Рецепт Насти. Первая и вторая части

Часть 1. Сложности приготовления

Я всегда нюхаю людей. Не специально, это получается само. Запах для повара — его визитная карточка, честнее любой трудовой. Вот Машка, завпроизводством, от неё всегда несёт тмином и усталостью. Гена, шашлычник, кроме собственно шашлыков, пахнет бульоном и сигаретами. А Настя... Настя пахнет корицей, дешёвым дезодорантом и сдерживаемой яростью.

Мы работаем вместе уже три месяца, и за эти три месяца я узнала о ней всё, чему не учат в резюме. Узнала, что её лицо и шея изуродованы шрамами — она упала с мотоцикла в шестнадцать, пьяная, с парнем, которого больше не видела. Узнала, что у неё псориаз, и она яростно, до крови, расчёсывает голову под поварским колпаком, когда думает, что никто не видит. Узнала её мелкие, кукольные черты лица — ротик бантиком, вздёрнутый нос, — которые делают её шрамы ещё нелепее и страшнее. Узнала её голос — низковатый, с хрипотцой, неприятный, когда она орёт на посудомойку или матерится, роняя нож.

Она нервозная. Угловатая. Агрессивная. Руки у неё дрожат с утра, пока не выпьет крепчайшего кофе, а вечером, после смены, она «непрочь опрокинуть стопку», как сама говорит, грубо и вызывающе. Она рассказывала как-то, раздавливая сигарету о плитку во дворе, что раньше часто меняла партнёров. «Дура была, — сипела она, не глядя на меня. — Искала, блин, не знаю чего». А теперь, в двадцать два, у неё есть «постоянный». И она всё время зовёт его по фамилии. Петров. «Петров задерживается». «Петров сказал». Когда женщина говорит о мужчине так — безлико, по-канцелярски, — значит, не всё там безоблачно. Мне кажется, что имя его она употребляет как-то грустно и редко. А может, мне просто кажется, потому что я хочу, чтобы ей было плохо с ним. Чтобы было где-то место для меня.

С ней неуютно. Она грубая, вспыльчивая, может хлопнуть дверью холодильника так, что все вздрогнут. Но всё равно хочется её. Безумно. У неё потрясающая фигура — высокая, длинноногая, с узкой талией и крутыми бёдрами, которые её мешковатая поварская форма не может скрыть. И эти её дефекты... они не отталкивают. Они делают её реальной. Живой, которую потрогали, помяли, но не сломали. В ней есть дикая, неотёсанная сила. И я вижу сквозь всю эту грубость и агрессивность — просто испуганную девочку, которая пытается выгородить себя колючей проволокой от всего мирa. Такую хочется приласкать. Успокоить. Оттаять эту снегурочку с обожжённым лицом.

Мне кажется, что если ей дать то самое заветное — безопасность, принятие, нежность, — она расцветёт. И полюбит беззаветно, потому что будет благодарна. Гадкий утёнок превратится в преданного котёнка, но только для меня, единственной. Исчезнет эта дурацкая черствость, падут внешние покровы. Она разрешит мне делать всё... Всё, что я придумаю.

Типичный случай фригидной и неуверенной, закомплексованной девицы, которую хочется лечить. В буквальном смысле. Я пробовала. Как-то, после тяжёлой смены, у неё болела спина. Я предложила массаж. В крохотной комнатке для персонала, пахнущей старым маслом и хлоркой. Её тело под моими пальцами было напряжённым, как трос. Отзывалось слабо, судорожно. Она закусила губу, когда я надавила на узлы у лопаток. «Расслабься, — шептала я. — Я же не укушу». Она фыркнула, но позволила. Позволила недолго. Потом резко встала, отряхнулась, словно от прикосновения грязи. «Хватит. Не надо меня тут».

Нужна более тщательная стратегия. Долгая осада. Иногда мне кажется, что проще было бы просто... ну, иметь её. Пьяную, беззащитную, безо всяких там изысков. Увести после корпоратива, напоить ещё, положить на свою постель и просто взять то, что так безумно хочется. Опять жалею, что я не мужик — она для меня слишком сильная физически, запросто вырвется из моих объятий. Деревенская, крепкая. Ещё и леща норовито добавить за вольности, я видела, как она уверенно отмахнулась от Гены-шашлычника, когда тот попытался потрепать её по плечу и приобнять. Он пытался отшутиться, но видно было, что обескуражен её резким отпором.

Но нет. Это не выход. На будущее — нужна долгая осада. Это как терпеливо искать её эрогенные зоны, которые наверняка спрятаны где-то глубоко под броней. Представляю, как обниму её со спины, прижму к стене, пригвожу своим телом... Питон. Лучшее лекарство от фригидности — всё её тело в одном, непрерывном, удушающем объятии. Чтобы она не могла вырваться. Чтобы почувствовала себя в безопасности именно оттого, что выбора нет.

Я уже пробовала предложить. По пьяни, конечно, иносказательно. «Слушай, а вот если бы я... ну, полизала тебе... — я сделала многозначительный жест. — Тебе бы понравилось?»

Она скривила свои губки-бантики в усмешку. «Мне это не особо вставляет. Вообще. Пробовала. Хотя, может быть, и не с теми». И добавила, глядя куда-то мимо: «И с девушкой пробовала. Не в парнях дело». Но уломать её, уговорить на эксперимент со мной — не удалось. Пока не удалось.

Наши рабочие будни — это поле для мелких, острых стычек. Как сегодня. Наська полезла в стол искать штамп для накладной шофёру, который привёз муку. Я в это время что-то писала. Машка, наша завпроизводством, в очередной раз не вышла в понедельник, и я по дружбе прикрывала её жопу, делая её отчёт.

И вот, будто между делом, я подошла к Насте, спиной ко мне, и оттянула ей сверху резинку рабочих штанов. Не сильно. Игриво.
— Настенька, а можно татуировку посмотреть? Я слышала, у тебя там...
Она взвилась, как ужаленная. Резко обернулась, и её испорченное лицо исказила гримаса настоящей злобы.
— Ну не офигела ли ты?!

Подобная реакция была ожидаема. Грубая деревенская девка, крикливая и любительница бухнуть, что с неё взять.
— А мне вот нравятся попы, — продолжила я, как ни в чём не бывало. — И анальный секс нравится.
— Ну так че, трахайся с мужиками в жопу, че ко мне-то пристала? — выпалила она, и её низкий голос прозвучал особенно густо.
— Фу, — скривилась я с искренним отвращением. — С мужиками. Какая пошлость и скука. Ну, разве что с переодетыми... Такие милашки в сети попадаются...
Она смотрела на меня, будто я с луны свалилась.
— Ты что, серьёзно? Кошмар!
— Не, гоню, — махнула я рукой. — Была бы мужиком — тебя бы оттрахал в попку. Первым делом.
— А почему именно в попку? — спросила она уже с тупым, неподдельным любопытством.
— А попка честнее письки. Ты вот владеешь вагинальной мускулатурой?
Она моргнула.
— Че это за хрень такая?
— Вот видишь, даже не знаешь. И почти никто не владеет. А в Москве, я слышала, учат. За пятьсот долларов. Как член сжимать, чтоб парню было приятно.
Её лицо озарила какая-то дикая, деревенская надежда.
— Ну вот, поеду я в Москву! Аж на крыльях полечу! «Научите меня дыркой член трахать!» — передразнила она себя саму, и в её сиплом смехе было что-то горькое. — Поэтому через жопу всё?
— Поэтому через жопу всё, — кивнула я с важным видом. — И сосать никто не умеет. Говорят, лишь мужик знает, как хорошенько отсосать.
— В жопу это некрасиво, — сказала она вдруг тихо, почти задумчиво. — И больно.
— А я тебя красиво и не больно бы трахнула, — прошептала я, сделав шаг ближе. Запах корицы и гнева ударил в нос. — Главное — терпенье. И смазка. А ещё есть страпоны. Да, те самые, которые бабы вместо члена надевают.
Она замерла на секунду, а потом её лицо снова стало каменным.
— А пошла ты в жопу, извращенка! — бросила она и резко пошла прочь, к своим конфоркам.
Я не удержалась, крикнула ей вдогонку:
— Только если в твою, дорогая Настенька, моя лапочка!
— Дура ты, Алиска, и не лечишься! — донёсся ответ.

Она завела мотор вытяжки, заглушая всё. Я смотрела на её спину, на то, как напряжённо работают её плечи под белой тканью. Вот такие у нас разговоры. Я всё время пытаюсь незаметно зажать её в углу у холодильника, ухватить за грудь или за зад, а она отбивается — словом и движением. Я продолжаю подначивать. Это наш ритуал. Наша странная, извращённая форма общения.

Как-то раз, после особенно жёсткой перепалки, я шлёпнула её по попке, когда она наклонялась за противнем. Она выпрямилась медленно, очень медленно. Повернулась. В её кукольных глазах не было ни злобы, ни страха. Была усталость. Бесконечная, вселенская усталость.
— Дура, — повторила она беззвучно, одними губами. И добавила уже вслух: — Совсем извращенка ты, Алиса... Больная. А не лечишься.

Я не стала ей отвечать. Я просто смотрела, как она возвращается к своей плите, к своим котлетам, к своему миру, где есть только работа, боль, Петров и дешёвая водка по выходным.

И я знала, что не отступлю. Потому что под этой коркой грязи, грубости и шрамов скрывается то, что я хочу найти. Хочу быть той, кто найдёт. Распакует. Отмоет. И заставит расцвести — только для себя. Это мой самый сложный, самый желанный рецепт. И я доведу его до конца.

---

Часть 2. Диета при псориазе

Я перестала пытаться ухватить её за зад. Говоря образно — я сменила тактику.

Это было самое трудное. Инстинкт требовал действия, наскока, острого словца, которое заставит её покраснеть или огрызнуться. Но я сдерживалась, как сдерживаешь руку, тянущуюся к недожаренному стейку. Нетерпение портит продукт.

Всё началось с очередного понедельника. Машка снова не вышла, гора отчётов лежала на столе, а Настя пялилась в экран компьютера с таким видом, будто это инструкция по обезвреживанию бомбы. Она ненавидела бумажную работу. Ненавидела свою неспособность в ней разобраться.

Раньше я бы подошла, обняла сзади за плечи, дыша ей в шею, и сказала бы что-нибудь двусмысленное про то, как люблю помогать растерянным девушкам. Сейчас я просто подкатила свой стул, села рядом, не касаясь её, и спокойно сказала:
— Давай разделим. Ты вноси цифры из этих накладных, я заполню табели. Идиотская система, в ней все путаются.

Она взглянула на меня с подозрением, ожидая подвоха. Его не было. Мы молча работали час. Её пальцы, обычно ловкие с ножом, неуклюже стучали по клавишам. Я видела, как краснеют шелушащиеся бляшки у неё на висках от напряжения.
— Чёрт! — вырвалось у неё, когда файл снова не сохранился.
— Дай-ка, — я мягко отстранила её руку от мыши, нашла скрытую вкладку, щёлкнула. — Вот. Сохранено. Здесь глюк постоянный.
Я почувствовала, как от неё исходит волна тепла и запах — не только корицы, а ещё чего-то кислого, потного от стресса. Она не отдернулась.
— Спасибо, — пробормотала она так тихо, что я почти не расслышала.

На следующий день я принесла из дома маленькую баночку с густой белой мазью.
— Держи. Цинково-салициловая. Мне друг-дерматолог лучшую в городе посоветовал. От псориаза на голове, чтобы не так зудело.
Она взяла банку, вертя в руках, как гранату.
— Чего надо-то? — её низкий голос был настороженным.
— Чтобы ты не чесалась, как блохастая, когда репчатый лук режешь, — парировала я без улыбки. — Гигиена производства. Не более того.
Я сказала «гигиена производства». Сама чуть не рассмеялась. Какая уж тут гигиена, когда я продаю ей заботу, как наркотик, по капле, и сама же подсаживаюсь на её редкие, невольные взгляды.

Она хмыкнула, но банку не выбросила. Через неделю я заметила, что кожа на её висках стала чуть спокойнее, меньше воспалённой.

Я стала её тихим, ненавязчивым щитом. Когда шеф-повар начинал орать из-за пережаренного стейка (который, по слухам, взял его племянник), я вставляла нейтральную фразу: «Газ сегодня скачет, у всех на второй линии пригорело». Когда экспедиторы и грузчики отпускали сомнительные шуточки в сторону Насти, я просто вставала между ней и ними, холодно глядя, пока они не отворачивались. Я ничего не говорила ей об этом. Просто делала.

И я начала её кормить. По-настоящему. Не пирожные из общего холодильника. Я приходила раньше и готовила завтрак для нас двоих. Простой, сытный, тёплый. Творожную запеканку с ванилью. Омлет со шпинатом. Гречневую кашу с луком и грибами. Ставила на стол в углу кухни, где мы хранили специи, и говорила: «На, ешь правильную еду, я знаю диету при псориазе». Сначала она отказывалась, бурчала. Потом стала молча съедать, быстро, жадно, как будто боялась, что отниму. Готовила я то, что, как знала, не требовало изысков, но давало силы. Пища как акт милосердия, а не соблазна.

Мы почти не разговаривали. Но тишина между нами менялась. Из напряжённой она стала просто молчаливой, иногда даже почти комфортной. Я узнала её ритмы: как она морщит лоб, концентрируясь на нарезке; как потирает левое плечо, где, видимо, была старая травма от того падения; как её взгляд туманится, когда в тишине доносится рёв мотоцикла с улицы.

Однажды вечером мы последними уходили с кухни. Шёл ледяной дождь. Она, стоя у раковины, вдруг сказала, глядя в тёмное окно:
— Петров сегодня опять на «встречу с партнёрами». Говорит, ночевать не придёт.
В её голосе не было ни злости, ни печали. Была пустота. Констатация факта. «Петров». Всегда «Петров».
— У меня дома осталось хорошее красное, — сказала я, не оборачиваясь, вытирая стол. — И собака, которая любит мокрых и несчастных. Поедешь? Без подвохов. Честное пионерское.

Она долго молчала. Слышно было, как стучит дождь по вытяжке.
— А собака не кусается?
— Только от избытка чувств.
— Ладно, — выдохнула она. — Только из-за собаки.
И впервые за три месяца я увидела, как уголки её губ дрогнули не в усмешке, а в чём-то, отдалённо напоминающем намёк на доверие. Или, может быть, просто на усталость от вечной обороны. От неё теперь пахло не только корицей и яростью, а ещё мокрым дождём и чем-то неуловимо новым — растерянностью, что ли.

(Продолжение следует...)