню) через месталлическую соединительную скобу крепится жалкий кусок полипропиленового швартова, который мне и предстояло, прошу прощения за такой непрофессиональный термин, намотать на турачку. А почему, мол, не сразу стальной трос? Стальной трос не такой гибкий, раз, и во-вторых, при контакте железа с железом, сцепки практический никакой из-за неидеального прилегания одного материала к другому. Ну, и, наконец, самое главное, что это очень небезопасно. Как покажут дальнейшие события, чуть лучше под такой нагрузкой поведёт себя полипропилен, но, зато, я останусь жив. Так вот, у нас самого начала что-то пошло не так. Отловив конец стального проводника, я сразу попробовал накинуть шлаги на турачку, но против положенных трёх, у меня получилось набить только два полноценных шлага, поскольку из-за огромной противосилы конец стал проскальзывать на турачке, причём, со стуком! Да, это был именно стук! Два раза неведомая силища пыталась вырвать у меня конец из рук, ощущения непрниятные, доложу я вам! Когда ты понимаешь, что тебе его не удержать, просто вопрос времени, когда либо ты выпустишь его из рук, либо… С каждым таким рывком конец, который я удерживал в своих руках, становился примерно на десять сантиметров короче! То есть мало того, что мне так и не удалось набросить хотя бы три шлага, так в добавок ко всему и этот становился всё короче! Знаете, словно это было перетягивание каната, только напротив меня был демон, усмехающийся, в миллион раз сильнее меня! Демон дёрнет за трос и с яростной усмешкой смотрит на меня! Дёрнет, и смотрит! Но на самом деле, демон конечно же был гораздо ближе, его как раз сейчас олицетворяли турачка и жалкий огрызок полипропиленового конца в моих трясущихся руках, который я удерживал из последних сил. Кажется, это осознавал не только я, но и третий штурман и нам обоим в равной степени не хотелось становиться теми бедолагами, по чьей вине шпринг был упущен и вот теперь нашему взбешённому начальству приходится в срочном порядке снаряжать водолаза, запихивать его в громоздкую архаичную «трёхболтовку» и с риском для теперь уже его жизни опускать несчастного на дно, чтобы тот мог сначала отыскать упущенный нами конец, а потом по-новой застропить его для подъёма наверх. Потерянное время, испорченная репутация, большие непроизводительные расходы и много чего ещё из сопутствующего негатива. Поэтому я из последних сил пытался удержать этот конец, а сам с тоской посматривал на третьего помощника капитана в надеже, что тот, вовремя сообразив, что дело дело принимает опасный поворот, тутже сообщит на мостик о назревающем инциденте, но тот, по-видимому, сам находился в большой прострации, а потому отвернув лицо в сторону, почти полушёпотом продолжал что-то мямлить в рацию, однако, по-прежнему не предпринимая никаких попыток оставновить процесс обжатия проводника кормовой лебёдкой. До чп оставались считанные мгновения. Причём, сам по себе третий помощник мужик был отличный, но нам просто не повезло с ним оказаться в этом месте и в это время! То, как ведёт себя конец, собравшийся оборваться прямо у тебя в руках, это то ещё зрелище! Ещё раз: первой идёт якорная цепь, за ней стальной трос и только потом, через чекель он соединяется с моим полипропиленовым оконцовком, за который я держался, как за последний аргумент в нашем споре за жисть. Короче, аттракцион по перетягиванию каната вступил в свою кульминационную стадию. А чтобы понять весь драматизм моего положения, представь себе на минуту, что ты держишь за хобот слона? И вот я держу слона за хобот и думаю, «он меня сейчас подбросит вверх, или немного апосля?» Есть несколько видов запредельных сил, как зарождающееся цунами, например, или землетрясение, или подступающий издалека гул пожарища, в данном случае достаточно одного лишь звука, нетипичного, или толчка, что всё твоё нутро сразу погружается в хаос страха, поскольку спасения от этой напасти нет, как только единственной божией милостью можешь ты быть спасён. И вот, оконцовок стал рывками соскальзывать с турачки, а третий помощник мне говорит вдруг и «ослабь», ведь! Я видел, что он тоже боится, но как ослабишь, если чем больше я упираюсь, тем невозвратнее становится ситуация? В данном случае, да, это была точка невозврата. Я смотрел на оплавленный бок оконцовка и холодел от страха, был он плоским с одной стороны, маслянисто-коричневатым, и ещё этот запах горелого пластика! Но и бросать конец тоже было нельзя, это был классический цугцванг. В общем, «третий» слился и тут я ничего поделать не мог. Как и он, впрочем, тоже. Но вот, слон дёрнул хоботом и я подумал «всё»! А уже в следующее мгновение дьявол ударил своим хлыстом по моей руке, боли я сначала не почувствовал, я просто стоял, оглушённый, и лупал ничего не понимающими глазами, а прямо перед моим лицом беззвучно струился снег из полипропиленовых снежинок. Первая мысль как всегда, «жив»?! Я успел заметить напоследок, что перед тем как всё произошло, что шлагов на турачке было три, но только полтора из них примерно приходились на оконцовок и всё! Дальше было около метра ослабленного проплавом полипропиленового конца, соединительный чекель и стальной переходник за ним! Я с ужасом представил себе, а что если бы соединительная скоба во время разрыва оконцовка в это время лежала бы своим телом на турачке и обращённая ко мне? Не говорю уже про железный трос, думаю, что вне зависимости по какой части тела пришёлся бы удар, он был бы для меня фатальным. Кстати, удар полипропиленовым концом по мне случился комбинированным! Было сильно ушиблено запястье, но досталось также челюсти, правому плечу и двум небольшим предметам округой формы в паху! Вся рука моя от кисти до предплечья у меня сразу потеряла чувствительность, а сама кисть висела как неживая, причём, у меня на глазах она из бордово-розовой превратилось в опухшую клешню чернильного цвета. Понятно, что шпринг после этого моментально ушёл под воду и хотели мы того или нет, а теперь помимо всего прочего, один из матросов нуждался в срочной госпитализации. По счастью им оказался я, а не кто либо другой. (Улыбочка!) Слава Богу, наши сработали оперативно, вызвав мне с острова Колгуев по рации помощь и вскоре за мной прибыла плавучая ГТСка, которая забрала меня прямо с рейда и доставила на берег в местную больничку. Извини, собеседник, кажется, я опять отвлёкся?
***
Итак, задачей сварщика Валеры Позднякова было как можно скорее обрезать один из ваеров, и то не целиком, поскольку это невозможно сделать, может запросто убить при разрыве троса, а лишь одну из парт(косичек), а их, если расплести стандартный металлический трос и посмотреть, три обычно. Не трудно себе представить какова суммарная нагрузка на ваера (грузовые тросы, к которым крепится трал) когда у вас трал за бортом тонн под сорок, болтанка на море, да ещё и пароход гребными винтами работает, что создаёт дополнительную нагрузку. Порой достаточно бывает лишь немного нарушить его продольное сопротивление, как трос сначала начинает зловеще хрустеть, потом лопается та самая повреждённая парта, мгновенно закручиваясь ввдоль троса барашками, хруст нарастает, тутже лопается вторая, мгновение, раздаётся мощный удар хлыста об палубу, или об какое угодно другое препятствие и тутже следует моментальный отскок, последний смертоносный удар, всё, кино закончилось, апплодисменты! Полно случаев, когда лопнувшие тросы калечили и даже убивали моряков, но это, в основном, характерно было для так называемых «малышей», небольших траулеров ещё довоенной постройки, а тогда техникой безопасности особо не заморачивались, куда важнее были нормы выработки. Примерно то же самое происходило и с нашим тралом. Как только лопнул один из ваеров, за ним тутже оборвался и второй, слава Богу, что всё обошлось и никого не убило при этом. А дальше уже было дело техники, с мостика резко поддали оборотов винтам, после чего кильватерная струя отбросила трал подальше от слипа, формально весь этот улов нам уже не принадлежал. Трал, конечно, не утоп, что для нас было бы просто подарком судьбы, увы, глубоководная рыба, поднятая на поверхность, имеет свойство раздуваться. Представляете, тысячи красных поплавков, собранных в одном месте? Трал норвежцы, естественно, отловили, а я думаю, что они были давно готовы к такому повороту событий! Вдобавок ко всему они ещё и усилили его плавучесть за счёт своих собственных кухтылей(ярко-розовыми буями), теперь он был виден за версту, пардон, за милю, после чего его сразу отбуксировали моторными лодками к «Кистваку» для более детального ознакомления с наиболее интересующих их моментами. Мы же, избавившись, как нам казалось, от трала, как от обузы, как все честные в ту пору советские люди, пытались под шумок рвать когти от них в свою промысловую зону, но не срослось. Ну, сколько по максимуму мы могли выжать из нашего старого пердуна, «Жигулёвска», узлов четырнадцать-пятнадцать? Думаю, что у «Киствакта» скорость против нашей была в разы больше. Да, мы пытались улепётывать от него, разбрасывая вокруг себя болты и гайки, но они снова запустили свой маневренный геликоптер и тот отработал как по нотам, зарядив по ходу нашего героического бегства тремя зелёными ракетами, посланными им последовательно одна за другой, что означало «стоп мотор»! Следующим аргументом, проигнорируй мы сие грозное предупреждение, была бы уже болванка в борт, в жизни случалось бывалые моряки не дадут соврать. А наша вахта тем временем вот-вот должна была закончиться и мы с верхней палубы опять спустились к себе на фабрику и там уже с корешами продолжили строить догадки по поводу нашей дальнейшей судьбы и даже позволили себе раскатать губу по поводу того сколько валюты нам заплатят в порту, когда мы после такой незапланированной «загранки» вновь вернёмся к себе домой, в наш краснознамённый город Мурманск. Но были и сомнения. А что, ежели нам всё-таки удастся убежать от них? Если честно, то это было бы не фонтан, так как всю рыбу свою мы благополучно повыбрасывали обратно в море. Мы ж, получается, нанесли ущерб родному государству, так нам ещё и «зеленью» за это забашляй? Впервые предоставленные сами себе, мы шлялись по фабрике из угла в угол и было непривычно чисто вокруг и тихо, вся фабрика блестела, как у кота чего-то там и аж дух захватывало оттого, что мы оказались втянутыми в такое феноменальное происшествие. Какое-то время наш пароход мчал, форштевнем рассекая встречные волны и было так здорово на душе, но вскоре в танго попросился второй партнёр. Надо отдать должное нашему кэпу, ибо, советские редко когда сдавались без боя, даже в таких, на первый взгляд, некритичных случаях. Пароход наш пытался бежать или делал вид, что убегает и вдруг, вш-и-и-и-х! Расслабленно растянулся на волнах, выдавливая из-под себя остатки пенной воды! И вновь во всех отсеках его повторилась эта странная тишина, как будто тебя запёрли опять внутри большой жестяной банки, и только слышно было как где-то плещется вода и тихо поскрипывает усталое корабельное железо. Ура, наша вахта наконец закончилась, а «казёнка», судя по всему, ещё только набирала свои обороты! Я бы сдюжил этот рейс, стопудово сдюжил бы, но мне, честно говоря, было уже всё равно, заплатят нам хоть что-нибудь за этот необычный рейс, или совсем ни гроша. Война войной, а обед по расписанию. После хавки мы опять разбрелись по своим каютам и закурили. Итак, пока где-то там, «наверху», решалась наша участь и «главный» был снова заглушен, мы вынуждены были обречённо валяться в дрейфе. Зато, теперь даже самая обшарпанная крыса на нашем пароходе была в курсе, что либо нас сейчас возьмут на буксир и отволокут для дальнейших разборок в их волшебную страну Оленью, либо мы будем позорно отпущены норвежцами на все четыре стороны, без рыбы, без денег и без славы. Я, лично, выбрал бы первое! Так хоть на мир посмотреть одним глазком можно будет. Версий на этот счёт было несколько, но наиболее прошаренные моряки сразу предположили, что скорей всего это будет либо город Киркенес, либо Хаммерфест, обычно там решаются подобные споры. Ну, или на крайняк Тромсё! В любом случае, нам светила королевская казёнка! Только сказка быстро сказывается, а в реальности, когда норвежцы поняли, что героические советские моряки просто так не сдадутся, то сразу решили идти на пролом при помощи своего морского спецназа. К сожалению, сам я очевидцем тех событий не был, был на отсыпном после вахты, но парни рассказывали, что зрелище было впечатляющим! Норвежские коммандос десантировались на нашу промысловую палубу с вертолёта по специальным транспортным шнурам, заранее сброшенным сверху! В своей чёрной аквалангистской экипировке с короткоствольными автоматами на груди они были похожи на японских ниндзей, вдобавок ко всему их лица были спецом перепачканы чёрно-зелёным милитари-гримом, видимо, для полного устрашения неугодных. Потом, якобы, всем, кто тогда находился на верхней палубе, было приказано не прикасаться к орудиям лова, а сами они тутже бросились к грузовой лебёдке, чтобы? Чтобы собственноручно засвидетельствовать факт обрезки ваеров посредством сварки? Да, в таком случае, на одном из концов уж точно остались бы тогда следы частичного расплавления металла и, что самое важное, характерные цвета побежалости, явный признак длительного воздействия на него высоких температур. На что же ещё способны эти чёртовы русские, если они не боятся простым сварочным аппаратом обрезать надраенные ваера? Что есть, то есть. А, может, это была простая формальность, так как ни трала у нас больше не было, ни рыбы в трюмах. Но норвежцам этого показалось мало и они ещё вдобавок пытались брать наше судно на абордаж, используя надувную резиновую лодку, правда выглядевшую довольно круто с супермощным навесным японским мотором и с коммандос на борту. Правда иностранным ребятам, пардон, пришлось немного подождать, пока наши моряки с унылым видом не выкинут им за борт наш видавший виды шторм-трап. Шоу, наверняка, получилось классным, но обе стороны почти сразу позволили втянуть себя в рутинные переговоры. Позднее прибывшая с «Киствакта» делегация, была вся одета с иголочки, их чёрные строгие мундиры в золотой расшивке и с орденскими планками на груди сильно контрастировали с нашим колхозным прикидом, но мы просто физически не успевали намарафетиться, а так отгладили б шнурки, одели б шляпы с изломом, и вперёд! А вот наш кэп единственный смотрелся очень даже достойно! Внешне спокойный, в идеально отглаженных чёрных брюках и белой цивильной рубашке без кителя, да ещё и с какой-то папочкой в руках. Вероятно, нас, как нашкодивших пиратов, следовало бы запереть всех в трюме, дабы не осквернять кристалльных взоров сановных господ, но оставшиеся на время без догляда, мы практически на равных болтались теперь вместе с норвежцами по всему пароходу, пока наше начальство не пришло наконец в себя и не разогнало нас всех по каютам. Остаток дня у нас прошёл сумбурно, не зная чем занять себя, мы шастали из одной каюты к другую, без конца курили, прикалывались по ерунде и очень мечтали вмазать чего-нибудь крепенького. Морских вахт по известным причинам нам больше никто не назначал, но ближе к ночи в нашу каюту наведался боцман и угрюмо объявил, что начиная с завтрашнего дня, я и Серёга Марьин заступаем вахтенными у трапа, лицом страны, так сказать, и, обратившись ко мне, уточнил:
- Аносов, твоя вахта завтра с утра, Марьин тебя меняет!
- Николаич, так значит, всё-таки Норвегия?
- Да, идём в Хаммерфест.
Фраза «идём в Хаммерфест» прозвучала для меня как откровение. Но видно молодой организм так устроен, что если изначально он не был выдрессирован государством под себя, что нормально, как я понимаю, то подобные перемены в твоей жизни, если ты сам не был никогда рабом в душе своей, должны восприниматься тобой исключительно позитивно.
***
Как выяснилось по концовке, за «ноздрю», а обычно у каждого корабля в носу есть специальный носовой клюз, куда обычно просовывают буксировочный трос, нас брать никто не собирался, так как удрать от современного «Киствакта» и так не представлялось никакой возможности, а посему нам ничего другого не оставалось, как плестись в его кильватере практически до самой Норвегии. Мне было немного непривычно глазеть на море, почти нейтральное, не грозившее более ни тралами и ни вахтами, а мирно плещущееся рядом, хотя и это не совсем корректное определение, нам просто повезло, что сейчас не было штормовой погоды. Позади нас давно осталась Копытовская банка, а когда мы миновали мыс Нордкап у меня сразу возникло ощущение, что здесь даже море сильно отличается от нашего, это море правда было другим, буржуинским, более презентабельным и респектабельным на вид, словно вымытое шампунем и окроплённое дорогим французским одеколоном. В Хаммерфесте нас ждал апелляционный суд, а сколько он должен был продлиться, Бог его ведает. Зато, внутри нашего «рыбака» зарождалась уже новая жизнь, не свойственная прежнему морскому укладу. Наш пропахший рыбой жёлтый призрак, попаданцем из одной эпохи улепётывал в другую, всем безобразное мурло её откроется не сразу, а только в «девяностых», но сейчас это был фурор, ни с чем не сравнимая эйфория побега, это было преступление без наказания. Мы были пиратами двадцатого века, которые в качестве своих жертв выбирали себе не людей, а морских тварей. Нас как учили в советском государстве, мы так тому и учились, но если глаза твои врут постоянно, то сердце уж точно не обманет. Так, впервые не найдя чем занять себя в плане досуга, большая часть матросских харь тут же бросилась резаться в карты, что ранее никак не приветствовалось на промысле, другие же, истребив все запасы «Тройного одеколона» из судовой лавочки и моментально ошалев от суррогата, с исступлённым рвением принялись чистить друг другу пятаки. Очень скоро порядок, казавшийся незыблемым, покачнулся и в воздухе стало попахивать не только анархией, но ещё и свежей блевотиной, после стольких дней воздержания и сразу суррогат? Море, вообще-то, было для многих спасением, в том числе и для личностей с тёмным прошлым и невнятным настоящим. Я был слишком молод тогда, чтобы уметь разбираться в людях и у меня тоже случались сшибки с некоторыми из моих «коллег», что порой приходилось нож втыкать в рыбодел перед тем, как идти разбираться с каким-нибудь черняво-залупастым шкерщиком в туалет. Прошу прощения за нескромность, но в большинстве случаев я демонстрировал готовность идти один на один сразу, не колеблясь ни секунды. И вот у нас шалтай-болтай, а где тонко, там и рвётся. Нет, меня на этот раз старались обходить стороной почему-то, видимо, кое-кому хватило и устных внушений, и ножа, однажды воткнутого по-пиратски в рыбодел. Да, с тех пор мало что поменялось, просто раньше были допотопные шхуны, а теперь допотопные траулеры, что с чем сравнивать. Разумеется, я не был никогда крутизной, напротив, был худущий всегда, только одни глаза с носом, но стержнем обладал, это точно. Всё зависело от цены вопроса. Наш рыбфлот был чем-то с Армией схож, тут тоже главенствовал принцип «не умеешь, научим, не хочешь, заставим». А мне к слову, нравился аскетичный морской быт, нравилась морская феня, нравились пароходы и причалы, нравились тралы, трапы, якоря, чайки, ругающиеся матом. Наконец, мне нравилось само море, было оно разным всегда, но таким отрезвляюще бескомпромиссным, что никакая муси-пуси плеть на берегу, не могла перебить во мне этого внутреннего обуха. Но если бы я сравнил наш «Жигулёвск» с плавучей тюрьмой, то не сильно бы преувеличил! Слава Богу, что сроки там чалить приходилось относительно небольшие, а временами это было и полезно даже. Если бы не эта аскеза, ещё неизвестно куда бы завела меня кривая по жизни. Словом, остаток дня прошёл в каком-то угаре и я просто не помню когда отрубился, но когда я поднялся среди ночи чтобы сходить в гальюн и по привычке заглянул в иллюминатор, то увидел в нём совершенно чёрное море всё в бликах и без горизонта, и такое же чёрное ночное небо, было всё оно усыпано звёздами и оттого казалось по-летнему тёплым, а наш «Жигулёвск» мирно шуршал по волнистой поверхности моря, словно не древний рыболовный траулер был сейчас подо мной, а белоснежный круизный лайнер. После славных дел своих вернувшись обратно в каюту заметно взбодрившимся, зыркнул я мельком на спавшего на противоположной шконке своего товарища по вахте и, не долго, думая, открутил бронзовый «барашек» на иллюминаторе, он единственный придерживал его в прикрытом положении, мы частенько специально так делали, чтобы к нам внутрь затекал свежий морской воздух, я и в этот раз не удержался, чтобы подставить свою физиономию под очередной порыв влажного бриза, тутже волна, разбившись снизу о борт, обдала его солёной влажной пылью. Ребята, это был кайф! Но, чем бы наша тяжба за бугром не закончилась, а в трюмах у нас ни рыбёшки. Две недели ломового труда и всё морскому коту под хвост. Значит, не договорились? А, ведь, ещё сегодня утром, можно сказать, наши и натовцы вполне себе миролюбиво общались друг с другом, шутили, улыбались, даже жали друг другу руки! Сам лично видел, как их хвалёный норвежский спецназ, быстро погрузившись в свою чёрную надувную лодку, культурненько ретировался обратно к себе на корабль, а после к нам сразу пришвартовался военный катерок и забрал остальных норвежцев из переговорной команды, что были у нас на борту и мне вряд ли показалось это, что все ребята, и наши, и ихние, были слегка подшофе. И вот, надышавшись вдоволь морским свежим воздухом, напичкав глаза идиллической картинкой ночи, я с чистой совестью бухнулся опять на шконяру, шикарнее её не было сейчас ничего на свете. К тому времени не было у меня ещё ни достаточного опыта, ни знаний, чтобы осмыслить всё грамотно, молодость моя советская была глупа и импульсивна, меня больше манил запах камбуза, да свет ночных звёзд над головой, но то, что мир стронулся с места, срезая анкера, было видно невооружённым взглядом. Выпил вина во сне, опьянел. Осмелел. Есть такие прошивки, незаметные с виду, но очень действенные. Нисколько не плачусь, а лишь констатирую факт, что мы были слишком измордованы тотальным дефицитом в стране, а в плане информации так, вообще, были голодные, как волки. Ну, что мы видели в этой жизни, кроме циничного промывания мозгов? Чуть что не так, общественное порицание, постановка на вид, прочие более строгие виды наказания, включая психушки и тюрьмы? Не я всё это выдумал, видит Бог. Хочешь узнать своё будущее? Легко. Проживи сто лет и узнаешь. Но человек всё равно не меняется. В виду ограниченности своей, мы, тогдашние советские, практически всё западное принимали за нечто исключительное, будто богами спущенное нам сверху, поэтому не удивительно, что нашему ржавому «Жигулёвску» уже не светило подобно «Варягу» встать в северном море насмерть. Сейчас любого из нас возьми, помести в то время и спроси, как тебе здесь, странник? По-крайней мере, засыпая, я чётко знал уже, что сейчас мы не идём к себе домой, что дом наш слишком противоречив, чтобы с ходу казнить себя или миловать и то, что мы чапаем сейчас вслед за «Киствактом», как отшлёпанные, также говорит о том, что мы проигрываем в этой холодной войне, что из семидесяти членов экипажа, или сколько нас там было тогда, сейчас вряд ли не отыщется хотя бы один молодой человек, кто на вопрос: «Ты за или против, чтобы мы идём в Норвегию?» тебе твёрдо ответит «нет»! Но дрых я, однако, не долго, так как среди ночи меня опять растолкал мой сосед по каюте, Серёга Марьин;
- Андрюха подъём! Норвегия!
Ну, я быстро прыг в штаны и сразу к нему, а он будто забыл, что в каюте находится не один, оккупировал собою весь иллюминатор и кайфует себе, продолжая сыпать восторженными междометиями.
- Что там? - я в нетерпении пытаюсь свергнуть соседа с иллюминаторского (прямая связь с иллюминатами?)трона. - Дай же и мне посмотреть что там!
Серёга нехотя подаётся в сторону и тут уже я надолго прилипаю к иллюминатору. Вокруг море огней, прожектора, неожиданно бьющие по глазам, а наш пароход в это время буксиром волокут к причалу, который, кстати, тоже битком забит людьми и там тоже вспышки софитов, включённые фары автомобилей, а тачки все крутые, неслыханных брендов и модификаций, Голливуд, словом! По ходу, нас встречали не как советских браконьеров, а как какую-то заморскую диковину! Я посмотрел на часы, на часах было четыре начало пятого утра, видимо, боцман сейчас справлялся силами палубной команды, что было вполне логично. Но архитектура рыболовецкого судна такова, что там особо не разгуляешься! Есть, правда, немного места на шлюпочной палубе, но всё остальное пространство занято механизмами и полностью подчиненно рабочему процессу, так что переться на палубу, чтобы поглазеть на процесс швартовки у нас вряд ли получится, нам просто никто не позволит путаться там у швартовочной команды под ногами. Мне самому через пару часов предстояло заступать на вахту у трапа, на свою самую первую в жизни, между прочим. Норвегия была моим самым первый серьёзным заграничным опытом. Эстония в некотором смысле тоже, но это всё-таки была служба в Армии, где были известные ограничения, и к тому же сама республика была советской, как она ни пыталась сама ассоциировать себя с вожделенным Западом. И вот он, собственною пенрсоной, можно сказать! Тут, конечно, да! Контраст был разительнейший! Даже и в столь позднее время суток. К моменту швартовки в Хаммерфесте практически весь наш пароход уже не спал, все словно с цепи сорвались! Не занятые на вахте моряки, не опасаясь начальственного гнева, болтались по пароходу, многие норовили прорваться на палубу, но их тут же заворачивали всех обратно. Так что нам опять оставались каюты и иллюминаторы, они были нашим мостиком в мир по-прежнему запретный, но много раз слышанный нами по «Радио Свободы», много раз виденный нами в заграничных журналах и на снятых-переснятых тыщу раз чёрно-белых «вражеских» фотографиях. Словом, наш враг был ненавистен нам и мил. В общем, и я был тоже и рад и нет, что Серёга Марьин поднял меня ни свет ни заря. По-видимому, наше начальство до сих пор пребывало в шоке, а потому не знало как вести себя в данной ситуации. Но однозначно, что к каждой каюте по вертухаю не приставишь, вот мы и шастали из одной каюты в другую, да чесали языками, мне, например, казалось, что в нашем доселе незыбленном социалистическом монолите образовалась хотя и небольшая, но течь. Интересно писать о тех событиях сейчас, из будущего, поскольку теперь-то нам хорошо известно, кто на самом деле являлся могильщиком Советского Союза. И, как ни крути, тогда это была наша Родина, которую уже готовили к закланию. В разное время она называлапсь по-разному, а через сто лет, если к тому времени весь мир не развалится, она будет называться как-то ещё по-другому. Смысл-то не в этом, а в том, что Родину предавать нельзя, потому что в этой колыбели выхаживали весь твой тысячелетний народ, весь твой этнос, всю твою историю. Мы же были винтиками, а винтики и вели себя соответствующе. А вот кто злонамеренно подчищал новейшую историю, тот, наверняка, был в курсе всего и происходящего и шёл на предательство сознательно. Кстати, ни один из них так наказан и не был, отсюда делаем вывод. Честно? Я уже сам не мог дождаться начала своей вахты, чтобы воплотиться в First Person View, говоря современным языком. И вот оно утро, впервые за столько лет наступившее не у себя на Родине, а где-то за границей чего-то, что считалось хрестоматийным, идеологически выверенным, необратимым. В общем, как мне и было предписано ранее, ровно в восемь ноль ноль по местному времени заступил я на свою вахту у трапа. Естественно, перед этим я переоделся в свою цивильную гражданскую шмотку, начальство выдало мне штатную для таких случаев нарукавную белую повязку с красной полосой посредине, и вперёд. Вчера ночью этого увидеть было невозможно, зато теперь почти весь Хаммерфест был виден как на ладони. Сам городок находился во фьорде, подковообразном таком небольшом заливе, с нашим Кольским, конечно, не сравнить, но что более всего бросалось в глаза, так это нетипичная для Мурманска планировка и сами домишки, разбросанные по сопкам и выкрашенные в самые разнообразные яркие тона, где доминировал всё же тёмно-бордовый цвет. И ещё какая-то нереальная чистота была вокруг и разряжённость. В общем, по сравнениию с нашей архитектурной «панельной» серостью, норвежское бытовое устроение казалось мне просто райским. Под наш «Жигулёвск» муниципальными властями города была отведена половина пирса, всё же остальное водное пространство вокруг нас было занято невероятным количеством маломерных судов, а чуть поодаль, на рейде, на своих якорных стоянках стояли сейнера и траулеры каких-то совысем уж немыслимых футуристических форм и таких же необычайно ярко-красных, синих и зелёных окрасов. Тут я, конечно, попал на пиршество со своим эстетическим взглядом на жизнь! Город ещё посапывал во сне, но кое-какие элементы его уже пришли в движение, снегоуборочные машинки, например, такие же кукольные с виду и бесшумные, с оранжевыми проблесковыми маячками на кабине. Глядя на всё это ненашенское благолепие, я думал, а почему у нас не так? Было всё красиво вокруг, но не твоё, и это немного портило благостное ощущение счастья. Оно потом будет преследовать меня и далее по жизни и когда критичесская масса недовольства ситуацией в целом станет необоримой, вот тогда и наступит этот психологический коллапс внутри меня. Ладно, поехали дальше. Короче, при виде всего этого великолепия мой двадатиоднолетний фаянсовый божок впервые дал заметную трещину и поделать с этим ничего было нельзя, разве что застрелиться только? Однако идиллия праздника была не долгой, вскоре на нашем пирсе от легковых автомобилей стало не протолкнуться, кажется, норвежцы приезжали посмотреть на нас, как на папуасов. Всё познаётся в сравнении, это верно, но задай тогдашним нашим портовым властям в Мурманске вопрос почему же они доводят техническое состояние наших пароходов до такого скотского состояния, в том числе и их внешний вид, то думаю, им этот вопрос не очень понравился бы. Норвежцы приезжали и внаглую таращились на нас с причала, что-то обсуждая между собой, рисуя руками диковинные пируэты. Единственным нашим преимуществом перед ними было то, что мы на них взирали как бы сверху. На трапе я чувствовал себя героем. Ну, как же! Партия доверила мне этот пост и я не мог подвести свою страну! Собеседник, я сейчас эти слова произношу отнюдь без пошлого самоуничижения! Напротив. Я произношу эти слова спокойно, правдиво, и без маниакального блеска в глазах. А потому что почти так оно и было на самом деле, как и правдой было то, что в бытовом плане, по-крайней мере, Запад отстоял от нас на десять парсеков впереди и с этим надо было как-то совладать, потому что отрицать очевидное, означало быть не совсем психически здоровым человеком. Карусель одностороннего знакомства с нами практически закрутилась сразу же с первого дня и более уже не прерывалась ни на минуту. Но не все норвежцы вели себя подобающе! Кто-то из них откровенно ржал, фамильярно тыча в нас пальцем, кто-то, не скрывая своего неприязненного отношения к нам, демонстрировал неприличные жесты, а кто-то, и таких было тоже не мало, уже с первых минут пытался устанавливать с нами коммерческие контакты. И они, как ни странно, устанавливались. Народная дипломатия, что вы хотите! Итак, наш первый день за бугром был прожит нами под знаменем всемирного объединения! А «Жигулёвску» получилось произвести фурор на местных аборигенов! Два мира столкнулись бессшумно, без биться посуды и истошных криков на кухне. Наоборот, мне показалось, что задержание нас норвежскими муниципальными властями было именно историческим, потому что в ком-то из нас вдруг обнаружилось безмерное человеколюбие, тогда как другие открыто демонстрировали прямо противоположные качества. Но насытилась нами хаммерфестцы довольно быстро, ибо, удивлять нам искушённых во всех смыслах норвежских граждан было особо нечем. А потому достигнув своего пика, где-то через два дня примерно, интерес к нам начал понемногу угасать. Зато теперь, проклюнулась новая тенденция, к контактам, замешанным на взаимобразной выгоде, то бишь, настало время для, мягко говоря, купипродавцев, поскольку предпринимательством в чистом виде у нас, у советских, даже ещё и не пахло. Да, и надо сказать, что наше судовое начальство тоже не дремало, прекрасно видя, куда всё катится, оно взяло опять в руки давно опробованный гаечный ключ и гайки эти стало понемногу прикручивать, доводя дело порой до абсурда. А началось с того, что у нас вдруг откуда-то взялся бинокль (с мостика, откуда ж ещё), в который мы теперь разглядывали самое не разглядываемое и рассматривали самое не рассматриваемое. Так, благодаря его наличию, вскоре выяснилось, что кое-кто из предприимчивых норвежцев, с первых дней зачастивших к нам на корабль, взяли себе в привычку по дороге к нашей стоянке в порту посещать сначала местную помойку. Хорошо, отчасти согласен, что помойка та, в сранении с нашими аналогичными точками, была куда как презентабельней. Я бы даже сказал, что с непривычки вы её вообще бы не смогли идентифицировать как помойку, но только факт есть факт и хорошо, что мы это вовремя заметили. Сейчас это бы вполне сошло за секондхэнд, но тогда у некоторых из нас ещё работали советские моральные сдержки и потому чисто с моральной точки зрения пользоваться выброшенной вещью для большинства из нас нас было всё же неприемлемо. И вот, просыпается себе такой добропорядочный норвежский гражданн и думает, а не пойти ли мне к русским нищебродам да и не и выторговать у них что-нибудь из советских артефактов! Взять с них, конечно, нечего? Да, хоть шерсти клок! Думаю, Один*(скандинавский бог) будет не против? Наблюдаем мы за таким фарцовщиком со стороны в свой дваухсоткратный бинокль, а он то к одному пластмассовому баку подойдёт, пороется там немного, что-то выудит, придирчиво оценивая, и в сумку свою кладёт, потом к другому, третьему, и так до тех пор, пока не наберётся достаточно барахла для обмена, и сразу к нам делать «чейндж». «Чейндж», от английского слова change, менять. Что же это было за барахло? Порнографические журналы в основном, женский нижняк, прочий мусор. Но были «торговцы» и посерьёзнее, эти предлагали нам неплохие штуковины, вплоть до травматов, отличных финских ножей, солнцезащитных очков «Мона Лиза», прочего ширпотреба, но понятно, что провезти всё это богатство через нашу таможню не представлялось возможным. А в основном, норвежцы развлекались тем, что попросту стебались над нами, провоцируя нас теми же порнографическими журналами, которые они внаглую закидывали к нам на палубу часто вместе с лифчиками, трусняком и прочей женской «збруей». Уверен, что если бы экипаж нашего траулера состоял из одних только женщин, то большая часть иих не устояла бы перед искушением забрать всё это себе, даже не смотря на угрозу расстрела. При этом норвежцы вовсе не стеснялись снимать всё это непотребство на свои навороченные «кодаки», поскольку среди матросов находились такие, кто падал на четыре кости, борясь с конкурентами за правоообладание той или иной траченной шмоткой. Думаю, не трудно догадаться, из каких «западных» областей Советского Союза были эти товарищи? Это сейчас всё встало на свои места и видно кто есть кто, а тогда зачастую этим вопросы не находили быстрого ответа. Порнушку и я бы тоже полистать не отказался, но раз меня поставили вахтенным у трапа, то негоже мне было уподобляться скотскому фетишизму, в буквальном смысле падая ниц, чтобы урвать себе что-нибудь из помоечного барахла. Мы же видели откуда это всё берётся, заранее ставили в известность своих коллег об этом, но только всё было напрасно, алчность оказалась сильнее. Социализм был многим хорош, просто не надо было врать, что мы изначально произошли все из одной колыбели. Понятие морали, Родины, было у всех разным, но кое-какие «родовые травмы» давали знать о себе уже тогда в таких вот безобидныых, на первый взгляд, бытовых проявлениях. Нейтрализовать проникновение тотальной западной экспансии в наше сознание мы тогда не могли, наоборот, она только набирала обороты. Модные шмотки, сервелат с салями, это была лишь вершина айсберга, но если совсем не заниматься политикой, не пытаться вникнуть в недостающие детали, то тогда, как звучит одна из цитат, политика займётся вами. Так, собственно, и случится, и увидим мы такое, что впору будет содрогнуться от ужаса. Родившись в Советском Союзе, другой Родины я себе не представлял, но был у неё некий идеологический изъян, через который, как сквозь трещину, со временем проникла внутрь ржа космополитизма. Пароход это такой плавучий социум, где трудно что-либо утаить, скорее невозможно это сделать, но чаще противоречия всегда возникают именно там, где «отцы и дети», просто повторяю за классиком. И если «верхи», это мостик, условно говоря, то «низы» это как раз мы, простые матросы с палубы и с фабрики, и не то чтобы мы не могли, а мостик не хотел, но только вольности попускать нам никто не собирался, а надо сказать, что норвежцы нас моментально взяли в оборот, давя со всех строн аккуратно, где приглашением пофарцевать, а где устраивая невинные шахматные турниры, а кое-где где и «случайными» разговорами тет-а-тет на предмет «взять да и остаться перебежчиком в их страну «Оленью». Пару раз ко мне подходили ребята из местных, прилично одетые и с физиями голливудских повес, прозрачно намекали… Понятно, что мы с моим сменщиком по вахте были для них наиболее доступными из всех. Суть твоего стояния у трапа обычно заключается в том, тем более когда он поднят на борт, чтобы болтаться вдоль фальш-борта, наблюдать за обстановкой на пирсе, следить за состоянием швартовых и вообще время от времени от юта до кормы обходить пароход по периметру, зорко следя за подозрительными изменениями в обстановке и находясь в полной готовности сообщить о своих наблюдениях вышестоящему начальству. Это, пожалуй, всё, что нужно знать вахтенному у трапа. Исподтишка не запрещается покуривать сигарету и даже вступать с иностранцами в контакт, главное, чтобы это не носило навязчивого характера. Однако, стоя у трапа ни на секунду не забываешь, что в это время за тобою с мостика обязательно кто-нибудь да секёт. Порой я этот взгляд на себе ощущал буквально шкурой. Мне разную херню предлагали пока я месяц стоял у трапа, но будучи до мозга костей советским человеком, на вахте я старался вести себя сообразно должностной инструкции, а вот в свободное от вахты время… Как ни странно, служба в Армии значительно подморозила во мне моё стремление к свободе и я не то чтобы совсем потерял к ней чувствительность, но и вести себя отвязно по отношению к своей социалистической Родине тоже не собирался. Нет, у нас, конечно, были у всех на слуху господа Солженицын, Войнович, Буковский, Бродский, прочие еврейские в основном товарищи, но чтобы русские валили валом из страны, то такого не было, разумеется. А тем временем накат со строны норвежцев усиливался и если вначале это были преимущественно порножурналы с помойки и даже добротно оформленные автомобильные ревью, то потом в ход пошло холодное оружие и травматы. Пистолеты меня, конечно, впечатлили, у оружия особая магия, но накрутить себе срок по приходу в порт я, конечно, побоялся, а посему оставалось переключиться на более безобидный бартер, о чём я непременно расскажу чуть ниже. Не думаю, что все поголовно жители Хаммерфеста были эммисарами иностранных разведок, но однозначно, что ухо следовало держать востро, дабы не подставиться, так как стукачей везде хватает. Возьму на себя смелость предположить, что этот «чейндж» между нами возник почти стихийно, мы просто поставили мостик перед фактом, давить его в зародыше сейчас, или же ограничиться простым внушением. Но если бы это были два-три случая, то да, это бы ещё имело какой-то смысл, но когда ситуация начала приобретать всё более узнаваемые признаки «золотой лихорадки», то тут и мостик вынужден был ужесточить к нам своё отношение. Можно было делать всё более тихо и не навязчиво, а именно так всё и начиналось, но как только другие матросы увидели, как мы тут с Серёгой Марьиным устанавливаем контакт с иностранцами, то и они тоже бросились наводить мосты, но без знания большинством из них английского языка, всё это вскоре вылилось в неуправляемый балаган, который мгновенно привлёк к себе и внимание комсостава. Кажется, мостик всё же выбрал первый вариант, потому что уже к исходу третих суток нашего пребываеия в иностранном порту нам по громкой связи было объявлено строжайшее предупреждение впредь не подходить к иллюминаторам и не вступать ни в какие контакты с местным населением, под каким бы благовидным предлогом те не пытались это делать. Парадный трап нам также было предписано держать всё время в убранном положении, а опускать его только по прямому распоряжению сверху. Но норвежцы нам всё равно скучать не давали, им-то уж точно было пофиг как их стремление к общению с нами в дальнейшем отразится на нашем статус кво. Что западная в её апогее, что советская в её низшей точке падения идеологии, конечно же, стоили друг друга, пока одна кичилась своей фертильностью, а другая хищно огрызалась, по большому счёту не имея что противопоставить ей в качестве достойной альтернативы. Коммунистические догматы были хороши когда-то, в эпоху тотальной консолидации общества, например, но как только железный занавес «дал течь», совка остановить было уже невозможно. К нашему всеобщему разочарованию, убогая советская идеология более не выдерживала никакой критики. Чем ещё мы могли похвастаться перед искушёнными норвежцами, экзотическим первым блюдом на камбузе? «Джентльменами Удачи» из корабельной фонотеки? Пожалуй, единственным ходовым товаром у нас была тогдашняя советско-американская новинка, сигареты «Космос». Ещё лучше, если у кого-то из нас вдруг обнаруживался брелок, зажигалка, или ещё какая-нибудь дельная вещица, лишь бы только она была советской. Видимо, норвежцы уже тогда воспринимали нас как уходящую натуру, ведь Красный-то Колосс уже вовсю шёл трещинами, а потому они и стремились в качестве хоть каких-то артефактов ухватить от нас хоть что-то, а не потому, что это имело какую-то особую ценность. Напрасно многие из нас шарили по пустым карманам своих курток и брюк, тем более глупо было заглядывать в наши рундуки под шконками, кроме нескольких палок заморской колбасы, взятой нами из судовой лавочки под расписку, там больше не было ничего, а толкать скандинавам их собственный брэнд, сервелат с салями, было бы верхом наглости с нашей стороны. Комсостав «Жигулёвска» был явно в шоке от того, что любопытные норвежцы пёрли поглазеть на нас, как на экзотику какую-нибудь! Чего-чего, а этого они норвежцам запретить не могли. Оставалось гнобить своих. Старая проверенная тактика. А мы в это время чейнджевали как не в себя! Короче, обменивали всё на всё, что шло на ура, то и толкали. Предоставься нам такая возможнось, мы бы и наш пароход, наверное, им тоже толкнули бартером, всё равно он ржавый был весь и смертельно уставший от бесконечных рейсов на разные там мойвенные путины и прочее. Но я и торгашом был тоже так себе, из особо ценного выменял себе только серебряный кулон на цепочке, стилизованный под знак зодиака, да и то это был старый заказ от одной юной особы, плюс миньон «Аббы», а ещё что-то вроде подарочного жетона, солнцезащитные очки, и ещё какой-то иностранный журналчик, вроде нашего советского «За рулём», потом какие-то открытки с видом Хаммерфеста и, конечно, было сделано много фоток с натуры, они-то и представляли из себя наибольшую ценность. Причём, какая-то их часть являлась для нас совершенно новой технологией моментального снимка, отснятого на Полароид. Помню, надо было только подождать с минуту примерно, чтобы ещё чуть тёплый и влажный кадр, запечатлённый на фотобумаге, выполз из его нутра передним краем наружу. Весь процесс смотрелся довольно эффектно! Что ещё вызывало неподдельный юношеский восторг, так это, конечно, иномарки! Отличный дизайн, одетые в «мокрый асфальт» с «металликом», зарубежные тачки смотрелись как инопланетянки, прибывшие на Землю из дальних миров! А тем временем, наиболее ретивых из нас, «негоциантов», стали по одному тягать на мостик для разборок. Меня потянули первым, пугали отправкой на Родину со всеми вытекающими. Сей неблагодарный труд, как всегда, выпал на долю нашего помполита. Была тогда такая должность на флоте, на каждом пароходе по штату полагался помполит, сокращённо от «помощник капитана по политической части». В его задачи входило проводить среди подчинённых работу по идеологии, то есть внушать, пристыжать, угрожать и, наконец, если ему казалось, что оно того стоит, передавать дела дальше по инстанции, вплоть до обращения в КГБ. Короче, кроме как бдить за экипажем, чтобы не дай божок кто-то осмелился бы выступить против политики партии, больше ничем иным этот товарищ не занимался, а лишь мирно хаживал себе на завтраки, обеды и ужины, а приходил день и час, он с готовностью расчехлял своё ржавое большевистское ружжо и пулял из него по всему, что двигалось. А после одного инцидента с пьяным норвежцем, который по хулиганке пытался внаглую взобраться к нам по парадному трапу на борт, попутно неся в наш адрес какую-то ахинею на своём скандинавском наречии, впредь наше начальство нам приказало не опускать трап на причал, а только когда в этом будет особая необходимость. Вот только роль держиморды мне подходила едва ли, чему в известной мере способствовало ещё и моё ограниченное владение английским. Как я должен был деликатно разворачивать нарушителей государственной границы, начальство мне не разъяснило. То есть, чтобы спуститься на землю и размяться, об этом можно было только мечтать. Но когда всё же трап майнали на пирс, то для меня это был почти что праздник. Причина, как правило, была всегда тривиальной: надо было либо завести ещё один швартовый во время штормового предупреждения, либо гашу с одного битенга перенести на другой, и вот тогда я осторожно прикидывал в уме, каково это ощущать себя невозвращенцем. Один раз по приколу я попробовал себе представить, как какой-нибудь матрос, может быть даже внешне очень похожий на меня, сначала спускается по этому трапу вниз, потом не спеша идёт по пирсу, с понтом исполнить команду с мостика, но вот он проходит вдоль парохода, минует кнехты и, ни разу не обернувшись следует дальше к выходу. А пирс он на самом деле небольшой, может метров двадцать или чуть более того, и вот идёт себе этот парень, подавившийся собственным сердцем, в уме отсчитывает шаги, ещё немного и он свернёт на уличный тротуар, а это по сути город уже, а там один поворот налево или направо и всё, он навсегда исчезнет из виду. А в это время на мостике кто-то из начальства, с силой ударив кулаком по панели приборов, может это был капитан, а, может старпом, сдавленно прошипит вслед уходящему: «с-сука!» Бр-р! Но вместо этого, ловко поймав выброску, брошенную мне боцманом с бака, ею я сначала выбрал на себя новый швартовый, затем одной рукой взявшись за гашу, заученным движением другой руки сдёрнул с неё выбленочный узел, коим выброска была привязана к гаше, саму выброску я оставил пока на пирсе, чтобы взявшись за гашу уже двумя руками, тяжёлый швартов протянуть к кнехтам в корме, там я набросил на них гашу и тутже направился за выброской, а в это время с борта парохода мне счастливо машут руками мои коллеги. А, может, я всё это придумал и мне рукой на самом деле никто не махал, будучи уверенными, что я и так никуда с подводной лодки не денусь? Всё верно. Но кайф, ребята, в том, что я всё-таки возвращаюсь обратно на свой ржавый пароход, где на такой же ржавой и закопчёной трубе тоже выцветшая от времени и от солёных ветров, алеет металлическая полоса, символизирующая собою флаг Советского Союза, а на ней серп и молот грязного-жёлто цвета. Это сегодня мир окончательно превратился в проходной двор, где толпы необразованных эмигрантов шлындают туда-сюда, а тогда, прежде чем остаться в чужой стране, даже не сто раз надо было отмерить. Разумеется, как мог я крысой свинтить с парохода, бросить экипаж, друзей, подруг? Да даже свой серый город Мурманск и то мне было жалко бросать, не говоря уже о Родине, как бы пафосно это ни звучало. Мы месяц почти простояли в порту Хаммерфеста, и вот уже майские праздники на носу и тут по пароходу прошёл слушок, будто бы норвежские муниципалы хотят пригласить нас на первомайскую демонстрацию, ведь, мы сами так любим подобные мероприятия! Помню, я аж замер от восторга, столь желанным мне виделся шанс выбраться в иностранный город! А что, себя покажем, да на других посмотрим, а? Но, хрен там. Старые московские маразматики зарубежный почин не поддержали, видимо, испугались провокации. Синдром кулика: «костьми лягу, а родное болото не продам». Не помню когда прорвало плотину, но когда последние условности пали, все матросы тут же поголовно ринулись делать «чейндж. Крепостью, как мы видим, «Жигулёвск» оказался непрочной, пробили врата и город пал, и вскоре наш пароход буквально бурлением взбурлил от слов «хау мач» и «йес». У нас даже палубного матроса одного так прозвали, «Йес», а потому что акромя этого, никаких других «англицких» слов он больше не знал. Но вот что интересно, что не смотря на это, наш сучок-лысовичок как-то умудрялся переманивать к себе клиентов, видать, харизма у него была такая брать голосом и жестикуляцией! Кажется, «Йес» был родом из Архангельска и супротив нас, салабонов, был уже слегка не молод, но кряжист вельми и смешлив. Ему, бывало, палец покажешь, так он с него ухахатывается! Вида Александр был тоже примечательного, рыжий, а на башке у него светилась плешь артикула «Владимир Ильич». Наш палубный матрос Александр был, вообщем-то, не плохим мужиком, но своей обуянной жадностью успел так дискредитировать весь наш подпольный бизнес-бартер, что однажды мы с ребятами решили немного проучить его, с подачи доморощенных англичан из матросской среды и при нежнейшем участии вашего покорного слуги, снабдив его убогий торгашеский лексикон словами, которые, если бы у нас этот номер проканал, то стопроцентно вызвали бы гомерический приступ смеха у самой царевны Несмеяны! Эту почётную миссию, разумеется, как «англичанину», сразу решили возложить на меня. О кей. Уссываясь со смеху, мы с корешами подумали, что нашему упоротому трескоеду для начала не мешало бы впарить пару выражений на английском, которые бы внешне выглядели очень эффектно, но по сути своей это было бы простым попрошайничеством! А тут он как-то сам ко мне подваливает (на ловца и зверь, как говорится) и просит, чтобы я его каким-то ключевым английским фразам обучил, ну, что б торговля у него значицца бойчее шла! Вот мерзавец, а! Ладно, думаем, разыграем мы тебя! Вот, собственно, с этого-то всё и началось. А чтобы этот трюк был ещё более убедительным, мы решили рискнуть и утяжелить мизансцену красноречивым жестом его протянутой из иллюминатора руки. Санёк сразу почуял неладное, упёрся и ни в какую! И если фразу «Sir, I am very hungry! Will you give me one sausage, please!» («Сэр, я очень голоден! Дайте мне, пожалуйста, сосиску!») он ещё готов был как-то вызубрить, то с протянутой рукой дело обстояло совсем швах! Что я только не плёл, пытаясь убедить его, что так надо, что, мол, все негоцианты в мире так поступают! Это, типа, международное приветствие такое! Обучение проходило в нашей каюте, народу на представление собралось! Сам Александр смекалкой природной не был обделён, наверняка, чувствовал подвох и потому так вымученно смотрел всё время на меня. Мне же с величайшим трудом удавалось сохранять невозмутимое выражение лица, дабы элементарно не заржать. Непонятные иностранные Слова Санёк кое-как запопугаил, но мне никак не удавалось убедить его, чтобы он ещё и руку при этом свою тянул в открытый иллюминатор! Короче, миссия наша была уже почти на грани провала и вдруг, завидев норвежца, болтавшегося по пирсу, он сам высовывается в открытый иллюминатор, видимо, ему самому не терпелось поскорей обкатать на практике только что полученные им знания, сам руку в иллюминатор тянет весь красный от напряжения и что-то там пытается лепетать по-английски, мы, разумеется, рядом, щедро суфлируем ему, а сами за реакцией норвежцев наблюдаем, ведь, ради всего этого мы и шли во все тяжкие. Надо сказать, что мы еле дождались конца представления, так нас всех пёрло от смеха! Ну, а уж потом, разумеется, все мы дали волю своим эмоциям. Правда Александр нашу шутку не заценил, наоборот, здорово обиделся на нас, сказал, что это мы не его позорим, а «Жигулёвск» и даже весь советский народ в целом. Дело в том, что общаться с норвежцами нам приходилось исключительно через иллюминатор, обычно окликиваешь какого-нибудь перца с пирса и сразу машешь ему рукой из своей каюты, он к тебе подходит и ты без пауз начинаешь впаривать ему свой товар, а он к тебе со своими аргументами, так и ченьджевали. В окрытую шугать местных аборигенов наше начальство не отваживалось, поэтому весь акцент борьбы со стихийными торговцами сводился к наказанию советских прежде всего. И если норвежских менял было прекрасно видно с крыльев мостика, то у нас из иллюминаторов торчали только руки. Картина феерическая! Сколько иллюминаторов, столько и рук! Мы себе, стоя на трапе, позволить такого, разумеется, не могли, но как только наша вахта заканчивалась, мы тутже пулей мчались в свою каюту, чтобы уже самим по-новой влиться в процесс! Торговля оказалась вещью заразной, я даже предположить себе такого не мог! Норвежцам что, они у себя дома! Машины свои побросали на пирсе и сразу к нам, прохаживаются вдоль борта судна, не спеша, знают что за ними преимущество. А мы засели по своим каютам, как сурикаты в норах, ждём когда кто-нибудь из них обратит на тебя своё внимание, а то и сами свистнем кого-нибудь чуть слышно и тутже жестами подзываем их к себе. Но и клиент он тоже не лыком шит, ему бы контрагента посговорчивей и что б товарная номенклатура не повторялась. Но интересно было, честно. Как-никак, а какой-то новый опыт общения, познание себя и мира. Короче, бизнес у нас поначалу шёл довольно не плохо, так как эксклюзивные сигареты «Космос», в полном соответствии с их космическим названием, шли просто влёт, оседая в карманах наших северных соседей в обмен на их «дерибасные», как мы им всё время пытались втюхать, «Мальборо», «Кент» или «Камел». Наш интернациональный бартер осуществлялся со столь безудержной человеческой страстью, что мне порой казалось, что ещё немного и на глазах у шокированного комсостава мы все кинемся автогеном разрезать «Жигулёвск» на куски ржавого металла. Я же больше нажимал на музыку, на аудиокассеты, даже сингл с «Аббой» себе выцыганил, причём, с нестандартным отверстием в центре, как раз под щёточку. У нас в фирме «Мелодия» такие гаммпластинки никогда не выпускались. Но особой удачей считалось оторвать себе большой цветной постер или вкладыш с изображением какой-нибудь западной рок–группы, или ещё лучше виниловый диск английской звукозаписывающей фирмы EMI, или на крайняк, канадской Polydor. По собственному опыту знаю, что такие штуковины наши местные меломаны у фарцовщиков на берегу отрывали с руками, причём, по цене средней заработной платы. Но для меня стало полной неожиданностью практически полное отсутствие чего либо из репертуара «Битлз», а я тогда как раз был их ярым поклонником! Но на нет и спроса нет. Да, и ещё один интересный факт! Помните, одно время советские шофёры любили пришпиливать к лобовому стеклу своего автотранспортного средства чёрно-белые портретики Джугашвили и чуть реже Высоцкого? Так вот в Хаммерфесте в начале тысяча девятьсот восемьдесят второго года была в чём-то схожая мода, только с Элвисом Пресли! Почему так? Честно, не могу сказать. Но, западный рай западный раем, а возвращаться в свой серый и скучный город по-любому имело смысл. Да хотя бы потому, чтобы потом, за рюмкой водки бесконечно втирать своим друзьям очки по поводу увиденного мною Тридевятого Царства. Повторюсь, лучший предсказатель это тот, кто прожив на свете лет восемьдесят пять тхотя бы, потом сможет внятно описать ранее пережитые им события. Итак, наш нетрадиционный заграничный рейс подходил к концу, а «сверху» нам уже прозрачно намекали, что всё, что нам тут удалось накалядовать, нам по концовке придётся выбрасывать за борт! То есть получается, что основными выгодоприобретателями от этого ареста были только мы, простые «рогатые» и палубные матросы? Даже третий помощник капитана и тот в некотором смысле был с нами в доле! Где-то он прикрывал нас от опасных наездов вышестоящего начальства, а где-то непосредственно помогал с английским, где только поверхностного уровня владения им было уже недосточно. Кстати, через много-много лет, а конкретно это будут «лихие девяностые», судьба вновь сведёт нас с ним и где, в городском троллейбусе? А позже парень вообще заделается хипстером! Так что, у кого какие задатки были в молодости, то впоследствии и выстрелило! Короче, впечатлений мы получили массу от этого нашего задержания в море, включая последующую стоянку в иностранном порту! Но какой же вывод тут напрашивается, господа? Да, тогда это действительно было событием, а сегодня можно сказать, что это всего лишь малозначительное событие, один день из жизни планеты Земля. Но всё случается в своё время, а, главное, с конкретной привязкой на местности. Шучу.
***
Кое-кто из нас уже знал, а кто-то, может быть, ещё нет, что по возвращении в родной порт таможенники на пару с пограничниками будут трясти нас, как распоследних буратин. Но, как говорится, незнание закона не освобождает от ответственности. Но это-то как раз и была та самая ложка дёгтя. Не знаю как сейчас, а в советское время, пароход только что вернувшийся из загранки, на рейде могли шмонать часами. Моряк, может быть с пол года дома не был и за это время у него успел развиться спермотоксикоз в острой форме, а ему говорят «стоп, браток не спеши»! Но контрабанда есть контрабанда, и тут тебе самому должно знать, чем и за что ты рискуешь. А бывало, что на судне мог и стукачок завестись. Он, может, всех подробностей-то и не знал, куда его корешок контрабанду заныкал, но жил, как серая мышь всю свою жизнь, да тихо другим завидовал. Понять психологию таких нетоварищей можно, конечно, да только время тратить жаль. И вот из-за таких *** пароход потом могли раком поставить на рейде. Шмонают всегда с пристрастием, работа у них такая, методично обследуя каждый подозрительный закоулок, а их на пароходе чёрт ногу сломит! Словом, по возвращении на Родину и нас не минула чаша сия. Для начала нас тормознули на рейде, боцман бросил якорь, на борт тутже прибыла досмотровая команда из людей в погонах и понеслось! Начали с матросских кают, но там особо-прятать было негде, лично я не видел, чтобы кто-то из матросов в открытую долбил палубу в своей каюте или стену обдирал, которая у нас на флоте вообще-то переборкой зовётся, а потолок, соответственно, подволоком. Поэтому я всегда старался не вникать, кто где ныкал и что. Помню только, как один многозначительно улыбаясь, со скруткой порножурналов вдруг свинтил на промысловую палубу закапывать своё сокровище, либо другой, пряча что-то от любопытных глаз на животе под фуфайкой, бочком-бочком и тоже с нычкой своею засеменил куда-то, у остального же матросского люда ещё оставалось время, дабы избавиться от опасного компромата с наименьшими для себя моральными и прочими потрясениями. Лично мне прятать особо нечего было, поэтому посмеиваясь над чужой суетой, я с почти непотраченным нервом тоже стал готовиться к проверке. После кают, когда там ничего так и не нашли, взялись за переборки в коридорах, сняли несколько плит, внутрь фонариком посветили, тем и ограничились, а потом настал черёд подволоков. А подволок на пароходе, это по сути дела фальш-потолок, вроде современных подвесных «армстронгов», только из металлических секций, который призван скрыть непристойности в виде проложеннных там коммуникаций из всевозможных труб, больших и маленьких, коробов вентиляции, сотен метров проводки, а так же крыс, куда без них, которым почему-то Норвегия так же не показалась раем дивным среди заснеженных сопок и скал. Потом настал черёд палубы. Тут для проверяющих всё уже было куда сложнее, однако, что-то им всё-таки откопать удалось. Позже этот случай был придан огласке, но кому лично принадлежал этот схрон, история умалчивает. Тем не менее. Короче, какой-то умник оборудовал его прямо в ящике на палубе, предварительно завалив его старыми сетями и прочим промысловым хламом. Это сейчас достаточно просветить всё рентгеном, а тогда надо было призывать на помощь крановщика, чтобы он тюк за тюком все снасти вывировывал бы на палубу, а ты потом разматывай каждую и ищи то, не знаю что. Жизни не хватит, чтобы всё обследовать, да и противно, наверное. Да, но и риск тогда был другим, и срока тоже. Боже, ну и работёнка у них, у надзирающих с проверяющими! А, ведь, ещё же и трюма есть, и танки с коффердамами, не к ночи они будут упомянуты, и машинное отделение! Вот уж где раздолье для следопыта! Казалось бы, море, люди должны быть чище ввиду особой специфики работы, но нет-нет, а обязательно обнаруживалась на пароходе либо паршивая овца, либо крыса с шакалом. И каждый раз ребята божились кроваво наказать мерзавца при поимке, но я не помню случая, чтобы кого-то там ловили. Хотя… Рассказывают, что за такие вещи раньше могли и задницей об палубу. Урон фатальный, а следов избиения никаких! У нас, к слову, такой гнидой был помполит, кровушки он нам попортил много за время нашего стояния в Хаммерфесте! Помню, постоянно торчал на крыле мостика с биноклем, всё вычислить пытался чья же это рука только что торчала из иллюминатора? Понятно, что открыто торговать с норвежцами мы не могли, а наши каюты как раз находились на уровне пирса, поэтому нам досточно было только тихонько окликнуть кого-то из норвежцев, а когда те подходили к одному из наших иллюминаторов, то тут-то мы уж точно знали, что у нас от силы имеется минут пять всего для чейнджа, после чего в нашу каюту начнут ломиться люди с мостика. И кто б вы думаете это был? Тот самый помполит! А народу обычно в одну из наших кают, когда мы ченьджевали с норвежцами, набивалось столько, что двух шконок было явно недостаточно, чтобы потом, когда к нам вдруг вламывалось начальство, изображать из себя невинных овечек, сидящих и как ни в чём не бывало рассматривающих голых баб в порножурнале, так как в данной ситуации это было однозначно меньшее из зол. Для нас, к примеру, поначалу было полной неожиданностью признать, когда едва переступив порог, помполит сразу же безошибочно указывал на того из нас, кто действительно только что контактировавшего с иностранцем! Меня первого тогда потащили на мостик для разборок, где устроили мощный разнос с угрозами. Но потом повторилось всё тоже самое, но уже в адрес других матросов, занимавшихся бартером. Мы поначалу никак не могли вкурить почему помполит раскалывает нас? Может, у него был талант экстрасенса? До нас только потом дошло, что он элементарно нас вычисляют по рукавам наших кофт и рубашек и мы их тепрь поэтому стали закатывать чуть ли не до подмышек. Что ж, снова настало время подвести небольшой итог: мой самый первый рейс в Баренцуху был настолько провальным, что я мог бесславно завершить свою карьеру в Тралфлоте, так и не начав её, но Господь предоставил мне ещё один шанс и мой первый действительный рейс, планировавшийся как обычный трудовой замес, по воле обстоятельств стал не просто квази визированным, а ещё и на редкость познавательным. Я всегда выделялся в среде своих сверстников, многим из них казалось, что я может быть излишне эксцентричен, что где-то даже и слегка неадекватен, но моё частое по жизни невезение странным образом чередовалось с невероятным фартом, который выпадал мне как раз на пике всех моих неудач. Так и этот рейс сильно добавил мне очков, даже среди самых оголтелых моих скептиков я теперь значительно прибавил в статусе. Если разобраться, до этого мне нравилась работа водителем, там тоже было движение, скорость, ээйфория от управления движущимся аппаратом, и только море было ни с чем несравнимым вызовом и тут всё просто и без лукавства, раз ты после первого рейса идёшь во второй, значит, ты точно не был никогда слабаком, а просто тебя слегка недооценили. Аминь. Но синусоида не была бы собою, если после очердного своего взлёта она не демонстрировала бы и своего очередного падения вниз. Да, потом был и второй рейс, и третий, и чевёртый. Кстати! Моим вторым по счёту пароходом был точно такого же класса «немец», БМРТ-259 «Новиков-Прибой», из той же партии судов типа «Пушкин», и как и мой предыдущий морозильный траулер «Жигулёвск», он был построен на корабельной верфи Ховальд Верке, в городе Киле, в Западной Германии. Когда-то это были довольно не плохие суда, понятно, что за двадцать или чуть более лет работы в агрессивной морской среде их технические кондиции значительно поиздержались, не говоря уже о бытовых условиях проживания. В плане приобретений это был тоже бесценный опыт. Кроме всего прочего, именно там я сочинил свою самую первую после службы в Армии песню «А в море дождь». А вот потом пошли исключительно «ПСТ», так называемые посольно-свежьевые траулеры. На одном из таких пароходов, на ПСТ-1344 «Атёмовск», у меня случится мой трёхмесячный «золотой рейс», тоже окунёвый, кстати. Что в активе? Заработал первую в своей жизни кучу бабок, просто не знал куда их девать, при тогдашнем дефиците я оказался просто морально не готов к такому повороту дел, а главное, что этот рейс окончательно вернул мне статус бойца и победителя. Потом был четвёртый рейс и, увы, последний, и тоже на ПСТ, но уже под номером 1359, «Макеевка». На этом мы ходили под палтус, рейс длился двадцать девять суток. Я бы, наверняка, и в пятый рейс пошёл, и в шестой, мне море нравилось в принципе, да, видно не судьба. Я, бывало, открою свою Трудовую Книжищу, гляну на ту последнюю запись, где я когда-то значился целым матросом Краснознамённого Мурманского Тралового Флота, да грусть-тоска на меня найдёт. А я скажу почему от парохода своего отстал, как есть, по чесноку. Был у меня друг закадычный, Сашка Беленький, мы с ним ещё в Петрозаводском техникуме когда-то учились вместе на одном факультете, только в параллельных группах, жаль, сам он уже не живой давно. Так вот, прах я его по пустякам беспокоить не буду, скажу лишь, что не жалею я ни разу о тогдашнем своём поступке. Это, кстати, был уже не первый случай, когда я вписывался за него в разных уличных разборках. Знаете, говорят, что не пистолет виноват, что убивает! Так и алкоголь, я считаю, мало виноват был в том, что получилось у нас такое вот нетрезвое продолжение. Судьба, ведь, она такая, что тут ты вроде попал, а там как раз избежал. Был месяц май, а, может быть июнь, и то ли високосный год был тогда, а, может, курочка Ряба снесла не то яичко, Бог ведает теперь. За плечами моими оставалось тогда четыре парохода, или пять в общей сложности, а моя новая карьера матроса рыболовецких судов мало-помалу карабкалась наверх. Кажется, за мною даже стала закрепляться репутация не плохого «труженика моря», меня хотели видеть в составе своих экипажей как простые моряки так и начальство и вот вам, пожалуйста, залёт, конкретный и финальный. Мой пятый по счёту рейс планировался на том же ПСТ, на котором совсем недавно мы ходили ловить палтус в Баренцухе и тут как назло накануне отхода заявляется ко мне вдруг Сашок, да не с пустыми руками, что в моменте было бы не плохо, а как всегда со своими заветным «дипломатиком», были у нас в советские времена чемоданчики такие модные, а чемоданчик его был всегда не прост, в нём Сашка обычно хранил «сатануху», попросту говоря, сварганенный его матушкой, царствие ей тоже небесное, домашний самогон, любовно приправленный ею, да подкрашенный, всё как положено. Ну, я не то чтобы пьяницей был горьким всегда, скорей наоборот, но вот была что ли у Санька особая магия убеждения, что не мог я устоять перед нею ни в первый рази ни в двухтысячный, но в свою защиту скажу всё же, что я пытался упираться, хотя и не долго.
- Сань, мне в рейс завтра, утром!
Саня мнётся, невинно закатывая глаза. Небесно-голубые, они подкупали меня всегда своей безупречной непогрешимостью. Но когда слов бывает недосточно, Саня сразу прибегает к помощи своих верных жестикулянтов, крепких и коротких пальцев, точных всегда, как швейцарские часы.
- По джю-джють?
- Саня! - я уже почти готов капитулировать, Саня видит это и вводит в бой свой последний аргумент.
- Так до завтра же ещё целый вагон и маленькая тележка!
- Ладно, давай! Но только … - я тоже двумя пальцами изобразил толщину в один сантиметр. Тут же прошли на кухню, я сообразил какую-то нехитрую закусь, ибо, всегда перед рейсом я отключал холодильник и там сейчас было практически пусто. На голодный желудок «сатануха» мне показалась особливо забористой! Это у Сашки всегда была присказка, что он, мол, не ест, а только закусывает, когда пьёт. Чёрт нас дёрнул продолжить. На крайняк решили не дешёвой водярой с плавленным сырком догоняться, а чтобы за отдельным столиком в ресторане, так сказать, и что б официанточка возле наших ног крутилась, а то мало ли что. В качестве же места, где все встречи были всегда неотменяемы (так гласит городская легенда), нами был выбран опять гремевший тогда на весь Ленинский район кабак «Пилораму», так перевирали всегда истинное название «Панорамы» люди знающие. Надеюсь, что (там) Санька на меня не обидится, если я скажу, что помимо дара уламывать людей к застолью, был у него ещё один безусловный талант притягивать к себе разного рода неприятности. Однако, зуб даю, что сам по себе парнем он был всегда абсолютно не конфликтным, к тому же умным весьма и развитым разносторонне. Однако ж, чем же он опять мог спровоцировать быкующих? Да прежде всего, своим маленьким росточком, разумеется! Эх, сколько же раз я советовал ему хотя бы на домашнем уровне заняться освоением какого-нибудь восточного единоборства! Сам Сашка был родом с вологодщины, маленький, крепкий, очень сильный. Да ему при определённых инвестициях в своё здоровье равных бы не было, но только Сашка выбрал себе другой маршрут по жизни, это созерцательное потребление алкоголя под игру на гитаре, что нас в первую очередь и роднило с ним. Мы в свою бытность в петрозаводской общаге их столько сменили с ним, гитар наших, пока уже гораздо позднее он первым не приобрёл себе вполне сносный аккустический струмент. Его я, кстати, за неимением собственного (сапожник без сапог) долго потом лизинговал у него, даже песни кое-каие успел сочинить, ту же «Осень, осень», к слову сказать, ребятам она нашим мурманским, было время, очень нравилась. Короче, кто конкретно спровоцировал этот конфликт не знаю, но только я был «лёгким всегда на подъём». Помню, у нас в общаге клич был такой всегда - «наших бьют»! А мы в том возрасте своём подростковом хуже воинственных зулусов были, и вот кто бы в этот момент не находился где, а должен был срочно бросить всё, ножку от поломанного стула в руку и немедленно бежать на выручку к своим. Иногда доходило до курьёзов, причём, весьма опасных, особенно когда по концовке выяснялось, что по пьяни ты вписался не за тех, а главное, что какого-то человека при этом чуть ли не до полусмерти забили толпой. Откуда эта лють была в нас, сказать трудно. Увы, это было нашей реальностью, и если не ты, то обязательно тебя. Так вот, в ресторане мы с Сашкой скромно заказали себе по пиву, лично мне этого показалось достаточно, а потом, пардон, Сашке захотелось по малой нужде. Но отливал он подозрительно долго, а потом по характерным звукам, доносившимся из фойе, мне стало понятно, что там кого-то метелят. Внутренне я молил Бога, чтобы это был не Сашка, но, кажется, мои молитвы так и не были доставлены по назначению. Ну, вот. А дальше было задержание, привод в ментовку, и о, горе мне, неявка на утро следующего дня к отходу судна, точка. Справедливости ради скажу, что я пытался уговорить мусоров отпустить меня, мол, мужики, мне завтра в рейс, отпустите Бога ради! Увы, это был не мой день. А потом был базком (базовый комитет), где меня пытались пескоструить. Шкуру с меня снимали со знанием дела, слой за слоем, тутже мне припомнили старый грешок со скандальным списанием с первого судна, так ещё и главный комсомольский вожак из Управления Тралового Флота на меня наехал за компанию, язви его душу, припомнив мне мой недавний отказ оплатить задолженность по членским взносам. А как я должен был поступить? Отдать ему две трети от своей последней зарплаты?! Понуждение меня к немедленному погашению задолженности в размере девяноста рублей мне показалась кощунственной! К тому же в начале восьмидесятых репутация у комсомола было уже значительно подмоченной из-за многочисленных утечек шокирующих фактов об их оргиях на рабочем месте, прямо не отходя от регламента и среди расшитых золотом плюшевых знамён и фарфоровых бюстов вождя октябрьской революции, Вэ И Ленина. Просто этот наглый наезд стал на меня комсомольского вожака из Тралового Флота стал для меня последней каплей терпения. «Тогда мы исключим вас из комсомола»! – победно взвизгнул комсорг. «Исключай»! – коротко бросил я. Стало понятно, что эра великих заблуждений заканчивается, а впереди уже маячили «девяностые». После такого моего демарша базком просто на уши встал. Что тут началось, вы бы видели! Всего пересказывать не буду, но его резолюция была примерно таковой: «данный товарищ является злостным нарушителем трудовой дисциплины», на внушения никоим образом не реагирует! Есть мнение…»! А вот дальше мнения разделились и, как это ни странно, за меня отчасти вписался председательствующий, он был гораздо старше остальных и, судя по васему, был не так экстремистски настроен, как большинство из присутствующих. А большинство кипело страстью размотать меня в хлам. Хорошо ещё, что про политику Партии не стали ничего мямлить, как я её неправильно понимаю и всё такое! Видать после смерти «дорогого Леонида Ильича» в ноябре тысяча девятьсот восемьдесят второго года это уже становилось моветоном. А сегодня, как ни крути, на дворе весна восемьдесят третьего! Короче, понимая куда всё катится, что в Тралфлоте мне уже ничего хорошего не светит, я взял да и послал всех собравшихся в мини-гору с проложенным внутри неё туннелем. Я так пронял, что председатель базового комитета решил не портить мне мою автобиографию и свёл всё к тому, что, мол, раз данному работнику нисколько не дороги коммунистические иделы, пусть катится на все четыре стороны, что было, в общем-то, идентично пункту «по согласованию сторон», то есть, по «тридцать второй», или, как у нас тогда говорили, по собственному желанию. Итог: меня могли запросто уволить по «тридцать третьей», но Нептун замолвил за меня словечко и меня уволили по собственному желанию, что меня вполне устраивало. Что сказать… не готов я был уходить с морей, не готов, как бы не храбрился. Больше скажу, три года между Тралфлотом и АМНГР, это будет попа, мягко говоря. Снова устроился водителем на этот раз в Горздравотдел, на УАЗ-469. Описывать работу там не берусь, поскольку это была рутина и ещё раз рутина. Как и в своё время в автоколонне 1505, там тоже на пять приличных машин, отданных едва ли не в частное владение «своим блатным», остальные были полуубитые «гробы», которые не завести на морозе было нельзя, либо тебе вы диспетчерской давали такую тачку, что проехав несколько километров, у тебя заклинивал движок и ты был вынужден ждать техничку для эвакуации с маршрута. Но более всего мне досаждало там крысятничесво с воровством бензина из бака. Ты «уазик» вчера, к примеру, с остатком в восемь литров оставил, а приходит тебе пора ехать, там ноль почему-то. Поймал бы кого, убил. Ушлые водилы ставили себе в горловину металлическую перегородку в виде сетки, чтобы шланг нельзя было просунуть внутрь, но когда ты постоянно на подменах да на подхвате, то тут не до сеток, как говорится, бери что есть, и шагом марш на маршрут. С завистью смотрел на тех водителей, кто отправлялся забирать по разнарядке новые автомобили, понял, что чтобы получить свою, нужно отстоять в неформальной очереди лет десять и то не факт, советский блат был страшной вещью, там если что и концов можно было не найти. Понял абсолютную бесперспективность своего нахождения там, ушёл. Но, честно говоря, причина была иной, море вывернуло мои мозги наизнанку. Я всегда рвал по живому, мне это нравилось. Допускаю, что был не прав, что нужно было поступать более рационально, взвешенно, не импульсивно. Ага. Это вы мне тому, молодому, скажите!
Зелёный, красный, золотой - 2
© Copyright: Андрей Аносов 2, 2026
Свидетельство о публикации №226012801348
Свидетельство о публикации №226012801348
Рецензии