3. 1. 2

Иллюстрация взята из Интернета


Они летели, рассекая влажный ночной воздух, витающий на грани реальностей. Лес внизу был не просто темным массивом. Он дышал. Из-под старых елей и сосен струился фосфоресцирующий туман, а в просветах между стволами мелькали, словно отблески далёких костров, таинственные огоньки.
Эмма несла подругу без усилия, ее крылья не издавали ни звука. Зинаида перестала бояться. Она смотрела вниз, и ее ученый ум, отчаянно цеплявшийся за логику, начал регистрировать аномалии: трава светилась бледно-голубым там, где оставался след их полёта; деревья, мимо которых они проносились, на мгновение проявляли в своих очертаниях лица, тут же рассыпавшиеся в иголки; законы физики будто чуть сдвинулись, позволяя им парить с невозможной плавностью.
— Правда не существует сама по себе, — вдруг сказала Эмма, и ее голос прозвучал не в ушах, а прямо в сознании Зинаиды, мягко, как мысль. — Она в слоях. Как эти старые деревья. Кора — одна правда, древесина под ней — другая, а сердцевина — третья. И все они — сосны и ели.
— Мы летим к сердцевине? — мысленно спросила Зинаида, удивляясь собственной спокойной интонации.
— Мы летим к месту, где слои истончаются. Где можно увидеть их все сразу. Три случая за неделю — это не сбои, Зинна. Это твоё зрение прочищается. Ритуал был не причиной. Он был ключом, который ты, сама того не зная, повернула в замке. А я пришла, потому что дверь наконец-то приоткрылась.
Они приземлились на поляну, но это была не обычная лесная прогалина. Воздух здесь дрожал, как марево над раскалённым асфальтом. В центре, на замшелом пне, рос огромный гриб — точнее, это была скульптура из грибов, образующих нечто вроде чаши или трона. Его верх излучал тёплый, медовый свет. Вокруг, в воздухе, висели капли росы, застывшие и сверкавшие, как хрустальные шары, а в каждой отражался иной пейзаж: то пустыня под багровыми лунами, то город из стеклянных шпилей, то знакомый уютный кабинет Зинаиды в университете.
Эмма опустила ее на мягкий мох рядом с большим валуном и сложила за спиной крылья. Они растворились в складках ее плаща, как будто их и не было.
— Это место Силы? — прошептала Зинаида, ошеломлённая.
— Это место Восприятия, — поправила ведьма. — И здесь твое «сейчас» особенно сильно. Посмотри.
Эмма провела рукой перед лицом Зинаиды, и мир раздвоился. Нет, скорее, растроился. Зинаида видела поляну, гриб, Эмму. Но одновременно она видела эту же поляну сто лет назад, пустую и дикую, и сто лет вперёд — заросшую странными синими цветами. Она видела саму себя вчера, сидящую за ворохом книг и чувствующую лишь тоску, и себя — возможную, будущую — стоящую здесь же, но с глазами, полными того же таинственного света, что и у Эммы. А еще — тонкие, как паутина, нити, связывающие ее с Эммой, с этим местом, с далёкими звездами над головой, которые сейчас выглядели как гигантские символы на тёмном небе.
— О Боже… — выдохнула она. — Это… это слишком.
— Это жизнь, — просто сказала Эмма. — Целая. Не фрагмент, который ты привыкла видеть, огранённый страхом и неведением. Вечность не вокруг, Зинна. Она внутри. В каждом «сейчас», которое ты проживаешь полностью. Даже ведьма, связанная с десятком миров, может быть несчастной, если живёт в прошлом или будущем. И самый обычный человек, чувствующий вкус утреннего кофе и шум дождя по крыше, — может быть богом в своем «сейчас».
Зинаида почувствовала, как смех, тот самый, безумный и освобождающий, снова подкатывает к горлу. Но теперь в нем не было истерики. Была радость. Ошеломляющая, вселенская ясность.
— И что теперь? — спросила она, поворачиваясь к Эмме. — Я вернусь и буду просто… знать это?
— Ты вернешься и будешь этим, — поправила ее ведьма. — Знание уйдёт на глубину, в сердцевину. На поверхности останется твоя жизнь. Но она изменится. Ты будешь видеть слои в людях, в событиях. Иногда это будет больно. Иногда — невыразимо прекрасно. А иногда, — глаза Эммы лукаво блеснули, — ты сможешь вот так.
Она взмахнула рукой, и из складок ее плаща сорвалась и взмыла вверх маленькая искорка. Она покружилась над чашей светящегося гриба и превратилась в колибри из чистейшего света, которая, попив нектара из сияющей шляпки, растворилась в воздухе.
Зинаида засмеялась. И этот смех теперь был частью ночи, частью вибрации мироздания. Она подняла руку и посмотрела на свои пальцы. На мгновение ей показалось, что сквозь кожу просвечивает тот же медовый свет, что шёл от гриба. Не физический, а свет значения. Свет ее собственного существования здесь и сейчас.
— Куда мы полетим дальше? — спросила она уже не с вызовом, а с тихим, уверенным любопытством.
Эмма протянула к ней руку.
— Пока — домой. Чтобы прожить это «сейчас» до конца. А дальше… дальше увидим. Возможно, найдем друидов. Миры никуда не денутся. Они всегда здесь.
Она снова обняла Зинаиду, но на этот раз та сама, инстинктивно, оттолкнулась ногами от земли, когда ведьма пошла на взлёт. Они поднялись над поляной, оставляя ниже место, где стирались границы, и взяли курс назад, к городским огням, которые теперь казались Зинаиде не плоскими точками, а такими же глубокими, многослойными и полными тайны, как светящийся лес. Она летела, и ветер в лицо был самым настоящим, самым восхитительным ветром из всех, что она чувствовала в жизни. Потому что это было ее «сейчас». И в нем было всё.

***
Тимофей Тимофеев ворвался в кабинет профессора Фрайдис, как порыв ветра, полного самомнения и концептуального задора. Он был весь в чёрном, с небрежной трёхдневной щетиной, а его глаза горели огнём человека, готового потрясти основы. В руках он сжимал папку с глянцевыми фотографиями своих предыдущих акций и перформансов.
— Зинаида Юнговна! — возгласил он, не дожидаясь приглашения сесть. — Вы же тот самый проводник, тот самый медиатор между спящим разумом толпы и квинтэссенцией экзистенциального прорыва! Я прочёл вашу раннюю работу о коллективных архетипах в городском фольклоре. Это гениально! И мой новый перформанс — это живое продолжение ваших идей!
Зинаида, оторвав глаза от конспекта лекции, в котором между строчками светились едва заметные ей одной золотые блики, смотрела на него не секунду, а три. Она видела не только взволнованного молодого человека. Она видела тонкий, нервный слой его настоящего энтузиазма, чуть глубже — плотный пласт жажды признания и наживы, а в самой сердцевине — пустоту, прикрытую громкими словами. Это ее новое, многослойное зрение, обострившееся после леса, было одновременно даром и бременем.
— Садитесь, молодой человек, — спокойно сказала она. — И расскажите, в чем заключается ваша идея.
— Это будет «Крик немоты»! — загорелся художник. — Мы с вами в белых балахонах из переработанной целлюлозы, будем медленно двигаться навстречу друг другу по главной лестнице университета. В руках у нас будут мегафоны, но вместо криков — мы будем выдувать через них мыльные пузыри, наполненные графитовой пылью! Пузыри будут лопаться о ступени, оставляя чёрные, немые следы! Это — о невозможности коммуникации, о скверне невысказанного, о…
— О пятнах, которые потом будет оттирать уборщица Галина Петровна, — мягко завершила фразу Зинаида. Ее голос был не осуждающим, а констатирующим, будто она читала вслух скучную инструкцию.
Тимофей замер на полуслове.
— Что? Нет, вы не поняли! Это метафора! Важная социальная мета…
— Я поняла, — перебила она, и в ее глазах промелькнуло то, отчего Тимофей невольно откинулся на стуле. Это был взгляд не профессора психологии, а кого-то, кто видел, как рождаются и гаснут миры в капле росы. — Вы хотите использовать мою академическую репутацию как усилитель для вашего жеста. Чтобы критики написали: «Профессор Фрайдис, известный специалист, поддержала радикальный проект». Это один слой. Второй — вам искренне кажется, что вы делаете что-то новое и важное. А третий…
Фрайдис замолчала, и ее взгляд будто ушел внутрь, в те самые «слои», о которых она говорила.
— Третий? — со смесью надежды и раздражения спросил Тимофей.
— Третий — пустота. Ваш «крик» — это форма без содержания. Это жест ради жеста. Вы не немы. Вы просто не слышите тишины, из которой рождается настоящий звук. И не видите свет, который есть в каждой вещи, даже в вашей… графитовой пыли.
Она взяла со стола простую канцелярскую скрепку, покрутила её в пальцах. При свете окна стальная проволока вдруг дала крошечный солнечный зайчик, который на секунду заплясал на лбу ошеломлённого художника.
— Видите? — почти шепотом сказала Зинаида. — Вот он — перформанс. Миллиарды лет вселенной, чтобы атомы сложились в сталь, человеческий гений, чтобы придумать проволоку, труд рабочих на заводе, логистика, чтобы она попала в этот кабинет… и вот этот миг, этот луч, который существует только сейчас, между нами. Это и есть настоящее. А ваши мыльные пузыри с сажей — это просто шум. Красивый, может быть. Не буду утверждать. Но шум.
В кабинете повисла тишина. Не неловкая, а густая, звучная. Тимофей чувствовал, как его грандиозная концепция, этот воздушный замок из метафор, рассыпается не под грубым ударом критики, а под простым, невыносимо ясным взглядом этой женщины. Она не отвергла его идею. Она её… увидела. И поняла. И, поняв, обнажила ту самую сердцевину, которая, как он с ужасом теперь осознал, и правда была пустой.
Он молча собрал свои фотографии. Его поза «пророка современного искусства» куда-то испарилась, остался просто смущённый молодой человек.
— Вы еще измените свое мнение, но я… я, пожалуй, пойду, — пробормотал он.
— Подождите, — остановила его Зинаида. Голос ее снова стал обычным, профессорским, только с легкой, едва уловимой теплотой. — Если вам интересно настоящее исследование границ восприятия — приходите на мой спецкурс в следующем семестре. Мы будем читать не только Юнга. Там будут кое-какие… практики наблюдения.
Художник кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и вышел, прикрыв дверь без привычного громкого щелчка.
Зинаида вздохнула и снова посмотрела на скрепку. Солнечный зайчик пропал. Но ощущение чуда — этого конкретного, немого диалога со светом и сталью — осталось. Улыбка тронула ее губы.


(продолжение следует)