Дедушкина вера

      В детстве, каждое лето, я жила у бабушки с дедушкой в маленькой деревне  на холме.  Дома там были низкие, почерневшие от времени, но с нарядными резными наличниками. Дедушка  красил свои наличники в голубой цвет, он говорил, что это для того, чтобы небо  ближе было. Улицы тонули в зелени, а за околицей шумела речка. Почти каждый вечер,  мы ходили с дедушкой на рыбалку. А ещё, там, у реки стоял огромный, старый, корявый дуб с большим  дуплом,  куда деревенские ребятишки складывали секретики, а иногда  и записки с заветными желаниями. Дедушка говорил, что этот дуб - сторож деревни, и если к нему прислушаться, можно услышать, о чём шепчутся листья.

      В деревне все знали друг друга. Соседка (чьё имя я уже забыла), каждое утро выходила во двор и крестилась на восход,  и  затем первым делом спрашивала у дедушки:
 - Василий, как твоё здоровье?
- Да жив пока, слава Богу – отмахивался дедушка, хотя колени у него ныли так, что по ночам он стискивал зубы.

      А ещё я помню вечно хмурого дядю Мишу, он работал плотником, дедушка говорил, что у него золотые руки. Он как-то смастерил мне деревянную лошадку и раскрасил её суриком, чтобы огнём горела!
- Ты, её береги, - говорил дедушка – в каждой вещи душа есть, даже в деревяшке.

      Кажется, дедушка никогда не отказывал мне во внимании. Я была его хвостиком, куда бы он, не пошёл, я бежала за ним.
      На краю деревни стояла старая, низкая, с покосившейся  крышей  кузница.  Там я увидела, как раскалённый металл опускают в воду – он шипел, дымился, но становился крепче.
- Видишь, внученька,- говорил дедушка,- железо закаляется в огне, а потом в холодной воде, и человек так же - жизнь его греет и обжигает, но если дух крепкий – не сломается.
Я тогда не поняла смысла его слов, но запомнила, как он провёл рукой по остывшей подкове, будто гладит  её, как живую.
      Однажды они с бабушкой, впервые взяли меня в церковь на большой праздник. Всё вокруг сверкало, пело и пахло так необычно, что я замерла, задрав голову к куполу. Мне казалось, я попала внутрь волшебной шкатулки. И от этого чуда у меня в груди стало так тесно, что я потянула дедушку за рукав рубашки и спросила: «Деда, а Бог есть?»  Он не ответил сразу, а его рука шершавая и тёплая, взяла мою ладонь.
      Дома, он достал из печи горячий чугунок с картошкой, разломил её пополам и протянул мне.
- Вот, ешь. Чувствуешь, какая она вкусная?
Я кивнула.
- А почему, она вкусная? Потому что земля её накормила, солнце согрело, дождь напоил.
А кто землю создал? Кто солнце зажёг?
Я промолчала.
- Вот и вера, внученька, так же, - сказал дедушка – её не надо доказывать. Её надо чувствовать.

      Мы все в детстве ждём особенных чудес, а настоящее волшебство часто живёт в тишине. Для меня им стали те вечера, когда мой дедушка, уставший за день, находил силы для маленького милосердия. Он выходил на крыльцо крошить хлеб птицам.
- Зачем ты это делаешь? Они же дикие, всё равно улетят – говорила я.
- А ты попробуй – и, сложив свои ладони в лодочку, высыпал крошки в  мою ладонь.
Я рассыпала горсть крошек и через минуту прилетели воробьи, потом синички, а одна синичка села мне на ладошку – лёгкая как пушинка.
- Видишь, - улыбался дед – доброта всегда возвращается. Может не сразу, может, не от тех, от кого ты ждал, но она обязательно к тебе вернётся.

      Как-то раз, я случайно задела дедушкину любимую, глиняную чашку, с синими цветами. Она упала со стола и разбилась. Я замерла и с ужасом ждала, что сейчас меня будут ругать, ведь дедушка очень её любил. Но он только вздохнул, поднял осколки и сказал:
- Ничего, склеим.
- Но она же уже не будет как новая.
- Зато будет наша,- ответил он.- Видишь, тут трещина? Это как шрам-память. Чашка теперь ещё дороже станет, потому что мы её вместе спасём.
Дедушка научил меня замешивать смолу из сосновой живицы, и мы склеили чашку. Конечно, она протекала, но дед всё равно пил из неё чай – аккуратно, бережно.

      У нас с дедушкой была своя крепость на сеновале. Туда мы забирались по скрипучей лестнице, пробирались сквозь сухое, колючее сено и сползали в мягкую яму, которую сами же и натоптали. А над нами была дыра. Просто старая дыра в крыше, через которую мы, лёжа  на спине,  смотрели вверх на звёзды.
- Вот видишь ту, яркую? – дед тыкал пальцем в небо – это Вега. А вот Денеб. Они всегда вместе, как родные.
- А та, что мерцает?
- Это не звезда, внученька, эта планета. Она не горит, а отражает свет. Вот и люди бывают такие: сами не светятся, но чужим светом живут. Ты не будь такой.
И теперь глядя на ночное небо, всегда ищу Вегу и Денеб.

      Не забыть тот дождливый, летний день. Дедушка вернулся с огорода промокший, и бабушка тогда его отругала, что не бережётся. Он отшутился как всегда. А ночью меня разбудил испуганный голос бабушки:
- Сходи за врачом, с дедом что-то не то.
      Когда я вбежала в его комнату, он лежал бледный и тяжело дышал. Слабо улыбнувшись мне, попросил:
- Внученька, подай молитвослов.
Я подала ему, потрёпанную книжку и он, дрожащими руками перелистывая страницы, шептал молитвы.
- Деда, тебе же больно, - говорила я, - может не надо?
Он  посмотрел на меня, а в его глазах, помутневших от возраста, вдруг вспыхнул тот самый свет – тёплый, нерушимый.
- Боль временно, внученька, а вера навсегда.

      Во время болезни дедушка отдал мне свой перочинный нож, старый, с костяной ручкой.
- Держи, внученька, и помни, нож не для разрухи. Им можно кору очищать, чтобы дерево не болело, или палку выстругать, чтобы в дороге опереться. Всё в твоих руках.
      Теперь этот нож для меня не инструмент. Это память о его руках, о его силе, о его тихой любви. Иногда просто достаю, сжимаю в ладонях и мне кажется, будто дедушка где-то рядом, и говорит: « Я с тобой. И ты справишься».

      Перед самой смертью он позвал меня, сжал мою руку и сказал:
- Внученька, не ищи Бога в чудесах, ищи его здесь -  он тронул мою грудь и здесь – потом положил ладонь мне на голову – когда будет тяжело, вспомни, ты не одна.
      На следующий день его не стало.

      На девятый день, после его смерти, мы пошли на кладбище. Бабушка положила на могилку блины и заплакала:
- Царство небесное тебе, Василий.
А я стояла и смотрела на крест, на котором ветер шевелил ленточку – такую же голубую, как дедушкины наличники. И вдруг я поняла - его вера не умерла. Она осталась в дубе у реки, в скрипе половиц, в запахе печеной картошки.
      
      И теперь, когда мне бывает трудно, я закрываю глаза и слышу его голос:
- Иди, внученька. Даже если не видишь дороги.
      И я иду.