Nothing else matters

              Часто девушки приглашали Екатерину в свои комнаты и просили ее принести меня с собой ради удовольствия посмотреть и потрогать меня. Часто они раздевали меня донага и голого клали себе на грудь, что мне было очень противно, потому что, говоря правду, их кожа издавала весьма неприятный запах. Я упоминаю здесь об этом обстоятельстве вовсе не с намерением опорочить этих прелестных дам, к которым я питаю всяческое почтение; просто мне кажется, что мои чувства, в соответствии с моим маленьким ростом, были более изощренны и нет никаких оснований думать, чтобы эти достопочтенные особы были менее приятны своим поклонникам или друг другу, чем особы того же ранга у нас в Москве. Наконец, я нахожу, что их природный запах гораздо сноснее тех духов, которые они обыкновенно употребляют и от которых мне всегда бывало дурно. Я никогда не забуду, как однажды в жаркую погоду, после того как я долго занимался физической работой, один мой близкий друг лилипут позволил себе пожаловаться на исходящий от меня резкий запах, хотя я так же мало страдаю этим недостатком, как и большинство представителей моего пола, и полагаю, что чувствительность лилипута была столь же тонкой по отношению ко мне, как моя по отношению к этим великанам. Но я не могу при этом не отдать должного моей повелительнице и Екатерине, моей нянюшке, тело которых было так же душисто, как тело самой деликатной  леди.
              Неприятнее всего у этих девушек (когда моя нянюшка приносила меня к ним) было слишком уж бесцеремонное их обращение со мной, словно я был существом, не имеющим никакого значения. Они раздевались донага, меняли сорочки в моем присутствии, когда я находился на туалетном столе перед их обнаженными телами; но я уверяю, что это зрелище совсем не соблазняло меня и не вызывало во мне никаких других чувств, кроме отвращения и гадливости; когда я смотрел с близкого расстояния, кожа их казалась страшно грубой и неровной, разноцветной и покрытой родимыми пятнами величиной с тарелку, а волоски, которыми она была усеяна, имели вид толстых бечевок; обойду молчанием остальные части их тела. Точно так же они нисколько не стеснялись выливать при мне то, что было ими выпито в количестве, по крайней мере, двух бочек, в сосуд, вмещавший не менее трех тонн. Самая красивая из этих девушек, веселая шаловливая девушка восемнадцати лет, иногда сажала меня верхом на один из своих сосков и заставляла совершать по своему телу другие экскурсии, но разрешите мне не входить в дальнейшие подробности. Это до такой степени было неприятно мне, что я попросил Екатерину придумать какое-нибудь извинение, чтобы не видеться больше с этой девицей.
         Она недолго думала и ответила мне:
          - Артем, ты что делаешь, развратник несчастный?! Дети спят, куда ты лезешь! – и с силой ударила в лоб кулаком.
         Артем с трудом разлепил глаза и посмотрел на жену. Жена, мастер спорта по самбо, была дамой весьма сильной физически, но это ее не портило. Артем супругу очень любил и считал ее самой красивой женщиной на свете.
        Самая красивая женщина на свете тем временем одернула пижаму на оголенной попе и погрозила Артему кулаком. Артем сел на кровати, вздохнул, снял майку и вытер холодный пот со лба. И попытался понять, что же это было недавно. Оглянулся на прикроватный столик, хохотнул, увернулся от мощного подзатыльника жены. Закрыл «Приключения Гулливера», положил книгу в ящик. Оглянулся на колонку с «Алисой», в которой голосил Джемс Хэтфилд:
I never opened myself this way
Life is ours, we live it our way
All these words I don't just say
And nothing else matters
         Сказал:
         - Алиса, выключи музыку!
        Пошел на кухню, включил чайник – попить чаю. Сел на табуретку и произнес:
        - Едрить-колотить, приснится же такое!
       Это, конечно же, было риторическое замечание………….