Море берёт своё

Часть 1. Два измерения

ПРОЛОГ

Иногда кажется, что преступление — это точка. Резкий, оглушительный хлопок во тьме, после которого наступает тишина. Но это ложь.

Преступление — это линия. Длинная, извилистая и бесконечная, как береговая черта во время прилива. Она начинается не в момент удара, толчка, выстрела. Она начинается раньше. В неловкой паузе, в отведённом взгляде, в слове, которое не было сказано. А потом тянется, эта линия, через каждый последующий день, час, секунду. Она прошивает время, как шрам прошивает кожу. И ты обречена идти по ней, как по канату над пропастью, балансируя между тем, кем ты была, и тем, в кого превратилась.

Моя линия началась не тогда, когда мои ладони, плоские и твёрдые, встретились с его грудной клеткой. И даже не в тот миг, когда тёмная вода закрылась над его головой, заглушив не крик, а шумный, пьяный выдох.

Она началась в ту самую секунду, когда я повернулась и увидела на палубе свою сестру. Её лицо, освещённое жёлтым светом судового фонаря, не выражало ни ужаса, ни отвращения. Оно было пустым. Чистым листом. А потом на этом листе проступил текст — холодный, безжалостный и единственно возможный. В её глазах я прочитала не приговор, а инструкцию по выживанию. Цену, которую мы заплатим обе.

И я согласилась. Не кивком. Молчанием. Самым страшным молчанием в моей жизни.

С тех пор я живу в двух измерениях. Внешнем — где я Анна Ковалева, успешный архитектор, наследница верфи «Железный Мыс», женщина с сильным характером и уверенным рукопожатием. Где я подписываю контракты, даю интервью, вкладываю деньги в реновацию родного города. Где меня уважают, побаиваются и, кажется, даже немного любят за то, что я «подняла дело отца».

И внутреннем. Где я — призрак. Где я каждую ночь стою на том самом скользком участке пирса, и подошвы моих туфель не находят сцепления с мокрым бетоном. Где я чувствую под ладонями толстую, потную ткань его куртки. Где я слышу не всплеск, а звук, который страшнее любого звука на свете — звук окончательного, бесповоротного принятия себя как той, которая способна на убийство.

Между этими двумя мирами нет двери. Есть только зеркало. Иногда, ловя своё отражение в тёмном окне офиса или в полированном корпусе новой яхты, я вижу не своё лицо, а её лицо. Екатерину. Мою сестру. Моего свидетеля, судью и тюремщика в одном лице. Она — живой мост между моими двумя мирами. Она — хранительница самой страшной правды и архитектор самой изощрённой лжи.

Она говорит, что мы спасены. Что мы выиграли. Что мы построили неприступную крепость из нашего молчания. Иногда я почти верю ей. Когда вижу, как на стапелях вырастают новые корпуса, как город хорошеет, как люди называют её имя с надеждой, а моё — с уважением. В такие моменты линия подо мной кажется прочной, почти незыблемой. Почти.

Но потом наступает ночь. Или наступает тишина в слишком большом кабинете. Или я случайно натыкаюсь в порту на бродячего кота с глазами, похожими на его глаза — зелёными и слишком умными. И линия снова становится канатом. И ветер с моря дует в спину, пытаясь сбросить меня в чёрную, маслянистую воду, которая уже поглотила одного из нас.

Я думала, что смерть — это конец. Оказалось, смерть — это дверь. И за ней — бесконечный коридор, в котором тебе предстоит встречаться с собой. С разными версиями себя. С той, что могла бы поступить иначе. С той, что оправдывается. С той, что рыдает. И с той, что уже просто устала бояться.

Меня зовут Анна Ковалева. Три месяца назад я убила человека. И худшее во всём этом — не крики совести, не страх разоблачения, не даже ледяной взгляд сестры. Худшее — это тихий, настойчивый голос где-то в глубине, который шепчет:

А что, если это был не конец? Что, если это было только начало? Что, если твоё преступление было не последней главой старой истории, а первым абзацем — новой?

И море, всегда бьющееся о гранитные пирсы Железного Мыса, вторит ему на свой лад:

Что-то пришло. Что-то с глубины. И оно знает твоё имя.

Так что беги, Анна. Или дерись. Или замри в надежде, что тебя не заметят. Но помни: линия уже проведена. И ты обречена идти по ней. До самого конца. Каким бы он ни был.

ГЛАВА 1: «ТОЧКА ОТСЧЁТА — ТИШИНА»

Тишина после взрыва бывает разной. Бывает оглушительная, рвущая барабанные перепонки белым шумом пустоты. Бывает звенящая, пронзительная, наполненная отзвуками только что отгремевшей катастрофы. А бывает тишина, похожая на ту, что сейчас окружала Анну. Плотная, вязкая, как густой мазут. Тишина, в которой тонут крики, всплески и последний, захлёбывающийся вздох. Тишина длиною в девяносто два дня.

Ровно девяносто два дня назад она убила человека.

Анна Ковалева стояла у панорамного окна своего кабинета на втором этаже административного корпуса верфи «Железный Мыс» и смотрела, как первые предрассветные громадины кранов и остовы судов проявляются из осеннего тумана. В ушах, несмотря на тишину, звучал самый страшный звук — глухой, мягкий всплеск. Не крик, не вопль, а именно всплеск. Как будто бросили в воду тяжёлый мешок с мусором. Так тонет ненужный хлам. Так утонул Кирилл.

Она сомкнула веки, прижалась лбом к прохладному стеклу. Девяносто два дня. Каждый из них был отмерян, как тюремная марка на стене. Каждый начинался и заканчивался одним и тем же ритуалом выживания.

7:00. Будильник. Не звонок, а вибрация, чтобы не разбудить соседей — их не было, она жила одна в трёхкомнатной квартире в новом элитном доме, купленном на первые дивиденды от верфи, но привычка осталась. Подъём. Холодный душ, почти ледяной, чтобы смыть с себя остатки кошмаров. Они приходили каждую ночь. Вариации на тему: Кирилл вылезает из воды, обвивая её ноги скользкими водорослями; Екатерина стоит на палубе и безостановочно, как заевшая пластинка, повторяет свою диктовку в диктофон; она сама, Анна, бежит по бесконечному пирсу, а сзади настигает тот самый, предательски скользкий под ногами, участок.

7:30. Завтрак. Чёрный кофе, тост. Есть не хотелось, но надо было поддерживать силы. Силы для чего? Для того, чтобы прожить ещё один день в этом великолепном, отполированном до блеска аду.

8:00. Выход из дома. Путь до верфи на служебном внедорожнике — тёмно-синий «Volvo», солидный, надёжный, выбранный Екатериной. «Тебе нужен статусный, но не вычурный автомобиль, Аня. Мы не должны кичиться, но обязаны демонстрировать стабильность». В машине — тишина. Радио не включала, не могла слышать чужих голосов.

8:15. Проход через КПП. Кивок охраннику Владимиру, бывшему морпеху с лицом, вырубленным топором. Его уважительное: «Доброе утро, Анна Игоревна». Раньше она просила называть себя просто Анной. Теперь махнула рукой. Пусть будет как все хотят. Пропускная система фиксировала её приход с точностью до секунды. Данные, как она знала, стекались не только в отдел безопасности верфи.

8:20. Лифт на второй этаж. Длинный, выложенный светлым камнем коридор. Её кабинет — угловой, с видом на главный стапель и акваторию. Когда-то здесь сидел её отец, Игорь Ковалев. Потом, недолго, Максим. Теперь — она. На двери — новая табличка: «Ковалева А. И. Генеральный директор». Директор-распорядитель, если точно. Формальным владельцем контрольного пакета акций оставался трастовый фонд, управляемый Екатериной. Но это — детали. Для всех она была хозяйкой верфи.

Она повернулась от окна, её взгляд скользнул по просторному помещению. Дизайн она делала сама, ещё до… всего. Минимализм, светлое дерево, сталь, стекло. Ничего лишнего. Большой рабочий стол из морёного дуба, за которым она чувствовала себя карликом. Стеллажи с моделями кораблей — историческая коллекция отца. Диванная группа для переговоров у стены. И тишина. Глухая, давящая тишина, которую нарушал лишь отдалённый гул работы верфи, проникавший сквозь тройные стеклопакеты.

Её день был расписан в электронном календаре с точностью до пяти минут. В 8:30 — ежедневное оперативное совещание с начальниками цехов. В 9:15 — встреча с главным инженером по поводу срыва сроков по корпусу нового сейнера. В 10:00 — звонок из мэрии по поводу участия в тендере на реконструкцию городского причала. В 11:00 — визит представителей классификационного общества. И так далее, до самого вечера. Каждая встреча, каждый разговор протоколировались, фиксировались, отправлялись на согласование и отчёт.

Главный отчёт ждал её каждый день в 20:00. Звонок. Частный номер, известный только двум людям. Голос с той стороны всегда был ровным, деловым, безэмоциональным.

«Анна, это Екатерина. Докладывай».

И она докладывала. Подробно, чётко, опуская лишь одно — постоянную дрожь в коленях, холодный пот на спине и образ всплывающих из темноты пузырей воздуха.

Она подошла к столу, включила мощный компьютер. На экране загорелся логотип верфи — стилизованная морская звезда, обвитая якорной цепью. Пароль: Zvezda_1984. Год её рождения. Ирония, от которой сводило скулы.

Прежде чем погрузиться в документы, она сделала то, что делала каждое утро последние три месяца. Открыла нижний правый ящик стола, выдвинула его до упора, нащупала пальцем едва заметную неровность на внутренней боковой стенке. Лёгкий щелчок — и из тонкой щели выдвинулась маленькая, плоская металлическая коробочка, замаскированная под конструкцию ящика. В ней лежал старый, потёртый блокнот в тёмно-синей коже. Дневник. Точнее, хроника её личной войны.

Она открыла его на чистой странице, вынула дорогую перьевую ручку — подарок отца на защиту диплома. Чернила — чёрные, несмываемые.

День 92, — вывела она твёрдым, почти каллиграфическим почерком, который так контрастировал с хаосом внутри. Сон: снова пирс. Но на этот раз я стою по другую сторону. Толкает меня Екатерина. Проснулась в 4:17. Больше не спала. Кофеин сегодня, видимо, будет главным топливом.

Вчерашний отчёт в 20:07. Задержка на семь минут из-за проблем со связью. Вопрос со стороны К.: «Почему не перезвонила с городского?» Объяснила — была в «мёртвой зоне» у судоремонтного дока. Кажется, принято. Но тон был… оценивающий. Будто проверяла.

Заметка: Алексей, начальник плазового цеха, сегодня вёл себя нервно. Избегал взгляда. Или мне кажется? Паранойя — моя новая нормальность.

Она сделала паузу, прислушиваясь к тишине кабинета. Потом добавила:

Чувство, что за мной наблюдают, усиливается. Особенно здесь, в кабинете. Может, жучки? Или это просто сломавшаяся психика генерирует рациональное объяснение иррациональному страху?

Она закрыла блокнот, спрятала его обратно в тайник. Ритуал был завершён. Теперь можно было притворяться человеком.

Оперативка прошла в привычном, отлаженном ритме. Доклады о выполнении плана, проблемы с поставкой качественной стали из-за санкций, больничные из-за сезонного гриппа, необходимость закупить новое сварочное оборудование. Анна кивала, задавала уточняющие вопросы, принимала решения. Она была эффективна. Пугающе эффективна. Как будто её настоящая личность, с её страхами и виной, сидела глубоко внутри, а наружу управлять верфью вышла безупречная кукла-дублёр.

Начальник сборочно-сварочного цеха, коренастый, видавший виды дядя Дима, закончив доклад, задержался.
— Анна Игоревна, насчёт новой линии автоматической сварки… Я смету пересчитал. Можно сэкономить, если взять не немецкое, а корейское оборудование. Качество почти не уступает, а…
— Утверждайте смету с немецким, Дмитрий Иванович, — перебила его Анна, даже не глядя в бумаги.
— Но…
— Утверждайте с немецким, — повторила она, и в её голосе прозвучала та самая сталь, которой так боялись подчинённые. Сталь, доставшаяся ей по наследству. Не от Игоря, а от Екатерины.
Дядя Дима сглотнул, кивнул и вышел.

Она знала, почему настаивала на немецком. Не из-за качества. А потому что неделю назад Екатерина во время вечернего отчёта невзначай заметила: «Немецкое оборудование — это престижно. Это показывает наш уровень. Особенно важно для будущих контрактов с европейцами». Это была не просьба. Это был приказ, замаскированный под совет. И Анна подчинилась. Как подчинялась во всём.

После оперативки был звонок из мэрии. Звонила не Екатерина, а её заместитель по экономике, суетливый и подобострастный Аркадий Львович.
— Анна Игоревна, здравствуйте! По поручению Екатерины Сергеевны касательно проекта реновации набережной… Вам направлено письмо с уточнёнными требованиями к подрядчику. Очень прошу ознакомиться и дать обратную связь до конца дня. Екатерина Сергеевна хочет запустить тендер максимально оперативно.
— Я посмотрю, Аркадий Львович.
— Это очень важно, — повторил он, и в его голосе сквозь слащавость прозвучала та же сталь. Сталь сестры. — Город должен увидеть первые результаты работы новой администрации. И верфь «Железный Мыс», как градообразующее предприятие, просто обязана показать пример социальной ответственности. Екатерина Сергеевна рассчитывает на вас.

Социальная ответственность. Анна чуть не рассмеялась, положив трубку. Екатерина превратила реновацию набережной в свой личный триумф. Проект, который должен был стереть память о старом, обветшалом портовом районе и создать новый, блестящий фасад для города. И для неё самой. Анна знала, что за красивыми фасадами всегда скрываются те же старые трубы, те же гниющие балки. Но это был не её цирк. Её цирк был здесь, на верфи. И её клоунадой было изображать успешного руководителя, пока внутри всё кричало.

Она открыла присланные документы. Объём работ колоссальный: демонтаж старых складов, укрепление береговой линии, строительство променада, велодорожек, освещения, малых архитектурных форм. Бюджет — астрономический. Часть работ, связанная с гидротехническими сооружениями, естественно, предлагалась верфи. Это был лакомый кусок. И своеобразная плата за молчание.

В середине дня она спустилась в цех. Ей нужно было лично оценить ход работ по корпусу нового рыболовного траулера. Запах металла, масла, сварочного дыма, гул машин — обычно это успокаивало, наполняло смыслом. Здесь она была в своей стихии, здесь понимала каждый процесс. Сегодня этот гул казался враждебным. Рабочие, завидев её, замолкали, кивали, но в их взглядах она читала не столько уважение, сколько настороженность. Они знали. Не про Кирилла, конечно. Но они знали, что она — дочь Игоря Ковалева и сестра нового мэра. Они видели, как быстро она взлетела на самый верх после смерти отца и брата. В портовом городке такие вещи не забывают. Здесь шептались. Здесь помнили всё.

Её сопровождал Алексей, главный инженер, мужчина лет пятидесяти с умными, уставшими глазами.
— Швы здесь вызывают вопросы, — сказала Анна, останавливаясь у одного из секций корпуса и проводя рукой в перчатке по едва заметной неровности. — Видите? Возможна внутренняя напряжённость. Нужно проверить ультразвуком.
— Уже отдали распоряжение, Анна Игоревна, — поспешно ответил Алексей. — Это на совести субподрядчика, они…
— На вашей совести, Алексей Васильевич, — холодно парировала она. — Вы принимаете работу. Если корпус разойдётся по шву в первом же шторме, спрашивать будут с нас. А не с субподрядчика.

Она не смотрела на него, а всматривалась в стальную плиту, как будто в её серой, ребристой поверхности могло проступить лицо Кирилла. Её собственное отражение в полированной стали было искажённым, размытым. Как её жизнь.

— Конечно, вы правы, — пробормотал Алексей. — Исправим.

Она кивнула и пошла дальше, чувствуя его растерянный взгляд в спину. Раньше, до всего, она говорила бы иначе. Объяснила бы, убедила. Теперь она только приказывала. Это было проще. Это не требовало душевных затрат, которых у неё не осталось.

Возвращаясь в кабинет, она наткнулась на группу экскурсантов. Музей истории верфи, созданный по инициативе Екатерины, работал полным ходом. Гид — молодая девушка — с пафосом рассказывала о славном прошлом предприятия, о вкладе семьи Ковалевых в развитие города. Анна попыталась проскользнуть незаметно, но гид её заметила.
— А вот, кстати, и наш генеральный директор, Анна Игоревна Ковалева! Продолжательница династии!
Десять пар глаз уставились на неё с подобострастным любопытством. Анна застыла, ощутив прилив тошноты. Продолжательница династии. Убийца и лгунья.
— Удачи в работе, — выдавила она и почти бегом скрылась в лифте.

В кабинете она заперла дверь, прислонилась к ней спиной, закрыла глаза. Сердце билось где-то в горле. Ей нужно было успокоиться. Собраться. Она подошла к мини-кухне, встроенной в стенку, налила себе воды. Руки дрожали, стакан звенел о гранитную столешницу.
Она взяла стакан и развернулась в сторону рабочего стола.

…На её рабочем столе, ровно посередине, лежала морская звезда.

Не настоящая. Бумажная. Сложенная из газетного листа в технике оригами. Звезда была пятиконечной, грубой, но узнаваемой. И газета была не простая.

Анна медленно, как в кошмарном сне, подошла к столу. Колени подкашивались. Она наклонилась, не решаясь взять звезду в руки.

Это был номер местной газеты «Железномысский вестник» трёхмесячной давности. Тот, что вышел через неделю после… после того. На первой полосе — фотографии её и Екатерины на фоне новой «Морской звезды». Улыбающиеся, успешные. А справа, в колонке, — небольшой материал под рубрикой «Происшествия»: «В порту ищут пропавшего журналиста». Фотография Кирилла, ещё не опустившегося, ещё полного надежд. Текст сообщал, что местный журналист Кирилл Семёнов пропал при невыясненных обстоятельствах, полиция проводит проверку.

И из этой газеты, из его фотографии, кто-то сложил звезду. И положил ей на стол.

Мир сузился до размеров этого бумажного изделия. Звон в ушах усилился, сменив тишину на оглушительный гул. В горле пересохло. Она оглянулась на запертую дверь. Никто не мог войти. Она никого не впускала без звонка. Окна? Они были закрыты. Вентиляция? Невозможно.

Значит, это было сделано раньше. До её прихода. Или… или кто-то был здесь ночью.

Её первой, истеричной мыслью была мысль о Екатерине. Это её почерк. Изощрённый, жестокий, психологический удар. Напомнить. Поиграть. Наказать за малейшее неповиновение, за семиминутную задержку отчёта.

Анна схватила телефон. Пальцы плохо слушались, она дважды ошиблась в наборе частного номера.

— Алло? — голос Екатерины был ровным, будто она ждала звонка.
— Это… это я, — голос Анны сорвался на шёпот.
— Анна? Что-то случилось? Ты в своём графике? — Вопрос прозвучал как укор.
— Ты… Ты была у меня в кабинете?
Пауза. Недоумённая, слишком естественная.
— В твоём кабинете? Нет. У меня совещание с бюджетным комитетом. В чём дело?
— На моём столе… лежит звёздочка. Из газеты. Той газеты.
Другая пауза. Более длинная. Анна слышала ровное дыхание сестры.
— Опиши, — наконец сказала Екатерина. Голос стал жёстче, деловитее.
Анна описала. Детально.
— И ты думаешь, это я? — в голосе Екатерины прозвучала… насмешка? Нет, что-то другое. Раздражение, смешанное с чем-то вроде брезгливости.
— Кто же ещё? — выдохнула Анна. — Кто ещё может…
— Анна, слушай меня внимательно, — перебила её Екатерина, и каждый звук был острым, как лезвие. — Если бы я хотела напомнить тебе о чём-либо, я бы не занималась детскими поделками. У меня есть куда более… весомые аргументы. И я бы использовала их напрямую. Ты это знаешь.

Анна знала. Диктофон. Его цифровая копия, хранящаяся в сейфе Екатерины и, наверное, ещё в десятке надёжных мест. Это был не намёк. Это был пистолет, приставленный к виску.

— Тогда кто? — прошептала Анна, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
— Я не знаю, — ответила Екатерина, и теперь в её голосе Анна с изумлением уловила лёгкую, едва уловимую ноту… беспокойства? — Но это очень дурной знак. Кто-то играет с тобой, Аня. И, кажется, не только с тобой. Складывать оригами из старых газет… это пахнет больной фантазией. Или очень продуманной провокацией.
— Что мне делать? — в голосе Анны прозвучала отчаянная мольба, за которую она тут же возненавидела себя.
— Ничего, — резко сказала Екатерина. — Ничего не трогай. Сфотографируй на телефон, обыщи кабинет. Не на предмет кражи, а на предмет… посторонних предметов. Проверь, не установили ли чего. А эту штуку — убери куда-нибудь. Выброси. Забудь.
— Забыть? — невольно вырвалось у Анны.
— Забыть, что это тебя взволновало, — поправила её Екатерина. — Внешне. Внутри — будь начеку. И, Анна…
— Что?
— Отныне твой вечерний отчёт включает в себя не только производственные показатели. Рассказывай мне обо всём странном. О каждом взгляде, который покажется тебе не таким. О каждом звонке. Поняла?
— Поняла.
— Хорошо. Я занята. В 20:00 жду звонка.

Щелчок. Она положила трубку. Руки дрожали ещё сильнее. Екатерина не делала этого. Она в этом почти не сомневалась. Сестре не было нужды врать. У неё была вся власть. Значит… Значит, есть кто-то третий. Кто-то, кто знает. Или догадывается. Кто-то, кто решил поставить свою фигуру на их шахматную доску.

Паника, которую Анна с таким трудом сдерживала все эти месяцы, рванула наружу, как вода, прорвавшая плотину. Она метнулась к двери, проверила замок. Потом бросилась к окнам, проверила запоры. Заглянула под стол, в ящики, за стеллажи. Ничего. Никаких посторонних устройств, на первый взгляд. Но она не специалист. Жучки могли быть где угодно: в розетке, в телефоне, в корпусе настольной лампы, в самом компьютере.

Она вернулась к столу, с ненавистью глядя на бумажную звезду. Потом осторожно, кончиками пальцев, взяла её. Газета была старой, бумага шуршала. Она развернула её, пытаясь сохранить форму. Хотела разгладить, посмотреть, нет ли внутри записки. Ничего. Просто газета, просто фотография Кирилла, теперь искажённая складками.

Её взгляд упал на фотографию на первой полосе. Она и Екатерина. Две улыбающиеся женщины. Победительницы. Львицы, делящие добычу. Анна посмотрела на своё улыбающееся лицо на фотографии. Глаза были пустыми. Она этого не замечала тогда. А сейчас видела с ужасающей ясностью: это были глаза загнанного зверя, притворяющегося человеком.

Она резко смяла газету в комок и зашвырнула его в мусорную корзину. Потом передумала, вытащила, разорвала на мелкие клочки и спустила в унитаз в своём личном санузле. Смотрела, как обрывки фотографии Кирилла и её собственной улыбки крутятся в водовороте и исчезают.

Успокоиться. Нужно успокоиться. Екатерина права. Нужно быть начеку. Нужно думать.

Она села за стол, снова открыла нижний ящик, достала блокнот. Рука больше не дрожала. Теперь в ней была холодная решимость.

День 92. Дополнение, — написала она. Получено первое сообщение от неизвестного. Артефакт: оригами-звезда из газеты от 92 дня. Место: рабочий стол. Время: между 19:00 прошлого дня и 8:20 сегодняшнего. Версии: 1) К. (маловероятно, отрицает). 2) Сторонний игрок, осведомлённый или догадывающийся. Цель: дестабилизация, запугивание, провокация на конфликт с К. Принятые меры: уничтожение артефакта, повышенная бдительность. Гипотеза: кабинет может быть под наблюдением (нужно подвергнуть техническому обследованию).

Она закрыла блокнот, но не спрятала его сразу. Подумала, потом открыла снова и на чистом листе в конце начала рисовать схему. В центре — она, Анна. От неё стрелка к Екатерине с надписью «Шантаж/Контроль». От неё же стрелка в пустоту с надписью «Х? Сообщение». От Екатерины стрелка к городу/верфи — «Власть». От «Х» стрелки к ней и к Екатерине? Пока неизвестно.

Она была архитектором. Она мыслила чертежами и схемами. Хаос в душе можно было попытаться упорядочить на бумаге. Превратить животный ужас в тактическую задачу.

Остаток дня прошёл в непрерывном нервном напряжении. На каждую встречу, на каждый звонок она смотрела теперь под новым углом. Начальник транспортного цеха, обычно болтливый и простодушный, сегодня показался ей неестественно сдержанным. Секретарша, принесшая кофе, слишком долго задержала на ней взгляд. Даже уборщица Тамара, мывшая пол в коридоре, вызвала подозрение: а не была ли она в кабинете вечером?

К 18:00 она чувствовала себя выжатым лимоном. Но впереди был финальный акт — вечерний отчёт.

Ровно в 20:00 зазвонил телефон.
— Анна, это Екатерина. Докладывай.

Анна сделала глубокий вдох. Голос должен быть ровным, спокойным.
— Производственный план за день выполнен на 98%. Срыв по корпусу сейнера из-за дефекта сварки, устранён, отставание — 12 часов, нагоняем за счёт сверхурочных. Подписан контракт с «Северным снабжением» на поставку красок. По проекту набережной: ознакомилась, направляю комментарии. Финансовый отдел предоставил отчёт по кварталу, прибыль на 3% выше прогноза.
— Хорошо, — сказала Екатерина. — А что по нестандартным вопросам?
Анна ощутила ком в горле.
— Ничего существенного. Разве что… начальник плазового цеха, Алексей, сегодня вёл себя скованно. Возможно, нервничает из-за срыва сроков.
— Алексей Васильевич? — в голосе Екатерины мелькнула заинтересованность. — Он давно работает. Будь с ним осторожнее. Он предан памяти отца и Максима. Мог что-то услышать, о чём-то догадаться.
— Я поняла.
— И? Больше ничего?
Анна помолчала, выбирая слова.
— Было ощущение… что за мной наблюдают. В кабинете. Мне показалось.
— Не показалось, — сухо ответила Екатерина. — Я уже договорилась. Завтра утром к тебе придёт человек. Специалист по технической безопасности. Он проверит помещение. Встреть его, предоставь доступ ко всему. Никому ни слова.
Облегчение, смешанноех с новым страхом, волной накатило на Анну. Значит, Екатерина тоже обеспокоена. Значит, угроза реальна.
— Хорошо.
— И, Анна… — голос сестры смягчился на полтона, что прозвучало даже страшнее её обычной холодности. — Не сломайся. Ты нужна. Верфи. Мне. Не позволяй этому… чему бы то ни было, взять над тобой верх. Ты сильнее.
Это была не поддержка. Это была констатация факта. Ты сильнее, потому что должна быть сильнее. Иначе мы обе погибнем.
— Постараюсь, — пробормотала Анна.
— Не «постараюсь». Сделаешь. Всё. До завтра.

Разговор закончился. Анна опустила телефон. Тишина в кабинете снова сгустилась, но теперь она была иной. Наполненной не прошлым, а будущим. Будущим, в котором есть не только надзиратель, но и невидимый враг.

Она долго сидела в темноте, глядя на огни верфи за окном. Потом снова открыла блокнот. Нарисованная схема казалась теперь детской наивной. Враг был не на бумаге. Он был где-то здесь, в этой реальности. Он складывал звёзды из газет и, возможно, улыбался в темноте, наблюдая за её паникой.

Она достала из сумки новый, купленный сегодня по дороге домой в обычном киоске, простой тетрадный блокнот в картонной обложке. И новую шариковую ручку. Блокнот в кожаном переплёте, спрятанный в столе, мог быть скомпрометирован. Его содержание было относительно безопасным, но это был её психологический якорь. А для настоящих записей, для анализа, для войны — нужна была новая, чистая тетрадь. Та, о которой не знает никто. Даже Екатерина.

На первой странице она вывела: «Хроника угроз. Том I».

И ниже: «Противник №1: Екатерина Петрова. Статус: известен, контролируется (паритет устрашения). Противник №2: Х. Статус: неизвестен, активен, опасен. Цель: установить личность, мотивы, методы. Средства: наблюдение, анализ, скрытность».

Она откинулась на спинку кресла, глядя на потолок. Чувство паники не ушло, но к нему добавилось что-то ещё. Острый, холодный интерес. Почти азарт. Три месяца она была загнанной жертвой. Сегодня ей бросили вызов. И в глубине души, под толщей страха и вины, шевельнулось что-то тёмное и знакомое. То самое, что когда-то позволило ей стать лучшим архитектором. Стратегический ум. Воля к победе. Желание не просто выжить, а понять, разобрать по винтикам, и построить свою защиту.

Она не просто Анна-убийца. Она не просто Анна-заложница. Она — Анна-архитектор. И любая структура, даже структура угрозы, может быть проанализирована и укреплена. Или разрушена.

Она встала, подошла к окну. Где-то там, в ночном городе, в этих огнях, сидел тот, кто сложил звезду. Возможно, он смотрел сейчас на освещённые окна её кабинета. Пусть смотрит.

Она выключила свет в кабинете, погрузив его в темноту. Теперь она была невидима извне. Но сама могла видеть.

Тишина всё ещё была с ней. Но теперь это была тишина перед боем. Тишина, в которой слышен звон собственных натянутых нервов, стук сердца и далёкий, чуть уловимый шепот опасности, пришедшей из прошлого, чтобы навсегда изменить будущее.

Точка отсчёта пройдена. Тишина закончилась. Начиналась война.

ГЛАВА 2: «ПРИЗРАК У ПРИЧАЛА»

Холодный свет раннего октябрьского утра не рассеивал туман, а лишь делал его плотнее, молочно-белым и непроницаемым. Анна стояла у того же окна, что и вчера, но сегодня мир за стеклом сократился до ста метров. Краны, доки, остовы кораблей — всё растворилось в этой белой вате. Как будто сама природа решила стереть границы, смешать реальность с кошмаром.

После вчерашнего — после той звёздочки — она почти не спала. Два часа лихорадочной дрёмы, прерываемой вздрагиваниями от каждого скрипа в доме. Её квартира, когда-то казавшаяся просторной и светлой, теперь напоминала лабиринт с тенями. Каждый угол мог таить наблюдателя. Каждая поверхность могла оказаться носителем нового «послания».

В 6 утра она уже была на верфи. Раньше всех. Ей нужно было убедиться, что кабинет чист, что за ночь там не появилось ничего нового. Она провела тщательный, почти истеричный обыск: заглянула за каждый стеллаж, проверила вентиляционную решётку, даже открутила розетки, используя отвёртку из ящика с инструментами для мелкого ремонта. Ничего. Только пыль и её собственное, громкое в тишине, дыхание.

В 7:30 должен был прийти специалист по технической безопасности, о котором говорила Екатерина. Анна нервно поглядывала на часы. Ей не нравилась сама идея пускать в своё святилище постороннего, даже «своего» человека. Но приказ есть приказ. А приказы Екатерины не обсуждались.

Ровно в половине восьмого в кабинет вошёл мужчина лет сорока, в неброском тёмно-сером костюме, с неприметным лицом и чёрным кейсом в руке. Он представился как «инженер Михайлов» и сразу приступил к делу, без лишних слов. Его движения были точными, экономичными. Он не смотрел на неё, не задавал вопросов. Просто доставал приборы, сканировал стены, мебель, технику.

Анна сидела за столом, пытаясь работать с отчётами, но не могла сосредоточиться. Она наблюдала за ним краем глаза. Особенно её интересовало, найдёт ли он что-то около её стола. Там, где был тайник с блокнотом.

Михайлов прошёлся с прибором вдоль стола, присел, проверил нижнюю часть. Его лицо оставалось невозмутимым. Он перешёл к розеткам, к светильникам, к карнизам. Через час работы он собрал оборудование.

— Помещение чистое, Анна Игоревна. Видимых устройств слежки нет, — отчётливо произнёс он. — Однако я рекомендую установить дополнительные глушилки на частотах GSM и Wi-Fi в нерабочее время. И регулярно, раз в неделю, проводить ручной осмотр на предмет закладок с автономным питанием. Они могут быть очень миниатюрными.

— Значит, кто-то мог просто войти и положить эту… вещь? — спросила она, стараясь звучать деловито.

— Если у этого человека был доступ, — кивнул Михайлов. — Или если он проник в нерабочее время. Система безопасности на верфи хорошая, но не идеальная. Особенно в старых корпусах. Рекомендую обновить пропускную систему и поставить камеры с распознаванием лиц в ключевых точках, включая этот коридор.

Он оставил ей подробный отчёт и список рекомендаций. Уходя, на пороге он обернулся.

— Екатерина Сергеевна просила передать, что ситуация взята на контроль. Вам следует сосредоточиться на работе.

И вышел. Взята на контроль. Что это значило? Значит ли, что Екатерина уже знает, кто это сделал? Или просто пытается успокоить?

Анна открыла блокнот «Хроника угроз» и сделала новую запись.
«День 93. Утро. Проверка кабинета специалистом „М“. Результат: чисто. Вывод: либо Х имел физический доступ, либо умеет обходить стандартные средства обнаружения. Системная уязвимость или инсайд? Рекомендации по усилению безопасности приняты к сведению. Примечание: фраза „взято на контроль“ со стороны К. звучит двусмысленно. Контроль над ситуацией или надо мной?»

Она откинулась на спинку кресла. Чувство не покидало её. Ощущение, что её изучают. Что каждое её движение, каждая запись в этом блокноте — часть чьей-то игры. Игры, правил которой она не знала.

Оперативное совещание в 8:30 было напряжённым. Алексей, главный инженер, докладывал о проблемах с новым программным обеспечением для управления станками с ЧПУ. Система глючила, вызывая сбои. Нужен был специалист. Настоящий, а не местный умелец, который умел только перезагружать компьютер.

— У нас в штате такого нет, — развёл руками Алексей. — Придётся искать в городе или даже приглашать из области. Дорого и долго.
Анна уже открывала рот, чтобы сказать, что нужно искать варианты, как вдруг в кабинет постучали. Вошла Ольга, начальник отдела кадров, женщина с безупречной причёской и таким же безупречным досье на каждого сотрудника.
— Анна Игоревна, извините за вторжение. У нас сегодня назначено собеседование на вакансию инженера по IT и кибербезопасности. Кандидат уже здесь. Очень сильный, судя по резюме. Может, вам стоит с ним познакомиться? Учитывая вчерашний… инцидент.

Анна нахмурилась. Вакансия была открыта давно, но подходящих кандидатов не находилось. И вдруг — прямо сейчас. Слишком удобно. Слишком вовремя.
— Кто его рекомендовал? — спросила она.
— Никто. Он сам откликнулся на наше объявление. Прислал резюме неделю назад. Мы его пригласили, и он согласился приехать. Из Питера.
Питер. Далеко. Что могло заставить специалиста из Питера приехать в захолустный Железный Мыс?
— Ладно, — вздохнула Анна. — Пусть подождёт в приёмной. Я закончу с совещанием и приму его.
Через полчара она сидела за столом, глядя на резюме. Лев Доронин. 28 лет. Образование: СПбГУ, магистр информационной безопасности. Опыт работы в крупной телекоммуникационной компании, затем в частной фирме, занимающейся защитой данных. Навыки: на высшем уровне. Рекомендации прилагались. Всё выглядело идеально. Слишком идеально.

— Пригласите его, — сказала она Ольге.

Дверь открылась, и вошёл он. Анна непроизвольно замерла. Она ожидала увидеть типичного «айтишника» — в худи, с потухшим взглядом. Перед ней стоял молодой человек почти её роста, в тёмно-синем кашемировом свитере и чёрных джинсах. У него были коротко стриженные тёмные волосы, внимательные серые глаза и лицо с резкими, но гармоничными чертами. Он двигался легко, без суеты. И улыбался — не заискивающе, а спокойно, уверенно.

— Лев Доронин, — представился он, подавая руку. Рукопожатие было твёрдым, но не силовым.
— Анна Ковалева, — ответила она, жестом приглашая сесть. — Прошу прощения, что заставила ждать.
— Ничего страшного. Я успел оценить вид из вашего окна. Верфь впечатляет, даже в туман.

Он говорил спокойным, низким голосом. Без тени волнения. Анна включила режим допроса. Её паранойя, обострённая последними событиями, работала на полную мощность.
— Ваше резюме производит впечатление, господин Доронин. Что привело вас в Железный Мыс? У нас не так много возможностей для специалиста вашего уровня, как в том же Питере.
Лев слегка наклонил голову.
— Если честно, Анна Игоревна, меня подтолкнули два фактора. Первый — профессиональный вызов. Защита промышленного объекта, особенно такого, с историей и сложной инфраструктурой, куда интереснее, чем очередной банк или интернет-магазин. Здесь можно применить знания на стыке IT и OT — операционных технологий. Второй… личный. Устал от большого города. Хочется тишины, моря, другого ритма. Пусть это звучит банально.
— Не банально, — сухо парировала Анна. — Но неправдоподобно. Люди обычно бегут из тишины в город, а не наоборот. Особенно в вашем возрасте.
Он улыбнулся чуть шире, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок.
— Возраст — это состояние ума. А я, кажется, состарился раньше времени. Если вам нужны более приземлённые причины — ваш HR предложил очень конкурентную зарплату. И я ценю, когда компания готова платить за качество.

Он отвечал легко, без запинки. Слишком гладко. Анна решила давить дальше.
— Ваши последние рекомендации… Фирма «Кристалл-Шелд». Чем она занимается?
— Аутсорсингом информационной безопасности для среднего бизнеса. Я был там ведущим специалистом.
— Почему ушли?
— Конфликт с руководством по поводу этических норм. Клиент хотел внедрить систему слежки за собственными сотрудниками, выходящую далеко за рамки закона. Я отказался участвовать. Мне предложили «передумать». Я предпочёл уйти.
— Благородно, — в голосе Анны прозвучала лёгкая насмешка. — Но на рынке труда такие принципы обычно не ценятся.
— Возможно, — согласился Лев. — Но я предпочитаю спать спокойно. И, кажется, вы могли бы это оценить. Судя по всему, безопасность для вас — не пустой звук.

Он посмотрел прямо на неё. Его взгляд был проницательным, но не агрессивным. Как будто он видел не только её деловой образ, но и напряжение, которое она пыталась скрыть.

Анна почувствовала лёгкий укол. Он намекал на вчерашний инцидент? Как он мог знать? Или это была просто общая фраза?
— Что вы знаете о нашей верфи? — сменила она тему.
— Всё, что можно найти в открытых источниках. Основана Игорем Ковалевым в 1978 году. Специализация — строительство и ремонт среднетоннажных судов. Пережила несколько кризисов, сменила собственника после смерти основателя. Сейчас под управлением семьи. Активно модернизируется. Есть проблемы с устаревшим сетевым оборудованием и отсутствием единой политики безопасности. И… — он сделал паузу, — есть слухи. О давлении со стороны определённых сил. О попытках рейдерского захвата в прошлом.

Он говорил о Скрягине. Официальная версия. Ни слова о Кирилле, о ночном инциденте. Но Анне показалось, что когда он произносил «давление со стороны определённых сил», его взгляд стал чуть острее.

— Слухи — это не информация, — жёстко сказала она.
— Согласен. Поэтому я здесь. Чтобы отделить слухи от реальных угроз и построить систему, которая их нейтрализует.

Разговор длился ещё сорок минут. Анна задавала технические вопросы, углублялась в детали. Лев отвечал уверенно, предлагал конкретные решения, называл марки оборудования, методики тестирования. Он явно разбирался в своём деле. И это её не успокаивало, а настораживало ещё больше. Такой специалист был ей нужен как воздух, особенно после проверки Михайлова. Но его появление было слишком своевременным. Как та звёздочка. Как будто кто-то свыше — или из глубин — читал её мысли и посылал нужные инструменты.

«Екатерина, — промелькнуло у неё в голове. — Это её рука. Она подсаживает ко мне своего человека. Чтобы наблюдать ещё пристальнее».

— Хорошо, господин Доронин, — наконец сказала она, закрывая папку с его резюме. — Мы свяжемся с вами. Спасибо, что нашли время.
Он кивнул, не выказывая ни разочарования, ни эйфории.
— Спасибо за возможность. Жду вашего решения. И, Анна Игоревна… — он уже почти вышел, но обернулся на пороге. — Если вам когда-нибудь понадобится совет по безопасности вне рабочего контекста… вы знаете, где меня найти. Иногда свежий взгляд со стороны помогает увидеть то, что скрыто в привычных вещах.

Он ушёл. Анна осталась сидеть, ощущая странную смесь облегчения и тревоги. Он был компетентен. Очень. И в его последних словах был намёк. Неявный, но он был.

Она тут же набрала номер Екатерины.
— Кандидат на позицию IT-безопасности был только что у меня. Лев Доронин. Ты знаешь о нём?
Короткая пауза.
— Ольга из ОК прислала мне его резюме на согласование. Выглядит достойно. Почему вопрос?
— Он… кажется слишком хорошим для нас. И приехал слишком вовремя.
— Паранойя — плохой советчик, Анна, — холодно ответила Екатерина. — Нам нужен специалист. Если он профессионал, мы должны его взять. Тем более после вчерашнего. Ты же сама видела отчёт Михайлова — система дырявая. Доронин может её починить. А что касается «вовремя»… Может, это просто удача. Или судьба.
— Ты веришь в судьбу? — не удержалась Анна.
— Я верю в необходимость закрывать бреши, — резко парировала сестра. — Возьми его на испытательный срок. Три месяца. При малейшем подозрении — уволим. Но инструмент нам нужен. Решай сама, ты директор. У меня совещание.

Связь прервалась. Анна опустила телефон. Екатерина вела себя странно. Не настаивала, не давила. Как будто ей действительно было всё равно. Или как будто она знала, что Анна в любом случае примет «правильное» решение.

Весь день Анна провела в напряжении. Она дала указание Ольге сделать Льву предложение с испытательным сроком. Ответ пришёл почти мгновенно — он согласен, может приступить к работе с понедельника. Всё шло как по маслу. Слишком гладко.

Во второй половине дня её отвлекли от мрачных мыслей новые проблемы. Пришло письмо из мэрии: завтра в 11:00 должно состояться выездное совещание по проекту набережной с участием подрядчиков и общественности. Её присутствие было обязательным. Екатерина хотела показать единство власти и бизнеса.

Анна с отвращением откинулась в кресле. Ещё одна публичная выходка. Улыбаться, кивать, отвечать на дурацкие вопросы. Притворяться, что она часть этой блестящей картинки, а не узник, носящий маску.

Она решила прогуляться по верфи перед тем, как уйти. Ей нужно было подышать воздухом, пусть и сырым, туманным. Она надела пальто и вышла через боковой выход, ведущий прямо к причалам.

Туман здесь, у воды, был ещё гуще. Он стлался по поверхности залива, скрывая противоположный берег. Воздух пах водорослями, ржавчиной и чем-то ещё — тяжёлым, затхлым. Анна шла вдоль старого пирса, где когда-то швартовалась первая «Морская звезда». Теперь здесь стояли рядовые сейнеры и баржи. Её шаги гулко отдавались в тишине.

И вдруг из тумана, прямо перед ней, материализовалась фигура. Анна едва не вскрикнула, отпрыгнув в сторону.

Это был старик. Очень старый, сгорбленный, закутанный в дырявую рыбацкую куртку и резиновые сапоги. Его лицо, изборождённое морщинами, походило на высохшую корягу. Но глаза… глаза были ярко-голубыми, не по годам ясными и безумными.

— Здрасьте, барышня, — проскрипел он, и дыхание его пахло дешёвым портвейном и гнилыми зубами.
— Здравствуйте, — осторожно ответила Анна, пытаясь обойти его.
— Вы с верфи? Ковалевская?
— Да.
— Ага, — старик кивнул, его взгляд стал пристальным, изучающим. — Я вас знаю. На новой «Звезде» были. С сестрицей своей.
Ледяная рука сжала сердце Анны.
— Вы ошибаетесь, — резко сказала она.
— Не ошибся, — упрямо тряхнул он головой. — Я всех помню. Я тут каждый день. И каждую ночь. Вижу всё.
Он сделал шаг ближе, и Анна почувствовала тошнотворный запах.
— А ту ночь, туманную, три месяца назад… я тоже видел. Вашу яхту красивую. И как с неё… сбросили.
Мир поплыл. Анна схватилась за холодный поручень, чтобы не упасть.
— Что вы… что вы несёте? — её голос сорвался на шёпот.
— Сбросили, — повторил старик, и в его глазах вспыхнул какой-то странный, ликующий огонёк. — Как мешок с камнями. Бульк! И нету. Только пузыри пошли. Я думал — мусор. А потом прочитал в газете — человека ищут. Журналиста. Вот тебе и мусор.
— Вам показалось, — выдавила Анна. Голос звучал чужим, далёким. — В тумане всё кажется. Вы, наверное, выпили.
— Выпил, не спорю, — согласился старик. — А вот глаза у меня зрячие. Даже в тумане. Я моряк. Я по отблескам на воде, по силуэтам… я вижу. Видел.
Он вдруг хихикнунул, беззвучно, лишь тряся плечами.
— А вы не бойтесь, барышня. Я никому не скажу. Кому я нужен? Кто мне поверит? Пьяному деду. Я только… наблюдаю. Всё запоминаю. Для истории.
Он повернулся и заковылял прочь, растворившись в тумане так же быстро, как и появился. Анна осталась стоять, прислонившись к поручню, дрожа всем телом. Её вырвало. Прямо там, на старые, скользкие доски пирса. Она стояла, согнувшись, давясь горькой желчью и ужасом.

Он видел. Пьяный, полубезумный старик, но он ВИДЕЛ. Он был свидетелем. Живым, дышащим свидетелем её преступления.

Паника, холодная и всепоглощающая, охватила её. Нужно было что-то делать. Нужно было немедленно рассказать Екатерине. Она вытерла губы рукавом, с трудом выпрямилась и почти побежала обратно к административному корпусу.

Она уже почти добежала до двери, когда её окликнули.
— Анна Игоревна!
Она обернулась. К ней подходил начальник службы безопасности верфи, полный, лысый мужчина по фамилии Громов.
— Что случилось? Вы плохо выглядите.
— Ничего, — прошептала она. — Просто… недомогание.
— Может, врача?
— Нет, нет. Скажите, вы знаете старика, который бродит тут у причалов? Рыбака, пьяницу?
Громов нахмурился.
— Это, наверное, дед Матвей. Его тут все знают. Живёт в старой будке на окраине порта. Бывший капитан небольшого сейнера, спился, свихнулся немного. Зачем он вам?
— Ничего, — поспешно сказала Анна. — Просто столкнулась. Испугалась в тумане. Он… он часто тут бывает?
— Каждый день. Как чайка. Никому не мешает. Иногда рабочие ему сигарету сунут, или еды. Жалкий он. Почему спрашиваете?
— Так, просто. Ладно, я пойду.

Она зашла в здание, поднялась в кабинет, заперла дверь. Её трясло как в лихорадке. Дед Матвей. Пьяный, никем не воспринимаемый всерьёз свидетель. Но он живой. И он помнил.

Она схватила телефон, чтобы позвонить Екатерине, но остановилась. Нет. Сначала нужно успокоиться. Нужно подумать. Рассказать Екатерине — значит, подписать старику смертный приговор. Она знала свою сестру. Та не потерпит такого риска. И Анна… она уже была убийцей. Станет ли она соучастницей ещё одного убийства? Чтобы скрыть первое?

Мысли путались. Она села за стол, уронила голову на руки. Что делать? Боже, что делать?

Её спас от немедленного решения звонок от Ольги.
— Анна Игоревна, тут к вам человек просится. Не записан. Говорит, важно.
— Кто?
— Представился частным детективом. Артём Владимирович Колесников. Говорит, по личному делу.
Частный детектив. Слово ударило по сознанию, как молот.
— По какому личному делу? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Не сказал. Настойчиво просит уделить пять минут.
Анна замерла. Детектив. Тётка Кирилла из другого города, не верящая в его исчезновение. Это был логичный следующий шаг. Она должна была это предвидеть.
— Хорошо, — сказала она, чувствуя, как каменеет внутри. — Пусть поднимается.

Через пять минут в кабинет вошёл мужчина средних лет, одетый в недорогой, но аккуратный костюм. У него было обычное, ничем не примечательное лицо, которое легко забывается. Только глаза были внимательными, как у хищной птицы.
— Анна Игоревна, благодарю за возможность, — сказал он, подавая ей визитку. — Колесников. Частный детектив.
— Чем могу помочь? — спросила Анна, жестом предлагая сесть. Она сложила руки на столе, чтобы скрыть дрожь.
— Я веду розыскное дело. Пропал человек. Кирилл Семёнов, журналист. Его тётя, Маргарита Семёнова, моя доверительница, не верит в официальную версию о добровольном исчезновении. Просила разобраться.
— И что привело вас ко мне? Я не была знакома с господином Семёновым.
Колесников слегка улыбнулся.
— Формально — не были. Но по имеющейся у меня информации, он вёл расследование, связанное с деятельностью верфи «Железный Мыс» и семьи Ковалевых. Последний раз его видели в порту, недалеко от вашей причальной стенки. В ночь, когда здесь спускали на воду новую яхту «Морская звезда».
Каждое его слово било точно в цель. Анна чувствовала, как на шее выступает холодный пот.
— Я не в курсе его расследований, — сказала она, сохраняя ледяной тон. — Да, в ту ночь здесь было мероприятие. Много людей. Я не могу уследить за всеми.
— Разумеется, — кивнул Колесников. — Но, возможно, вы или кто-то из ваших сотрудников заметили что-то необычное? Может, он с кем-то разговаривал, спорил? Вёл себя нервно?
— Не заметила. Я была занята общением с гостями.
— Понимаю. А ваша сестра, Екатерина Сергеевна? Она что-то могла видеть?
— Я не могу говорить за сестру. Обратитесь к ней.
— Обязательно обращусь, — он сделал паузу, достал блокнот. — Вы не против, если я задам несколько вопросов о самой верфи? Для общего контекста.
— Зависит от вопросов.
— Кирилл Семёнов интересовался историей гибели первой «Морской звезды» и последующим переделом собственности. У вас нет предположений, почему?
— Нет. Это давняя история. Она не имеет отношения к настоящему.
— Как сказать, — загадочно произнёс Колесников. — Иногда прошлое оказывается удивительно живучим. Особенно когда есть те, кому выгодно его переписывать.
Он смотрел на неё, и Анне показалось, что он видит не директора верфи, а испуганную девчонку, стоящую над тёмной водой.
— Господин Колесников, если у вас есть конкретные вопросы по делу, задавайте. Если нет — у меня много работы.
— Конкретный вопрос один: известно ли вам о наличии у Кирилла Семёнова каких-либо материалов, записей, документов, которые могли бы представлять угрозу для репутации вашей семьи или бизнеса?
Анна встала. Её терпение лопнуло.
— Нет. Не известно. И если такие материалы существуют, они являются плодом больной фантазии или клеветой. Моя семья и наш бизнес прошли все возможные проверки. Теперь, если вы позволите…
Колесников тоже поднялся. Его лицо снова стало вежливо-бесстрастным.
— Конечно. Ещё раз извините за беспокойство. Если что-то вспомните… мои контакты на визитке. Доброго дня.

Он вышел. Анна опустилась в кресло, обессиленная. Два удара подряд. Свидетель и следователь. Игра становилась смертельно опасной. Она больше не могла медлить. Нужно было звонить Екатерине.

Но прежде чем она успела набрать номер, в дверь снова постучали. На пороге стоял Лев Доронин. Он уже сменил свитер на тёмную ветровку, но выглядел так же собранно.
— Анна Игоревна, извините, что беспокою. Я уже почти ушёл, но увидел, как к вам поднимался… подозрительный тип. Всё в порядке?
Она смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Он заметил детектива. Почему? Он следил?
— Всё в порядке, — наконец выдавила она. — Деловой визит.
— Понятно. Просто я, как будущий сотрудник службы безопасности, обязан проявлять бдительность. Особенно после вчерашнего. — Он сделал шаг вперёд, его голос стал тише, доверительным. — Анна Игоревна, я понимаю, что мы не знакомы, и мои слова могут показаться наглостью. Но я вижу, что вы на взводе. И я знаю почему.
Анна замерла. Что он знает? КАК он может знать?
— Что вы имеете в виду? — её голос прозвучал хрипло.
Лев оглянулся на закрытую дверь, затем снова посмотрел на неё. Его серые глаза стали серьёзными, почти суровыми.
— Вы не одни, — сказал он так тихо, что она едва расслышала. — И угроза исходит не только извне. Она внутри системы. Я здесь, чтобы помочь вам с ней справиться.
— Кто вы? — прошептала Анна, отступая к столу, как бы ища защиты. — Кто вас прислал? Екатерина?
Он покачал головой.
— Нет. Меня прислал ваш отец. Сергей Петров.

Мир перевернулся. Звук имени отца, произнесённого этим незнакомцем в таком контексте, был как удар под дых. Анна схватилась за край стола.
— Что?.. Отец? Он… он не в себе. Он болен.
— Его когнитивные функции повреждены, но не уничтожены, — спокойно сказал Лев. — У него бывают моменты поразительной ясности. И в один из таких моментов он нашёл меня. Вернее, его старые связи нашли меня. Он знает, что Екатерина что-то скрывает. Что-то очень тёмное. Он не знает что именно, но чувствует опасность. Для вас. Для верфи. Для памяти об Игоре Ковалеве. Он не доверяет ей. И просил меня защитить вас. И информацию.
— Защитить… от сестры? — Анна с трудом могла соображать. Этот поворот был слишком неожиданным.
— От любой угрозы. Внешней и внутренней. Моя задача — внедриться, оценить обстановку, выявить уязвимости и нейтрализовать их. Я должен был представиться вам в любом случае, но после вчерашнего случая с оригами и сегодняшнего визита детектива… я решил, что пора.
— Зачем мне верить вам? — выдохнула она. — Это может быть ловушка. Екатерина могла подослать вас, проверяя мою лояльность.
Лев медленно достал из внутреннего кармана куртки маленький, потёртый конверт и протянул его Анне.
— Он сказал, вы узнаете.

Дрожащими руками Анна вскрыла конверт. Внутри лежала старая, пожелтевшая от времени фотография. На ней — молодой Сергей Петров, ещё совсем мальчишка, лет двадцати пяти, стоит на фоне какого-то недостроенного корпуса. Он обнимает за плечи девочку лет пяти с двумя косичками и в платьице в горошек. Девочка — это она, Анна. Она помнила это платье. И помнила этот день — отец тайком привёл её на верфь, показал, где рождаются корабли. Это было ещё до того, как всё стало сложно. До Екатерины, до Максима, до всех раздоров.

На обороте фотографии корявым почерком было выведено: «Моей звёздочке. На память о том, как всё начиналось. С.П.»

Слёзы, против её воли, подступили к глазам. Эту фотографию она считала утерянной. Никто, кроме отца, не мог ею обладать. Даже Екатерина. Это был их с ним, тайный, никому не известный знак.

Она подняла глаза на Льва. В её взгляде была растерянность, надежда и страх.
— Что он хочет? — спросила она.
— Он хочет, чтобы вы были в безопасности. Чтобы дело Игоря Ковалева не пало жертвой чьих-то амбиций. Он подозревает, что Екатерина использует верфь и вас для своих политических игр, которые могут всё разрушить. Я должен помочь вам выстроить такую систему защиты, чтобы ни она, ни кто-либо другой не могли навредить.
— А что… что насчёт того, что произошло? С Кириллом? — она едва осмелилась произнести это имя.
Лев нахмурился.
— Отец сказал только, что «Катя замешана в чём-то грязном, и это может ударить по Анне». Деталей он не знает или не помнит. Но он чувствует угрозу. Моя задача — докопаться до правды. И защитить вас. Если вы позволите.

Анна смотрела на фотографию, на знакомые черты отца, на своё собственное, беззаботное детское лицо. Внутри бушевала война. С одной стороны — Екатерина, её тюремщик и гарант молчания, но и защитник от внешнего мира. С другой — отец, полуразрушенный, но всё ещё пытающийся её спасти, приславший ей тайного союзника. Принять помощь отца значило предать Екатерину. Отвергнуть её — значит остаться один на один со всем этим кошмаром, под постоянным дамокловым мечом сестриного диктофона.

— Она контролирует всё, — тихо сказала Анна. — У неё есть… компромат. На меня.
— Я догадываюсь, — так же тихо ответил Лев. — Иначе вы бы не вели себя как загнанный зверь. Мы будем действовать осторожно. Я буду вашим «официальным» IT-специалистом. Вы будете держать Екатерину в курсе моей работы по защите верфи от внешних угроз. А параллельно мы с вами будем искать способ… нейтрализовать её влияние. Найти её слабые места. Возможно, даже найти то, что она на вас имеет, и обезвредить это.
— Это невозможно, — мрачно произнесла Анна.
— Всё возможно при правильном подходе и доступе к информации. Я здесь, чтобы обеспечить и то, и другое.

Он говорил с такой уверенностью, что ей почти захотелось поверить. Почти.
— А если она узнает? О тебе? Об отце?
— Тогда нам обоим будет плохо. Но ваш отец предусмотрел и это. У меня есть «чистая» легенда и рекомендации, которые выдержат любую проверку. Даже от Екатерины. Я — профессионал. — Он помолчал. — Решать вам, Анна. Я могу уйти прямо сейчас, и вы больше никогда меня не увидите. Или вы можете принять мою помощь. И попытаться вырваться из клетки.

Он не давил. Он просто стоял и ждал. Анна смотрела на фотографию, на его спокойное лицо, на туман за окном, скрывающий и старика-свидетеля, и детектива, и всё тёмное прошлое. Она была в осаде. И у неё появился шанс не просто обороняться, а контратаковать.

Но цена ошибки — смерть. Её смерть. Или смерть других.

Она закрыла глаза. Вспомнила голос Екатерины в диктофоне. Вспомнила пузыри на воде. Вспомнила холодную сталь в голосе сестры во время их разговоров.

Она открыла глаза.
— Хорошо, — сказала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Начинаем. Но мы действуем крайне осторожно. Никаких лишних рисков. И вы докладываете мне обо всём. Абсолютно обо всём.
Лев кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения.
— Естественно. Я буду вашим инструментом. И вашим щитом. С понедельника приступаю к официальным обязанностям. А до тех пор… — он вынул простой кнопочный телефон, старую модель. — Вот. «Чистый». Никакой связи с вами, кроме него. Мой номер единственный в памяти. Звоните в случае крайней необходимости.
Она взяла телефон. Он был холодным и тяжёлым.
— А дед Матвей? — вдруг спросила она. — Старый моряк. Он видел… ту ночь.
Лицо Льва стало серьёзным.
— Это серьёзно. Свидетель?
— Да. Пьяный, неадекватный, но… свидетель.
— Дам указание своим людям взять его под неявное наблюдение. Узнаем, кому он уже успел наболтать. И постараемся его… нейтрализовать как угрозу. Без крайних мер, по возможности.
Анна с облегчением кивнула. Хотя мысль о том, что «нейтрализация» может означать что угодно, снова заставила её содрогнуться.

Лев ушёл, оставив её наедине с новыми, ещё более сложными выборами. У неё появился союзник. Но этот союзник был послан отцом, человеком, чьи мотивы были туманны, а рассудок — нестабилен. И теперь ей предстояло вести двойную игру: перед сестрой, которая её шантажировала, и перед отцом, который пытался её спасти. И где-то между ними бродили призраки: призрак Кирилла, призрак старого моряка, призрак детектива.

Она спрятала телефон и фотографию в тайник вместе с блокнотами. Потом подошла к окну. Туман начал медленно рассеиваться, обнажая суровые очертания верфи. Мир не стал проще. Он стал в сто раз сложнее.

Но впервые за девяносто три дня у неё появился не просто план выживания. Появился призрачный шанс на освобождение. И за этот шанс она была готова заплатить ещё большую цену. Даже если это означало окончательно разучиться отличать друга от врага, правду от лжи, а спасение — от новой, более изощрённой ловушки.

Она отошла от окна. Ей нужно было готовиться к завтрашнему совещанию на набережной. К встрече с сестрой. Теперь эта встреча будет не просто испытанием. Она будет первым шагом в её новой, двойной жизни.

Она взяла свой служебный телефон и отправила Екатерине короткое сообщение: «Кандидата Доронина беру на испытательный срок. Завтра на совещании буду. Всё под контролем.»

Ответ пришёл почти мгновенно: «Умница. Не подведи.»

Анна выключила телефон. Фраза «не подведи» теперь звучала как смертельная ирония. Она уже начала подводить. Она вступила в сговор против Екатерины.

Игра началась. И ставки в ней были выше, чем когда-либо.

ГЛАВА 3: «АРХИВ КИРИЛЛА»

Тишина после разоблачения бывает особой породы. Это не та густая, мазутная тишина после преступления. Это тишина звонкая, хрупкая, как тончайшее стекло, в которое вот-вот ударят камнем. Анна жила в этой тишине четверо суток. С тех пор, как Лев Доронин вышел из её кабинета, оставив в её руках старый телефон и ещё более старую фотографию.

Она стала актрисой в театре абсурда, где у каждого актера было по две роли. Для мира — она Анна Ковалева, хозяйка верфи, деловая и немного отстранённая. Для Екатерины — она всё та же заложница, исполнительная, напуганная, отчитывающаяся по первому звонку. Для Льва и призрака отца за ним — она потенциальный союзник, жертва обстоятельств, начинающий конспиратор. А для самой себя… для самой себя она была пустым местом. Точкой, где пересекались все эти линии лжи, и где не оставалось ничего настоящего.

Лев официально приступил к работе в понедельник. Он получил кабинет этажом ниже, рядом с серверной. Его присутствие было ненавязчивым, но ощутимым. Он проводил аудит сетей, беседовал с системными администраторами, составлял отчёты, которые аккуратно ложились к ней на стол. В них не было ни слова о деде Матвее, о детективе, о двойной игре. Только сухие технические термины: «межсетевые экраны», «системы обнаружения вторжений», «протоколирование событий».

Он был профессионалом. И это пугало больше всего.

Екатерина, получив первые его отчёты, осталась довольна.
«Видишь, Аня, — сказала она во время вечернего звонка. — Инструмент работает. Держи его в узде, но не мешай. Пусть чистит авгиевы конюшни. Чем больше он укрепит периметр против внешних угроз, тем спокойнее нам».
«Нам». Это слово звучало теперь как яд.

Анна кивала, соглашалась, а потом тайком, на «чистом» телефоне, отправляла Льву короткие сообщения в заранее условленном формате. «С. довольна. Продолжай в том же духе». «Опрос сотрудников о подозрительной активности прошёл гладко». Она была связным между двумя фронтами, сама не зная, на чьей она стороне.

А на третьем фронте, самом опасном, активизировался Артём Колесников, частный детектив.

Он не приходил больше на верфь, но его присутствие ощущалось в городе. Лев, используя свои методы, следил за ним. Сообщения приходили скупые, но чёткие: «Колесников опрашивает портовых рабочих. Расспрашивает о ночи спуска яхты». «Колесников встретился с бывшим сотрудником службы безопасности верфи, уволенным при Скрягине». «Колесников посещает архив местной газеты».

Каждое такое сообщение заставляло Анну сжиматься внутри. Он методично, как бурильная машина, вгрызался в прошлое. И рано или поздно он должен был наткнуться на деда Матвея.

Лев успокаивал: «За стариком присмотр. Он жив, здоров, но стал более осторожным после „беседы“ с моими людьми. Пока молчит». Что значила эта «беседа», Анна боялась спрашивать. Ещё один грех на её совести, пусть и совершённый чужими руками.

Но главный удар был нанесён оттуда, откуда она не ждала. В среду Лев прислал срочное сообщение: «К. нашёл бывшую девушку Кирилла. Наталья Семёнова (однофамилица, двоюродная сестра). Живёт в области. Он выехал к ней. Есть риск, что у неё остались личные вещи, записи».

Анна, сидя на совещании по бюджету, почувствовала, как комната поплыла. Личные вещи. Дневники, флешки, ноутбук. Кирилл был журналистом до мозга костей, параноидально документировал всё. Если где-то и существовали доказательства, улики, намёки — то они могли быть там.

«Перехватить нельзя?» — отправила она дрожащими пальцами.
«Небезопасно. Слишком много внимания. Нужно действовать через тебя».
«??»
«Е. должна узнать об этом от тебя. И дать тебе задание — сблизиться с К., выведать, что он нашёл. Ты станешь нашим каналом внутри его расследования».

Гениально и чудовищно. Екатерина, получив информацию от Анны, наверняка прикажет ей именно это — втереться в доверие к детективу. Таким образом, Анна будет работать на Екатерину, прикрывая свою работу на отца, и одновременно на себя. Тройная игра. Её рассудок сжался от ужаса, но и от странного, извращённого возбуждения. Так чувствует себя лжец, который запутался в своих показаниях настолько, что начинает верить в необходимость каждой новой лжи.

Вечером, во время отчёта, она, сделав паузу, как бы нехотя, сообщила:
— Кстати, о том детективе… Кажется, он активизировался.
Голос Екатерины мгновенно насторожился:
— Что именно?
— Мои… источники говорят, он разыскал бывшую девушку Кирилла. Наталья Семёнова. Выехал к ней.
На другом конце провода повисла тяжёлая, разгневанная тишина.
— Чёрт. Это надо было предвидеть. Почему мы не мониторили его родственников?
— Я не знала, что надо, — глухо сказала Анна.
— Ладно. Что сделано, то сделано. Нужно понять, что он выудил. — Пауза, полная холодных расчётов. — Анна, ты должна с ним сблизиться.
— Что?
— Сблизиться. Прояви сочувствие. Скажи, что тебя тоже мучает эта история, что ты не веришь в случайное исчезновение. Предложи помощь. Как хозяйка верфи, ты имеешь доступ к архивам, к людям. Стань для него полезным источником. И одновременно — нашим.
— Катя, он профессионал. Он не поверит.
— Он мужчина, — ледяным тоном констатировала Екатерина. — А ты привлекательная женщина, которая к тому же выглядит искренне напуганной. Сыграй на этом. Найди его слабые места. Узнай, что он знает. И, что самое важное, узнай, что у него есть. Любые материалы, записи. Мы должны их контролировать.

Приказ был отдан. Анна закрыла глаза. Всё шло по плану Льва. Она чувствовала себя марионеткой, ниточки от которой тянулись к двум кукловодам, дергающим её в разные стороны.

— Хорошо, — прошептала она. — Я попробую.
— Не «попробую». Сделаешь. Это не игра, Анна. Если он докопается… — Екатерина не договорила, но угроза висела в воздухе, гуще тумана над заливом.

На следующий день Анна, стиснув зубы, позвонила с рабочего телефона по номеру с визитки Колесникова.
— Артём Владимирович? Это Анна Ковалева. Мы говорили на прошлой неделе.
— Анна Игоревна, здравствуйте, — его голос был ровным, но в нём прозвучало лёгкое удивление. — Чем могу помочь?
— Я… я хотела бы встретиться. Неофициально. У меня есть кое-какая информация. Возможно, не очень существенная, но… мне кажется, вы должны это знать.
Она старалась, чтобы в голосе звучала неуверенность, надтреснутость. Играла роль, которую навязали ей, но которая, увы, была слишком близка к правде.
— Конечно, — после короткой паузы ответил Колесников. — Где и когда вам удобно?
— Не на верфи. Где-нибудь нейтрально. Кафе «Старый причал»? В шесть вечера?
— Устроит. До встречи.

Кафе «Старый причал» располагалось в отдалении от порта, в одном из немногих уцелевших деревянных домов дореволюционной постройки. Оно было небольшим, уютным, с низкими потолками, запахом кофе и свежей выпечки. Анна пришла на десять минут раньше, заняла столик в углу, у окна, выходящего на пустынную в этот час набережную. Она нервно теребила салфетку, репетируя в голове фразы, которые должна была произнести.

Он вошёл ровно в шесть. В тёмном свитере и джинсах он выглядел менее официально, но не менее собранно. Увидев её, кивнул и подошёл.
— Анна Игоревна, — поздоровался он, садясь напротив.
— Артём Владимирович. Спасибо, что пришли.
— Это моя работа. Вы сказали, есть информация?

Она сделала вид, что колеблется, опустила взгляд в чашку с недопитым латте.
— Я… я не спала несколько ночей после вашего визита. Всё думала о том бедном парне. Кирилле. Вы сказали, он исчез после нашего праздника. И если… если это как-то связано с верфью, с моей семьёй… Я не могу этого просто так оставить.
Она подняла на него глаза, стараясь наполнить их искренним беспокойством. Искусство лжи заключалось в том, чтобы смешивать её с правдой. Её беспокойство было настоящим. Только причины были другими.
— Я понимаю, — мягко сказал Колесников. Его взгляд был внимательным, аналитическим. Он изучал её, как хирург изучает рентгеновский снимок. — Что именно вас беспокоит?
— Вы опрашиваете людей. Ищете свидетелей. Я могу помочь. У меня есть доступ к архивам верфи за последние годы. К графикам работы, к спискам подрядчиков, кое-какой внутренней переписке. Если Кирилл что-то искал, возможно, я смогу понять, что именно. И… — она сделала паузу, понизив голос, — у меня есть свои каналы. Среди старых работников. Некоторые до сих пор недолюбливают мою сестру и могут рассказать то, что не расскажут официальным лицам.

Это была рискованная ставка — намекнуть на разлад в семье. Но она рассчитывала, что это сделает её историю правдоподобнее. Детектив клюнул. В его глазах мелькнул интерес.
— Это могло бы быть очень полезно, — признал он. — Но почему, Анна Игоревна? Почему вы рискуете? Вам не всё равно, что могут найти?
Прямой, острый вопрос. Анна почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Потому что я устала бояться, — сказала она, и это была чистая правда, вырвавшаяся помимо воли. — Потому что если в истории моей семьи есть тёмные пятна, я хочу их увидеть. Чтобы… чтобы понять. Чтобы это больше не висело над нами.
Она говорила о страхе перед Екатериной, о вине за Кирилла, о грузе прошлого. Он мог интерпретировать это как угодно. И, кажется, интерпретировал в свою пользу.

— Вы смелая женщина, — тихо произнёс Колесников. В его голосе впервые прозвучало нечто, отличное от профессиональной вежливости. Что-то вроде уважения. Или жалости.
— Не смелая. Просто у меня нет другого выхода.

Они проговорили ещё час. Она осторожно зондировала почву, выясняя, что он уже знает. Колесников, в свою очередь, делился обрывками информации, проверяя её реакцию. Он рассказал о встрече с Натальей Семёновой.
— Она до сих пор переживает расставание, — сказал он, наблюдая за Анной. — Но сохранила некоторые его вещи. В том числе старый ноутбук. Запароленный. Я забрал его на экспертизу.
Анна сделала глоток воды, чтобы скрыть дрожь в руках. Ноутбук. Священный Грааль. Хранилище всех его мыслей, черновиков, записей.
— И? Что-то нашли?
— Пока нет. Специалист работает. Но если там что-то есть, мы это найдём.

Она кивнула, стараясь выглядеть заинтересованной, но не испуганной.
— Артём Владимирович… а вы не думали, что всё это может быть опасным? Для вас? — спросила она, глядя прямо на него.
Он улыбнулся, уголки его глаз сморщились.
— Думал. Но это моя работа. А опасность… она часто указывает верное направление.
— А какое направление вам указывает эта история?
Он помолчал, как бы взвешивая, сколько можно ей доверить.
— Мне кажется, исчезновение Кирилла — это верхушка айсберга. Под ней — что-то большее. Что-то, связанное с переделом собственности на верфи, с гибелью первой «Морской звезды», с клановыми разборками. Кирилл был близок к разгадке. И кому-то это очень не понравилось.
— Вы думаете, его убили? — выдохнула Анна.
— Я думаю, что он стал неудобным. А неудобных людей либо покупают, либо… убирают. Его не купили. Значит…
Он не договорил. Взгляд его стал тяжёлым, проницательным. Анна почувствовала, как под этим взглядом её маска трещит по швам. Ей вдруг дико захотелось всё ему выложить. Рассказать про ночь, про толчок, про всплеск. Про Екатерину на палубе. Про диктофон. Про невыносимый груз, который она несёт одна. Возможно, в этом было какое-то извращённое искупление — признаться тому, кто ищет правду.

Но она сжала зубы. Страх оказался сильнее.
— Будьте осторожны, — только и сказала она.
— Взаимно, — ответил он, и в его глазах что-то мелькнуло. Нежность? Предостережение? — Вы впускаете меня в своё логово, Анна Игоревна. Не забывайте, что и я могу оказаться волком.

Они разошлись, договорившись поддерживать связь. Анна села в машину и долго сидела, уставившись в пустоту, ощущая странную пульсацию в висках. Эта встреча истощила её. Но вместе с усталостью пришло и другое чувство — острый, запретный интерес к самому Колесникову. Он был умён, проницателен, опасен. И в его присутствии она чувствовала себя… живой. Не марионеткой, не призраком, а женщиной, которая ведёт опасную, но свою игру. Это было опасно. Глупо и опасно.

Вернувшись домой, она отправила Льву шифрованное сообщение: «Контакт установлен. Ноутбук у него. На экспертизе».
Ответ пришёл быстро: «Работаем над доступом. Будь осторожна с ним. Он не дурак».

А что насчёт её чувств? Они были вне протокола.

На следующий день, в пятницу, Екатерина вызвала её на личную встречу. Не по телефону, а в своей новой, просторной мэрии, с панорамным видом на город. Кабинет Екатерины был выдержан в стиле холодного минимализма — много стекла, стали, чёрного дерева. Как операционная.

— Ну? — спросила Екатерина, не предлагая сесть. Она стояла у окна, спиной к Анне, наблюдая, как внизу копошатся рабочие, начавшие подготовку к реновации набережной.
— Встретились. Дал понять, что подозревает неслучайное исчезновение. Связывает с историей верфи. Забрал ноутбук у бывшей девушки Кирилла. Отдал на экспертизу.
— Ноутбук, — Екатерина медленно обернулась. Её лицо было гладким, как маска, но в глазах бушевала буря. — Это плохо. Очень плохо. Нужно получить к нему доступ.
— Я предложила помощь с архивами верфи. Думаю, он пойдёт на контакт.
— Мало. Нужно ускорить. Пригласи его куда-нибудь. Нейтрально, но… интимно. Ужин. У тебя дома.
Анна отпрянула.
— Катя! Это же…
— Это необходимо! — резко оборвала её сестра. — Ты должна вывести его на откровенность. Узнать, что именно он нашёл на том ноутбуке. И, если возможно, скопировать или уничтожить данные. Твой IT-гений, Доронин, должен помочь с технической частью. Скажи ему, что это моё прямое указание.

Анна почувствовала, как пол уходит из-под ног. Екатерина подозревала? Или просто использовала все доступные средства? Она приказывала Анне использовать Льва, не зная, что он уже работает на их отца. Это была ловушка в ловушке.
— Я… я не уверена, что смогу. Он осторожен.
— Сможешь. Ты должна. Или я найду другие методы. Более грубые. — Взгляд Екатерины стал ледяным. — Ты не хочешь, чтобы в городе начали происходить несчастные случаи с участием слишком любопытных детективов, правда?

Угроза была прозрачной. Анна молча кивнула.
— Хорошая девочка. Держи меня в курсе. И, Анна… — голос Екатерины смягчился, став почти ласковым, что было в тысячу раз страшнее. — Не увлекайся. Это работа. Только работа.

Вечером того же дня Лев, по её вызову, поднялся в её кабинет. Она передала ему приказ Екатерины. Он выслушал, его лицо оставалось невозмутимым.
— Интересно, — произнёс он наконец. — Она подталкивает нас к активным действиям. Это риск, но и возможность.
— Какая возможность? Устроить ужин у меня дома и обворовать гостя?
— Возможность получить прямой доступ к ноутбуку, пока он находится у Колесникова. Если он принесёт его с собой или оставит в машине… — Лев пожал плечами. — Мои люди могут обеспечить тихий вход. Нужно только вывести его из помещения на достаточно долгое время.
— То есть мне нужно… соблазнить его? — с горечью спросила Анна.
Лев посмотрел на неё, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на сочувствие.
— Вам нужно его отвлечь. Каким способом — решать вам. Но, Анна, помните, это игра на выживание. Его или наше.

«Наше». Он сказал «наше». Она и он. Заговорщики. Сообщники. Это слово согрело и испугало одновременно.

Она пригласила Колесникова на ужин в субботу. По телефону, запинаясь, сказала, что нашла кое-что в архивах, о чём не хотела бы говорить в общественном месте. Он согласился, после лёгкой паузы. Возможно, тоже счёл это частью игры.

Суббота. День тянулся мучительно медленно. Анна провела его в лихорадочных приготовлениях. Она убрала квартиру (что было несложно — она и так содержала её в стерильной чистоте, как операционную), купила продукты, приготовила простые, но изысканные блюда — пасту с морепродуктами, салат, десерт. Она выбрала одежду тщательно, но без очевидного кокетства — тёмные узкие джинсы, просторный свитер из кашемира, волосы распущены. Она должна была выглядеть уязвимой, но не доступной. Женщиной, которая просит о помощи, а не заманивает в ловушку.

В семь вечера раздался звонок в дверь. Сердце Анны ушло в пятки. Она сделала глубокий вдох, поправила свитер и открыла.

Колесников стоял на пороге. Без пиджака, в тёмно-синей рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей. В руках он держал бутылку красного вина.
— Проходите, — прошептала Анна, пропуская его.
— Прекрасный вид, — сказал он, оценивая панорамные окна, открывавшиеся на ночной залив, усеянный огнями судов.
— Да… он мне нравится.

Они прошли на кухню, где был накрыт стол. В воздухе пахло чесноком, базиликом и её духами — лёгкими, древесными. Она чувствовала себя неестественно, как подросток на первом свидании. Только ставки здесь были не на разбитое сердце, а на сломанную жизнь.
— Вино, — сказал он, подавая бутылку. — Не знал, что вы предпочитаете, но это достойное бордо.
— Спасибо. Садитесь.

Они сели. Первые минуты прошли в неловком молчании, прерываемом банальностями о еде, о виде, о погоде. Анна разлила вино. Алкоголь, тёплый и бархатистый, немного ослабил хватку страха.
— Вы сказали, нашли что-то в архивах, — наконец начал Колесников, отложив вилку.
— Да. Вернее, не совсем нашла. Наткнулась на странные несоответствия. В финансовых отчётах за год гибели первой «Морской звезды». Там были завышены расходы на страховку, на спасательную операцию… цифры не сходились. Я не бухгалтер, но даже мне это бросилось в глаза.
Она лгала. Отчёты были чисты. Но это была хорошая ложь, правдоподобная.
Колесников кивнул, его взгляд стал острым.
— Это может быть важно. Могу я взглянуть?
— Конечно. Но не сейчас. Документы у меня на верфи. Я принесу копии.
— Хорошо. — Он помолчал, изучая её лицо. — Анна, зачем вы это делаете? Рискуете карьерой, репутацией, отношениями с сестрой.
Прямо в точку. Она отвела взгляд.
— Я уже говорила. Я устала бояться. А ещё… — она заставила себя посмотреть на него, — мне кажется, вы… честный человек. И вы ищете правду. А правда, какой бы ужасной она ни была, лучше лжи.
Она произнесла это с такой искренней больью, что сама почти поверила. И он, кажется, поверил. В его глазах что-то дрогнуло.
— Правда редко бывает красивой, — тихо сказал он. — Но да, она лучше. Даже если ранит.
— А вас она ранила когда-нибудь? Ваша правда?
Он усмехнулся, грустно.
— Постоянно. Это профессиональная деформация. Видеть самое худшее в людях. Разочаровываться. Но иногда… иногда находишь и свет. Даже в самой тёмной истории.

Они говорили ещё долго. О своей работе, о жизни, о разочарованиях. Он рассказал, что раньше работал в полиции, ушёл, потому что устал от системы. Она рассказала (выборочно, осторожно) об учёбе, об архитектуре, о сложных отношениях с отцом. Вино делало своё дело — стены между ними понемногу рушились. Анна ловила себя на том, что смеётся над его шутками, что слушает, затаив дыхание, его истории о расследованиях. Он был интересен. Настоящий. И её влечение к нему, сначала наигранное, становилось всё более реальным, пугающе реальным.

Около десяти вечера её «чистый» телефон, спрятанный в спальне, завибрировал условным сигналом. Значит, команда Льва уже в действии. Если Колесников приехал на машине и оставил ноутбук там, у них было не больше двадцати минут.

— Артём, — сказала она, внезапно вставая. — Извини, мне нужно… проверить, не забыла ли я выключить духовку на верфи. У нас там новые датчики, они шлют оповещения на телефон. Я на минуточку.
— Конечно, — он кивнул, слегка удивлённый.

Она почти побежала в спальню, закрыла дверь. На экране телефона было сообщение от Льва: «Машина чиста. Ноутбук с ним. Нужно выманить его из квартиры. Создай ситуацию. Пожар? Утечку газа?»

Ужас сковал её. Выманить? Как? Она не могла поджечь свою квартиру! Она стояла, прислонившись к двери, слушая, как бьётся её сердце. Нужно было что-то придумать. Что-то правдоподобное.

Она вышла обратно, стараясь выглядеть расстроенной.
— Всё в порядке? — спросил Колесников.
— Да… нет. — Она провела рукой по волосам. — Артём, я… мне неловко, но ты не мог бы на минуту выйти на балкон? Прямо сейчас.
Он насторожился.
— В чём дело?
— Я… я услышала странный звук. Стук. В шахте лифта. Мне показалось, там кто-то есть. Я параноик, знаю, но… не мог бы ты просто проверить? А я позвоню в службу безопасности дома.
Он смотрел на неё несколько секунд, затем медленно встал.
— Хорошо. Покажи, где балкон.

Она подвела его к двери на широкий, застеклённый балкон, выходивший на ту же сторону, что и входная дверь. Когда он вышел, она притворила за ним дверь, оставив небольшую щель, и бросилась к входной. По плану, команда Льва должна была ждать сигнала — отключения домофона на минуту. Она выдернула провод из блока домофона, потом сунула обратно. Сигнал подан.

Сердце колотилось так, что, казалось, её услышат на улице. Она стояла, прижав ухо к двери, пытаясь рассмотреть что-то в глазок. Темнота. Тишина. Потом — едва слышный скрип, будто открывается крышка ноутбука. Потом — снова тишина.

Через три минуты, которые показались вечностью, на балконе постучали. Колесников.
— Никого нет, Анна. Всё чисто.
Она отперла дверь на балкон. Он вошёл, озадаченный.
— Наверное, мне показалось. Извини за беспокойство.
— Ничего страшного. Всё в порядке?

В этот момент её личный телефон (не «чистый», а обычный) завибрировал. Сообщение от Льва: «Готово. Данные скопированы. Установлен бэкдор. Следов не оставили».

Она едва сдержала вздох облегчения.
— Всё в порядке, — улыбнулась она, и улыбка на этот раз была почти искренней. Миссия выполнена. — Спасибо, что проверил. Ещё вина?
— С удовольствием.

Они допили вино, разговор снова стал лёгким, почти дружеским. Но теперь Анна чувствовала подвох. Она предала его доверие. Пусть ради выживания, но предала. И это знание отравляло каждую секунду их близости.

Около полуночи он собрался уходить.
— Спасибо за прекрасный вечер, Анна. И за информацию. Это многое значит.
— Спасибо тебе, что пришёл. И что… поверил мне.
Он смотрел на неё долго, серьёзно. Потом сделал шаг вперёд и мягко, почти не касаясь, поцеловал её в щёку. Его губы были тёплыми, а запах — смесью вина, одеколона и чего-то ещё, чисто мужского.
— Береги себя, — сказал он тихо. — Правда бывает не только горькой, но и опасной. Для всех.
— И ты себя береги.

Он ушёл. Анна закрыла дверь, прислонилась к ней и зажмурилась. Её щека горела в месте, где коснулись его губы. В груди была странная, сладкая и горькая одновременно, боль. Она сделала то, что должна была. Спасла себя и Екатерину. Выполнила указание отца. И предала единственного человека за последние месяцы, который посмотрел на неё не как на функцию, а как на женщину. Пусть это и была часть его игры.

Она убрала со стола, механически моя посуду. Потом взяла «чистый» телефон и отправила Льву: «Каковы результаты?»
Ответ пришёл не сразу. Через час: «Файлы расшифровываются. Многое. Встреча завтра в 10 утра на верфи. Будь готова.»

Будь готова. От этих слов стало ещё холоднее.

Утром в воскресенье, под предлогом подготовки к рабочей неделе, она приехала в свой кабинет. Лев был уже там. Он сидел за своим ноутбуком, лицо было бледным и сосредоточенным.
— Садись, — сказал он без предисловий. — Ты должна это услышать.

Он включил динамик. Сначала послышался шум, скрежет, потом голос. Её собственный голос, напряжённый, сердитый.
«…не выдвигай ультиматумы, Кирилл. Ты ничего не понимаешь.»
Голос Кирилла, пьяный, яростный:
«Я понимаю, что ваша семейка — гнилая до основания! Твоя сестра — психопат. Она тебя сожрёт, Анна, ты даже не заметишь, как. У меня есть план, как её остановить. Честный, публичный, с доказательствами. Встретимся завтра у причала. В десять. Принеси всё, что у тебя есть на неё. Всё! Если ты хоть немного дорожишь памятью отца и хочешь спасти то, что он построил — приходи. Это твой последний шанс.»
Пауза. Потом её голос, тихий, надломленный:
«Хорошо. Приду.»
Щелчок. Конец записи.

Анна сидела, не дыша. Мир сузился до этого голоса из прошлого. Голоса человека, которого она убила. Он… он хотел помочь ей? Остановить Екатерину? У него был план?
— Это… этого не было у Екатерины, — прошептала она.
— Нет, — подтвердил Лев. — Это запись с личного диктофона Кирилла. Того, что он носил с собой всегда. Видимо, он делал копии. На ноутбуке целая папка с расшифровками. Там его разговоры с разными людьми, в том числе с Алексеем, с бывшими сотрудниками, с Лидией Петровной. И вот эта.
— План… — Анна подняла на Льва глаза, полные ужаса и надежды. — Он говорил о плане. Что это могло быть?
— Не знаю. В папке нет деталей. Возможно, он где-то записал их отдельно. На флешке, в облаке, в бумажном виде. Но ясно одно: Кирилл шёл на ту встречу не как шантажист. Он шёл как… как союзник. Потенциальный. Он хотел использовать тебя, чтобы свалить Екатерину.

В голове у Анны всё перевернулось. Она убила не врага. Она убила того, кто, возможно, пытался её спасти. Чудовищность этого открытия была такова, что её стошнило прямо там, на пол её кабинета. Лев молча подал ей воду и бумажные полотенца.

— Это меняет всё, — хрипло сказала она, вытирая губы.
— Да. Но не отменяет главного. Ты убила его. И Екатерина имеет на тебя доказательства. Этот фрагмент лишь подтверждает, что встреча была. И что у вас был конфликт.
— Но мотивы… его мотивы…
— Мотивы уже не важны, Анна. Важен факт. И то, что этот факт теперь знаем не только мы. Колесников, когда расшифрует ноутбук, найдёт эту запись. Он услышит твой голос. И он поймёт, что ты лгала ему. Что ты не невинная жертва, а участник.

Холодный, тошнотворный ужас накрыл её с новой силой. Колесников. Он найдёт запись. Он поймёт всё. И тогда… тогда он станет её врагом. Из потенциального спасителя, из человека, которому она начала доверять, которому… который ей нравился. Он превратится в охотника. И у него будут все доказательства.

— Что делать? — голос её был слабым, как у ребёнка.
— Во-первых, мы должны найти этот «план» Кирилла. Если он существует, он может быть ключом против Екатерины. Во-вторых, мы должны опередить Колесникова. Добиться, чтобы он либо не расшифровал эту запись, либо… не смог ею воспользоваться.
— Убить его? — с ужасом спросила Анна.
Лев покачал головой.
— Слишком шумно. Слишком много вопросов. Но можно его дискредитировать. Или перекупить. Или направить по ложному следу. У нас есть копия его данных. Мы знаем, что он знает. У нас есть преимущество.

Он говорил спокойно, рационально, как инженер, решающий техническую задачу. Анна смотрела на него и думала о том, как всего за несколько дней она погрузилась в этот омут ещё глубже. Теперь она не просто скрывала убийство. Она вступила в заговор, чтобы скрыть улики, обмануть следователя, возможно, уничтожить доказательства. Каждый шаг вперёд был шагом вниз, в более глубокие и тёмные воды.

— Отправь мне эту запись, — тихо сказала она. — Я должна её послушать ещё раз.
Лев кивнул, подключил её телефон к компьютеру и передал файл.

Она осталась одна в кабинете. Снова включила запись. Слушала свой голос, голос Кирилла. Слышала ту ярость, ту боль, ту надежду в его словах. «Твоя сестра — психопат. Она тебя сожрёт». Он был прав. Он видел то, чего она не хотела видеть. И он поплатился за эту прозорливость.

Она вынула свой секретный блокнот «Хроника угроз». Открыла новую страницу. Рука дрожала.
«День 97. Открытие. Кирилл не был врагом. Он видел опасность в Е. и пытался предупредить/использовать меня. Имел план против Е. Местонахождение плана неизвестно. Новая цель: найти план К. до Колесникова и Е. Новая угроза: Колесников с доступом к записи разговора. Риск разоблачения критический. Новая эмоция: вина приобрела новые, невыносимые оттенки. Я уничтожила того, кто, возможно, предлагал руку помощи.»

Она закрыла блокнот, положила голову на стол. Перед её закрытыми глазами стояло лицо Колесникова. Его внимательный взгляд. Его тёплые губы на её щеке. Скоро этот взгляд станет другим. Холодным, обвиняющим. И не будет больше никаких поцелуев. Только правда. Горькая, страшная, смертоносная правда, которая теперь хранилась не только в диктофоне Екатерины, но и в архиве на старом ноутбуке убитого ею журналиста.

И где-то в этом архиве, среди цифровых обломков чужой жизни, таился призрачный план. Последняя надежда мёртвого. И последняя, отчаянная ставка для живой.

ГЛАВА 4: «ПЛАН»

Паника — это не всегда крик и метание. Иногда это абсолютная, ледяная тишина. Тишина, в которой замирает кровь, мышцы деревенеют, а мысли разбегаются, как тараканы от внезапного света, оставляя после себя лишь пустоту и один-единственный, пульсирующий в такт сердцу вопрос: «Что теперь?».

Анна сидела в своём кабинете, и эта тишина была внутри неё. После того как отзвучал голос Кирилла с записи, мир не рухнул. Он замер. Повис в невесомости, где не было ни верха, ни низа, ни правильного выбора. Она убила не шантажиста. Она убила потенциального союзника. Человека, который, в своём пьяном, яростном идеализме, пытался её спасти. От Екатерины.

Эта мысль жгла изнутри сильнее любого страха перед разоблачением. Страх можно было пережить, перетерпеть, заглушить. А вот эта новая гравировка на скрижалях её вины — «убила того, кто протягивал руку» — не стиралась. Она въедалась, как кислотой.

Лев дал ей файлы. Весь архив ноутбука, который его команда скопировала за считанные минуты в её квартире, пока она отвлекала Колесникова сказкой про шум в шахте лифта. Гигабайты данных: черновики статей, расшифровки интервью, сканы документов, аудиозаписи. Цифровая гробница журналиста. И где-то в этой гробнице должен был быть ключ. «План». Туманное, обещающее спасение и оказавшееся смертным приговором слово.

Она не могла искать при свете дня, в кабинете, где каждый квадратный сантиметр мог быть под наблюдением Екатерины. Михайлов сказал, что жучков нет. Но доверия не было ни к кому и ни к чему. Поэтому она действовала ночью. После формального отчёта Екатерине, после проверки всех замков в квартире, она садилась за свой личный ноутбук, подключала зашифрованный внешний диск от Льва и погружалась в пучину чужих мыслей.

Это было похоже на кошмарные археологические раскопки. Она раскапывала собственную гибель.

Черновик статьи о верфи «Железный Мыс» и «семейном капитализме с душком совка». Резкие, но точные формулировки о Игоре Ковалеве — «талантливый инженер, но ужасный менеджер и отец». Заметки о Сергее Петрове — «гениальный затворник, чей ум стал первой жертвой в этой войне». И много, очень много о Екатерине. «Холодная, амбициозная, беспринципная. Видит людей как ресурсы или препятствия. Опасна». Кирилл изучал её как энтомолог изучает ядовитое насекомое — с омерзением и восхищением.

И вот она, та самая папка: «Разговоры. Ковалева А. И.» Внутри — несколько файлов. Запись их последнего разговора. И ещё один файл, без названия, просто дата — день перед их встречей. Текст. Не расшифровка, а личные заметки.

«17.10. Встреча с А.К. завтра. Последняя ставка. Она напугана, но не сломлена. В ней есть сталь, которую Е.П. не смогла выжечь. Но она в клетке. Не знает, как открыть дверь. Мой кейс: 1) Доказательства махинаций Е.П. с муниципальными контрактами (через подставные фирмы, есть сканы платёжек). 2) Расшифровка её разговора со Скрягиным от 12.09 (доказательство сговора с целью смещения И.К.). 3) Моя гипотеза по „Морской звезде-1“ и роли С.П. (нужны подтверждения от Л.П.). Если А. К. принесёт что-то своё — отлично. Если нет — попробую всколыхнуть её одной этой инфой. Цель: убедить её пойти в прокуратуру совместно. Разрушить образ „спасительницы“, который Е.П. создала. Показать, что она следующая на очереди. Риск: А.К. побежит прямиком к сестре. Тогда я пропал. Но иначе — они обе пропали. Шанс есть. Надо брать.»

Анна перечитывала эти строки снова и снова. «Она следующая на очереди». «Разрушить образ спасительницы». Он всё видел. Он всё понимал. И он хотел… спасти её? Или просто использовать как орудие против Екатерины? Сложно было отделить одно от другого. Но план был конкретным: доказательства коррупции, запись со Скрягиным. Это было оружие. Оружие, которое она проигнорировала, которое утонуло вместе с ним.

Но где были сами доказательства? В тексте упоминался «кейс». Физический? Цифровой? Лев, проверяя файлы, не нашёл ни сканов платёжек, ни записи разговора со Скрягиным. Значит, Кирилл хранил их отдельно. Возможно, на флешке, которую носил с собой. Которая теперь лежала на дне залива. Или… или он сделал копии. Он же был параноиком.

Мысль была мучительной: чтобы обрести шанс на спасение, ей нужно было найти то, что она сама же и уничтожила, отправив на дно его носителя.

Утром её отчаяние было прервано звонком. Не Екатерины, не Льва. Артём Колесников.
— Анна, доброе утро. Не помешаю?
— Нет, что случилось? — её голос звучал неестественно высоко.
— Нужна встреча. Срочно. Не по телефону. Тот же «Старый причал», через час?
В его голосе была напряжённая, сдержанная энергия. Он что-то нашёл.
— Хорошо, — прошептала она. — Буду. ч

Она посмотрела на сообщение от Льва, пришедшее ночью: «К. активизировал запросы в ГИБДД и службам видеофиксации. Ищет что-то. Будь готова.»

Готова к чему? К тому, что он вот-вот наступит на мину, которую она заложила сама?

В кафе он ждал её за тем же столиком. Но сегодня на его лице не было и тени вчерашней, почти дружеской расслабленности. Он был собран, как пружина.
— Анна, спасибо, что пришли, — он не стал тратить время на светские любезности. — Мне нужна ваша помощь. Чтобы понять одну нестыковку.
— Какую?
— В ночь исчезновения Кирилла, согласно официальным данным, ваша сестра, Екатерина Петрова, была на благотворительном вечере в гостинице «Залив». С 21:00 до полуночи. Её алиби подтверждено десятками свидетелей.
Анна кивнула, не понимая, к чему он ведёт. Она и сама помнила тот вечер. Екатерина уехала с верфи рано, сказав, что у неё «важное светское событие».
— Однако, — Колесников понизил голос, хотя вокруг никого не было, — я получил доступ к данным автоматической камеры видеофиксации на улице Портовой, в полукилометре от вашего причала номер три. Камера фиксирует не только номера, но и делает снимок. И в 22:47… — он достал из папки распечатанный чёрно-белый снимок, — на нём запечатлена служебная машина мэрии. Той самой, что закреплена за Екатериной Петровой.

Анна взяла снимок дрожащими пальцами. Качество было средним, но номер и модель узнавались. Тёмный седан. За рулём — силуэт. Женский? Трудно сказать. Но машина — точно её.
— Может, это водитель? — слабо выдохнула она.
— По графику, водитель в тот день был отпущен после 18:00. Екатерина Сергеевна, по её же словам, пользовалась такси. Но таксист не имеет право ездить на служебной машине с мигалкой под стеклом. А она тут, видите? — он ткнул пальцем в крошечный прямоугольник на лобовом стекле.
— Что это доказывает? — спросила Анна, чувствуя, как у неё холодеют ладони.
— Это доказывает, что она была не на том конце города, где заявляет. Что она была в пяти минутах езды от места, где в последний раз видели Кирилла Семёнова. И что она лжёт.

Он смотрел на неё, ожидая реакции. Он делился с ней критической уликой, считая её союзницей. А она сидела и думала о том, что Екатерина, оказывается, подстраховалась. Приехала, чтобы лично проконтролировать ситуацию. Или… или чтобы встретиться с Кириллом самой? Нет, запись была ясна: встреча была с ней, Анной. Но Екатерина была рядом. Наблюдала. Ждала.

— Это… это очень серьёзно, Артём, — наконец выдавила она. — Что ты будешь делать с этой информацией?
— Пока — ничего. Это косвенная улика. Нужны либо свидетели, которые видели её там, либо подтверждение, что за рулём была она. Но это первая трещина в её броне. И она ведёт прямо к вам, Анна. Если она лжёт про это, значит, у неё есть что скрывать. И, возможно, это как-то связано с вами. Будьте предельно осторожны с ней.

Его предупреждение было искренним. Он беспокоился о ней. И это разрывало ей сердце пополам.
— Спасибо, — прошептала она. — Я… я проверю кое-что в своих архивах. Может, найду что-то про служебные машины в тот день.
— Не рискуйте. Просто будьте начеку. И… — он запнулся, — если вам что-то станет известно, что может поставить вас в опасность… уезжайте. Немедленно. Хоть ко мне. В область.

Он предложил ей убежище. Убийце. Она смотрела на его серьёзное, озабоченное лицо и чувствовала, как её тошнит от собственного предательства.
— Я буду осторожна, — только и смогла сказать она.

Вернувшись на верфь, она обнаружила, что не может сосредоточиться. Мысли метались между планом Кирилла (которого не было), уликой Колесникова (которая была) и нарастающей паникой. Она отправила Льву срочное сообщение о камере. Ответ был лаконичным: «Знаем. Работаем над этим. Е. уже в курсе нестыковки. Готовься к её реакции.»

Реакция не заставила себя ждать. Вечерний звонок Екатерины начался не с отчёта.
— Аня, милая, как ты? — голос был непривычно тёплым, почти слащавым. Это всегда был дурной знак.
— Нормально. Устала.
— Понимаю. Работа, эти все дела… Слушай, я тут подумала. Твоя квартира — она же не очень безопасная, верно? Одинокая женщина, первый этаж, хоть и элитный дом. А учитывая, что какие-то неадекваты стали слать тебе угрожающие оригами… Мне неспокойно.
— У меня хорошая сигнализация, — автоматически ответила Анна.
— Сигнализация — это для воров. А от целенаправленной угрозы она не спасёт. Поэтому я решила. Ты переезжаешь. В коттедж в закрытом посёлке «Морские сосны». Он охраняемый, периметр, видеонаблюдение, частная служба безопасности. Я уже всё подготовила. Завтра тебе помогут собрать вещи.

Это был приговор. Изоляция. Красивая, комфортная, но абсолютная. Клетка с бархатными стенами. Там, под круглосуточным наблюдением её людей, Екатерина сможет контролировать каждый её шаг. Каждый выход, каждый звонок. Лев, Колесников — доступ к ним будет перекрыт.
— Катя, это не нужно… — попыталась она возразить, но голос выдавал страх.
— Это нужно! — теплота мгновенно испарилась, осталась привычная сталь. — Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Ты моя сестра. И ключевой актив верфи. Твоя безопасность — мой приоритет. Всё решено. Не спорь.

Связь прервалась. Анна опустила телефон. Всё. Конец её призрачной свободе. Конец попыткам вести свою игру. Завтра её заключат в золотую клетку, и все ниточки, за которые она так отчаянно цеплялась, будут обрезаны.

Паника, наконец, вырвалась наружу в той форме, в которой могла — в форме действия. Бешеной, нерациональной активности. Она не могла сидеть и ждать. Она должна была что-то ДЕЛАТЬ. План Кирилла. Она должна была найти его, пока её не заперли. Это была её последняя надежда. Но где искать?

Лев? Он искал в цифровом поле. Но что, если Кирилл, старомодный в некоторых вещах, оставил бумажный след? Что, если он, не доверяя ни облакам, ни флешкам, спрятал что-то физическое? Где? Не у своей девушки — её квартиру уже обыскал Колесников. Не на работе — его кабинет в редакции давно очистили.

И тогда её осенило. Старый дом. Дом её детства. Тот самый каменный дом на окраине, где теперь одна жила Лидия Петровна. Дом, полный щелей, старых книг, забытых углов. Дом, где прошло столько лет, столько секретов. И где жила женщина, которая боялась за своих дочерей. Та, о которой Кирилл упоминал в своих заметках: «нужны подтверждения от Л.П.».

Он контактировал с Лидией. Возможно, не раз. Возможно, он что-то ей передал на хранение. Или она что-то знала.

Без мысли, без плана, движимая чистой животной потребностью действовать, Анна схватила ключи и выбежала из кабинета. Она мчалась по ночным улицам Железного Мыса, не замечая светофоров, не думая о том, что за ней могут следить. Её мозг работал с чёткостью отчаяния: нужно попасть в дом до того, как Екатерина отдаст приказ усилить наблюдение за ней. Прямо сейчас у неё был шанс.

Большой каменный дом стоял в темноте, лишь одно окно на втором этаже — в спальне Лидии — тускло светилось. Анна заглушила двигатель, несколько секунд сидела, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Потом вышла.

Она не стала звонить в звонок. У неё был ключ. Старый, медный, от массивной входной дверии. Он всё ещё был на её связке, она никогда не решалась его выбросить.

Дверь открылась с тихим скрипом. Внутри пахло пылью, нафталином и одиночеством. Анна замерла в прихожей. Тишина была абсолютной. Лидия, должно быть, уже спала.

Где искать? У неё не было ни малейшего понятия. Она действовала наощупь, буквально. Начала с гостиной — массивные серванты, полные хрусталя и фарфора, которые никто не использовал десятилетиями. Заглядывала за них, ощупывала задние стенки. Ничего.

Кабинет отца, теперь превращённый в склад старых газет и ненужного хлама. Она включила фонарик на телефоне, пробираясь между коробками. Рылась в ящиках старого бюро, забитых квитанциями, старыми письмами, фотографиями. Ничего связанного с Кириллом.

Потом — её бывшая комната. Теперь там стояла швейная машинка и лежали рулоны ткани. Лидия увлеклась шитьём. Анна обыскала шкаф, комод, даже залезла под кровать. Пыль, детские рисунки, старые школьные тетради. Ничего.

Отчаяние накатывало волнами. Она тратила драгоценное время впустую. Может, она вообще не права. Может, ничего здесь нет.

И тогда она вспомнила. Кладовка под лестницей. Узкая, тёмная, всегда заваленная чем-то. Место, куда сбрасывали всё, что было жалко выбросить, но и использовать не планировали. В детстве это место считалось почти мистическим, полным тайн.

Она протиснулась туда, едва не опрокинув старую этажерку с банками варенья. Включила фонарик. Хлам. Старый пылесос, лыжи, сломанный торшер… И в углу — небольшая, обитая кожей шкатулка. Не мамина. Не отцовская. Анна никогда её не видела.

Сердце заколотилось. Она подняла шкатулку. Она была заперта на маленький висячий замок. Анна оглянулась, нашла на полу старый, ржавый гвоздь. Несколько отчаянных усилий — и замок сдался с тихим щелчком.

Внутри, поверх какого-то тряпья, лежал конверт. Простой, белый. На нём было написано чернилами: «Лидии Петровне. Лично. Срочно.»

Почерк Кирилла. Она узнала его по тем расшифровкам.

Руки задрожали так, что она едва удержала конверт. Она вытащила сложенный в несколько раз лист бумаги. Датирован тем самым днём, днём перед его смертью.

«Лидия Петровна,

Я знаю, что Вы боитесь. Боитесь за Анну. Боитесь за Екатерину, хотя, возможно, и не хотите в этом признаваться. Боитесь, что правда о прошлом уничтожит то немногое, что у Вас осталось. Я понимаю этот страх. Но молчание уже никого не спасёт. Екатерина Сергеевна зашла слишком далеко. Она контролирует Анну, она переписала историю верфи под себя, и она не остановится. Анна — следующая в её списке. Не как сестра, а как препятствие.

У меня есть план, как её остановить. Чисто, легально, с помощью закона. Но мне нужны Ваши свидетельские показания. О том, что происходило в 1998 году. О роли Сергея Петрова в проекте «Морская звезда». О давлении, которое оказывал Игорь Владимирович на приёмную комиссию. О настоящих причинах той катастрофы. Вы были там. Вы всё видели. Вы — единственная, кто может сказать правду, не будучи замешанной.

Я прошу Вас о встрече. Завтра, 18 октября, в 22:00, у причала №3, у новой яхты. Там будет и Анна. Я попросил её прийти, но не говорил о Вас. Не говорите и Вы ей. Она под колпаком у сестры, и её телефон, её квартира, возможно, прослушиваются. Мы должны встретиться без её ведома, чтобы её не скомпрометировать.

Принесите с собой всё, что у Вас есть: письма, заметки, фотографии тех лет. Дайте шанс Вашей дочери. Дайте шанс правде.

С надеждой, Кирилл Семёнов.»

Анна прочитала письмо. Потом ещё раз. Медленно, впитывая каждое слово. Мир вокруг перестал существовать. Шум в ушах сменился оглушительным, абсолютным гулом пустоты.

Он шёл на встречу с Лидией. Не с ней. Он позвал её как условный знак, как прикрытие. Настоящая встреча была назначена её матери. Он хотел получить свидетельские показания от Лидии о гибели первой «Морской звезды». Он верил, что Лидия всё ещё хранит какие-то доказательства.

А Лидия… Лидия не пришла.

Она прочитала письмо, испугалась, спрятала его в шкатулку под лестницей и… ничего не сделала. Она бросила Кирилла одного на том причале. Бросила его на произвол судьбы. И он, увидев на пирсе не Лидию, а Анну (которая пришла, следуя его же, иной просьбе), решил, что план провалился. Возможно, он подумал, что Анна — часть игры Екатерины. Или просто, пьяный и отчаявшийся, набросился на неё с обвинениями. А она… она толкнула его.

Цепочка сложилась с леденящей, чудовищной ясностью. Она была не главным действующим лицом той трагедии. Она была пешкой. Пешкой в игре Кирилла против Екатерины. Пешкой, которую её собственная мать пожертвовала, чтобы сохранить своё хрупкое, лицемерное спокойствие.

Лидия знала. Она знала, что Кирилл будет там. Знала, что он рискует. И она позволила ему пойти на этот риск в одиночку. А потом позволила жить с виной своей дочери. Ни слова. Ни намёка. Только показное горе, изоляция в этом доме и молчаливое принятие денег от Сергея.

Гнев. Белый, сжигающий всё на своём пути гнев поднялся из самого нутра Анны. Он был сильнее страха, сильнее вины, сильнее паники.

Она схватила письмо, сунула его во внутренний карман куртки, выбежала из кладовки и помчалась на второй этаж. Она не стучала. Она распахнула дверь в спальню матери.

Лидия спала, но её сон был тревожным. Она вскрикнула, села на кровати, увидев в дверном проёме силуэт дочери с диким лицом.
— Анна? Что… что случилось? Ты как сюда…
— Молчи! — голос Анны прозвучал хрипло, нечеловечески. Она подошла к кровати, вытащила письмо и швырнула его в лицо матери. — Читала? ЧИТАЛА?!

Лидия, дрожащими руками, подняла листок. Увидев почерк, она побледнела, как полотно.
— Где ты это…
— ГДЕ? В твоей тайной шкатулке под лестницей! Ты хранила это. Три месяца. Ты знала! — Анна наклонилась к ней, и её дыхание было горячим. — Он просил тебя о помощи! Он хотел спасти меня от Кати! А ты… ты что сделала? Спрятала письмо и легла спать! Ты послала его на смерть!

— Я не знала… я не думала, что… — Лидия залепетала, слёзы потекли по её морщинистым щекам.
— ВРЁШЬ! — крикнула Анна. — Ты всё знала! Ты боялась, что правда о папе и Сергее всплывёт! Боялась, что твой мирок рухнет! И ты предпочла похоронить живого человека, лишь бы ничего не менять! Ты позволила мне думать, что я убийца! Позволила Кате держать меня на крючке! Меня, твою дочь!

Она задыхалась. Слёзы, наконец, прорвались — слёзы гнева, обиды, предательства.
— Аннушка, прости… — простонала Лидия, пытаясь схватить её за руку.
— Не касайся меня! — Анна отпрянула, как от гадюки. — Ты не мать. Ты — соучастница. Ты почти такая же, как она. Только слабая. Трусливая. Ты виновата в его смерти не меньше меня. Больше! Потому что у тебя был выбор!

Она выдохлась. Стояла, тяжело дыша, глядя на согбенную, плачущую женщину на кровати. Гнев стал утихать, оставляя после себя страшную, мёртвую пустоту и холод. Пустоту, где больше не было страха. Было только знание.

— Где доказательства? — тихо спросила Анна. — О чём он просил? Что у тебя есть от 1998 года?
Лидия, всхлипывая, покачала головой.
— Ничего… Почти ничего. Были какие-то черновики Сергея… заметки Игоря… Я всё сожгла, когда начался тот ужас со Скрягиным… Боялась, что найдут.
— Всё? — Анна не поверила.
— Всё, что было на бумаге. Остались только… воспоминания. И чувство вины. За то, что промолчала тогда. И за то, что промолчала сейчас.

Это было концом. План Кирилла был пустым. Его главная улика — свидетельские показания Лидии — не состоялась. А её доказательства сгорели в печке. Не было ни флешки, ни бумаг. Было только это письмо. Доказательство не преступления Екатерины, а предательства её собственной матери.

Анна медленно повернулась и пошла к двери.
— Анна! — крикнула ей вслед Лидия. — Что ты будешь делать?
Анна остановилась на пороге, не оборачиваясь.
— Что я всегда и делаю. Выживать. Одна. Ты мне больше не мать. И я тебя больше не знаю.

Она спустилась вниз, вышла из дома, села в машину. Гнев испарился, оставив после себя странное, почти безэмоциональное спокойствие. Теперь она знала всю картину. Она была не монстром, не жертвой. Она была ошибкой в чужом расчёте. Разменной пешкой, которую бросили все: и Кирилл со своим благородным планом, и мать со своим страхом, и сестра со своей жаждой контроля.

У неё в кармане лежало письмо. Не план спасения, а приговор её семье. Доказательство того, что в этой семье не было ни любви, ни доверия, ни чести. Были только страх, ложь и взаимное предательство.

Она завела машину и поехала к морю. К причалу. Стояла там, в темноте, глядя на чёрную, неподвижную воду, поглотившую и корабль её отца, и человека, пытавшегося всё исправить.

Она достала «чистый» телефон и отправила Льву сообщение, всего два предложения: «Плана нет. Готовлюсь к переезду.»

Потом написала Колесникову с обычного телефона: «Артём, насчёт той камеры… мне кое-что пришло в голову. Можем встретиться завтра? Только не в городе. На выезде. Я напишу адрес.»

И, наконец, Екатерине: «Собираю вещи. Завтра жду твоих людей. Позаботься, чтобы в коттедже был хороший интернет. Работы много.»

Сообщения были отправлены. Ходы сделаны. Теперь она была не пешкой. Она была игроком. Очень одиноким, очень опасным игроком, у которого за душой не было ничего, кроме письма о материнском предательстве и холодной решимости больше никогда не позволять собой управлять.

Она посмотрела на воду в последний раз.
— Прости, Кирилл, — прошептала она. — Мы оба были дураками. Но я, кажется, начала учиться.

И повернулась, чтобы встретить свой новый день. День, когда её посадят в золотую клетку. И когда она начнёт точить когти о её позолоченные прутья.

ГЛАВА 5: «СУДЬЯ В ХАЛАТЕ»

Анна вела машину обратно из посёлка, и ледяная глыба внутри неё не таяла. Она давила, вызывая тупую, ноющую боль, похожую на ту, что бывает перед смертью от холода — сначала ломота, потом странное тепло, а потом уже ничего.

Она кричала на мать. Выплеснула три месяца накопленного ужаса, вины и ярости. И что? Лидия плакала, оправдывалась, извивалась, как червь на крючке. Её признания — «испугалась», «не думала, что так выйдет», «хотела как лучше» — были жалкими и отвратительными. Они не оправдывали, они лишь усугубляли. Анна увидела в матери не монстра, не злодейку, а просто слабого, трусливого человека, который в критический момент предпочёл спрятать голову в песок и позволить всему рухнуть. Это было, пожалуй, ещё хуже. Со злодеем можно бороться. Со слабостью — нет. Её можно только презирать. И жалеть. И эта гремучая смесь чувств разъедала изнутри сильнее чистой ненависти.

Анна не поехала домой. Она вернулась на верфь. В четыре утра «Железный Мыс» был пустынен и призрачен. Огни безопасности отбрасывали длинные, дрожащие тени от кранов и корпусов судов. Она прошла в свой кабинет, не включая верхний свет, упала в кресло у окна и уставилась в темноту залива. Там, в этой темноте, осталось всё: и первая «Морская звезда», и Кирилл. И теперь ещё — её вера в то, что в этой истории могут быть невиновные.

Она достала письмо. В тусклом свете уличных фонарей, падающем из окна, слова казались выжженными на бумаге. «Дайте шанс Вашей дочери. Дайте шанс правде.» Иронично. И мать, и дочь похоронили этот шанс вместе с тем, кто его предлагал.

Что теперь делать с этим письмом? Это было оружие. Но против кого? Против Лидии? Бессмысленно. Та уже сломана. Против Екатерины? Письмо не доказывало её вину в смерти Кирилла, лишь подтверждало, что у неё были мотивы и что она врала о своём алиби. Но это уже знал Колесников. Нет, ценность письма была в другом. Оно было картой, показывающей истинную расстановку сил в ту ночь. Анна была пешкой, Кирилл — неудачным спасителем, Лидия — предателем, а Екатерина… Екатерина оставалась тёмной, невидимой фигурой у шахматной доски. Но письмо доказывало, что она была в центре игры.

Анна спрятала письмо обратно во внутренний карман. Оно жгло кожу, как раскалённая монета.

Её телефон — обычный, не «чистый» — завибрировал. Лев. В такое время?
«Срочно. К. получил анонимный сигнал о деде Матвее. Источник — „доброжелатель“ (наши). К. выехал к нему на рассвете. Будет жарко. Ты в курсе?»
Анна замерла. Отец, через Льва, действует. Он подкидывает детективу зацепку, одновременно сжигая свидетеля. Зачем? Чтобы ускорить развязку? Чтобы столкнуть Колесникова с Екатериной? Или чтобы избавиться от ненадёжного старика, пока тот не наболтал лишнего не тому?
«Не в курсе, — отправила она. — Но теперь в курсе. Каков прогноз?»
«Прогноз: старик не устоит. Он пьян, напуган и жаден. Расскажет, что видел. Возможно, даже назовёт тебя. К. будет иметь прямые показания. Е. это не понравится.»
Прямые показания. Дед Матвей, который видел, как «с яхты сбросили». Это был конец. Самый простой и логичный конец её жалкой эпопеи.
«Что делать?» — отправила она, уже зная, что ответа не будет. Лев не был её спасителем. Он был инструментом в руках Сергея. А у Сергея были свои, неясные ей цели.

Рассвет застал её всё в том же кресле. Небо за заливом окрасилось в грязно-розовые и сизые тона. На верфи потихоньку начиналась жизнь — загудели первые машины, застучали замки на воротах. Анна встала, её тело затекло, каждый сустав ныл. Она подошла к зеркалу в личном санузле. Отражение было пугающим: бледное, исхудавшее лицо с синяками под глазами, взгляд потухший, волосы всклокочены. Женщина на грани. Хорошая актриса для роли жертвы. Или преступницы.

Она привела себя в минимальный порядок, выпила ледяной воды из-под крана. Сегодня был день её переезда в золотую клетку. И, возможно, день, когда детектив Колесников получит всё, что ему нужно для ареста.

В 8:30, как обычно, началась оперативка. Анна вела её на автопилоте, кивая, подписывая, отдавая распоряжения. Её мысли были там, на окраине порта, в развалюхе, где дед Матвей давал показания. Что он говорил? Насколько детально описал? Вспомнил ли её лицо? В туман-то…

В 10:00 раздался звонок с внутреннего номера. Ольга из отдела кадров.
— Анна Игоревна, к вам тут… гости из мэрии. С сопровождающими. Говорят, по поручению Екатерины Петровны.
— Пусть поднимаются.

В кабинет вошли двое крепких мужчин в тёмных костюмах и с бесстрастными лицами — личная охрана Екатерины. За ними — пожилая женщина с доброжелательной улыбкой и дипломатом.
— Анна Игоревна, здравствуйте! Меня зовут Галина Степановна, я занимаюсь организацией быта в новом жилом комплексе «Морские сосны». Екатерина Сергеевна попросила помочь вам с переездом. Мы уже подготовили коттедж к заселению, осталось только собрать ваши личные вещи. Если вы готовы, мы можем отправиться сейчас.

Анна посмотрела на охранников. Они стояли неподвижно, но их позы говорили: «Сопротивление бесполезно».
— Хорошо, — кивнула она. — Дайте мне пятнадцать минут.

Она собрала в портфель несколько личных вещей с рабочего стола, отключила компьютер. Потом открыла потайной ящик, вынула блокноты и «чистый» телефон, сунула их в сумку поглубже. Её сердце колотилось. Всё, что связывало её с миром вне контроля Екатерины, должно было пройти мимо глаз этих людей.

Они вышли. Внизу, у служебного входа, уже стоял тёмный внедорожник с тонированными стёклами. Анну усадили на заднее сиденье между двумя охранниками. Галина Степановна села вперёд. Двери закрылись с глухим, герметичным щелчком.

Дорога до «Морских сосен» заняла двадцать минут. Посёлок действительно был закрытым: высокий забор с колючей проволокой, КПП со шлагбаумом и будкой охраны, камеры на каждом столбе. Внутри — аккуратные улочки, домики в скандинавском стиле, пустынные в этот будний день. Коттедж, предназначенный для неё, стоял в глубине, у самого забора, за которым начинался сосновый лес. Вид красивый. И очень удобный для наблюдения и изоляции.

Дом внутри был безликим, как номер в отеле: дорогая мебель, техника, но ни одной личной вещи, ни одного намёка на то, что здесь может жить человек. Пастельные тона, стерильная чистота. Тюрьма класса «люкс».
— Вот ваша спальня, кабинет, кухня. Система «умный дом» управляется с панели или телефона. Все контакты служб, в том числе охраны, запрограммированы. Рекомендуем не отключать сигнализацию периметра, — рассказывала Галина Степановна, пока охранники вносили чемоданы (их уже забрали из её квартиры). — Продукты завезли на неделю вперёд. Если что-то понадобится — заказ через приложение, доставят к воротам, охрана проверит и принесёт.

«Проверит». Ключевое слово. Ни одна книга, ни один продукт, ни одна вещь не попадёт к ней без досмотра.
— А выход? — спросила Анна.
— Конечно, вы свободны в своих перемещениях, — улыбнулась женщина. — Но для вашей же безопасности, если планируете выезд, просто предупредите службу охраны, чтобы подготовили машину и сопровождение. Особенно в вечернее время. В посёлке, знаете ли, дикие звери иногда случаются.

Понятно. Свобода по пропускам. Под присмотром.

Когда Галина Степановна и охранники уехали, Анна осталась одна в гулкой тишине нового дома. Она обошла все комнаты, проверила розетки, вентиляцию, поискала камеры. Нашла две — у входной двери и на террасе. Внутри, скорее всего, не было. Екатерина не была вуайеристкой. Ей нужен был контроль над периметром, а не интимные подробности.

Анна включила телевизор, поставила на фоновый шум какую-то кулинарную передачу, достала «чистый» телефон. Было сообщение от Льва: «К. взял показания. Дед М. опознал тебя по фотографии. Говорит, видел, как ты толкала мужчину. Также упомянул вторую женщину на палубе, но опознать не смог. К. в шоке. Собирается в прокуратуру.»

Вот оно. Финишная прямая. Дед Матвей не подвёл. Теперь у Колесникова есть свидетель. Ему оставалось только соединить это с записью на ноутбуке и с нестыковкой по машине Екатерины.

Анна села на пол в центре гостиной, обхватила колени руками. Она должна была чувствовать панику, отчаяние. Но вместо этого — пустота. Как будто всё уже случилось, и она просто наблюдала за последствиями со стороны.

Её обычный телефон зазвонил. Екатерина.
— Ну что, обустроилась? — голос был деловым, без тени теплоты.
— Да. Спасибо.
— Отлично. Теперь можешь работать, не отвлекаясь на внешние раздражители. Кстати, насчёт раздражителей… Твой новый друг, детектив, сегодня проявил чрезмерную активность.
Анна затаила дыхание.
— В смысле?
— В смысле, он нашёл какого-то бомжа-свидетеля. Старика пьяницу. Тот наболтал ему всякой ерунды. Про какие-то толчки у причала. — В голосе Екатерины не было ни тревоги, ни злости. Было лишь лёгкое раздражение, как от назойливой мухи.
— И… что? — прошептала Анна.
— Что «что»? Я решила вопрос. У старика, оказывается, давние проблемы с психикой. Шизофрения, алкогольный психоз. Наши доблестные социальные службы, проявляя заботу, отправили его на принудительную психиатрическую экспертизу. Врачи, конечно, подтвердили его невменяемость. Его показания теперь — бред сумасшедшего. Никакой юридической силы не имеют.

Анна сидела с открытым ртом. Это было… цинично, жестоко и гениально просто. Не убийство, не угрозы. Административный ресурс. Бумажка с печатью. Судья в белом халате, выносящий вердикт: «Безумен. Не слушайте его».
— А детектив? — едва выдавила она.
— Детектив? — Екатерина усмехнулась. — Артём Владимирович оказался человеком разумным и прагматичным. Я с ним поговорила. Предложила ему очень выгодный контракт — возглавить службу внутренней безопасности в одной крупной корпорации в соседнем регионе. С доступом к архивам, о которых он и мечтать не мог. И с зарплатой, втрое превышающей его нынешний доход. Он немного поколебался, но… согласился. Завтра уезжает. Дело о пропавшем журналисте, к сожалению, заходит в тупик из-за отсутствия новых улик и потери ключевого свидетеля.

Анна не могла поверить в услышанное. Колесников… продался? Тот самый принципиальный искатель правды? Но она же сама видела в его глазах азарт, интерес. Однако Екатерина говорила с такой уверенностью, что сомнений не оставалось. Она купила его. Или запугала. Или и то, и другое. Но он уходил.
— Он… согласился? — глупо переспросила она.
— Конечно, согласился. У него же будущее есть. Зачем ему тут торчать, биться головой о стену, когда можно иметь карьеру, деньги, перспективы? Все люди имеют свою цену, Аня. Ты должна это запомнить. — Пауза. — Видишь, как я всё улаживаю? Чисто, элегантно, без лишнего шума. Ты бы так не смогла. Ты — исполнитель. Я — стратег. Помни об этом.

И звонок оборвался. Анна опустила руку с телефоном. В ушах звенело. «Исполнитель. Стратег.» Эти слова врезались в сознание, как нож. Екатерина праздновала победу. Полную и безоговорочную. Она устранила свидетеля, купила следователя, изолировала сестру. Шах и мат. Игра, длившаяся почти сто дней, была окончена. Победила она.

Анна сидела неподвижно, глядя в пустоту. Потом медленно поднялась, подошла к огромному панорамному окну, выходившему в сосны. Закат окрашивал небо в кроваво-красные и лиловые тона. Красиво. И абсолютно бездушно.

Она думала о Колесникове. О его тёплых губах на её щеке. О его предупреждениях. О его предложении убежища. Всё это было игрой? Частью его расчёта? Или он действительно сломался под давлением? Она не знала. И теперь, наверное, никогда не узнает.

Она достала «чистый» телефон. Написала Льву: «Свидетель нейтрализован. Колесников куплен и уезжает. Е. празднует победу. Плана нет. Всё кончено.»
Ответ пришёл не сразу. Через полчаса: «Не кончено. Это только пауза. Держись. Отец знает.»

Отец знает. Что он знает? Что его дочь Екатерина — эффективный менеджер? Что его дочь Анна — беспомощная исполнительница? Анна сжала телефон так, что треснул пластик. Нет. Это не пауза. Это урок. Жестокий, наглядный урок о природе власти и бессилия. Екатерина только что продемонстрировала ей, как в реальности решаются проблемы. Не эмоциями, не угрызениями совести, не поиском справедливости. Холодным расчётом, ресурсами и безжалостностью.

И Анна поняла одну простую вещь. Чтобы выжить в этой игре, чтобы когда-нибудь перестать быть исполнителем, ей нужно было научиться думать, как стратег. Как Екатерина. Как её отец, возможно. Нужно было перестать бояться, перестать надеяться, перестать верить в чудеса и благородных детективов. Нужно было видеть людей как ресурсы или препятствия. И действовать соответственно.

Она подошла к зеркалу в прихожей. Посмотрела на своё отражение — измождённое, но с новым, твёрдым блеском в глазах. Глаза больше не были пустыми. В них горел холодный, безэмоциональный огонь. Огонь принятия.
— Хорошо, Катя, — тихо сказала она своему отражению. — Ты выиграла этот раунд. Ты показала класс. Я запомнила. Исполнитель. Стратег. — Она кивнула. — Ладно. Буду учиться.

Она повернулась, прошла в стерильную кухню, налила себе стакан воды. Выпила залпом. Потом села за пустой кухонный остров, достала свой личный ноутбук. Открыла чистый документ. И начала писать. Не дневник. Не хронику угроз. Она начала писать план. Свой собственный. Без надежды на помощь Кирилла, без веры в Льва и отца, без иллюзий насчёт Колесникова. План человека, который понял, что его единственный союзник в этой войне — его собственный, холодный, беспощадный рассудок.

Она писала до глубокой ночи. За окнами «Морских сосен» воцарилась тишина, нарушаемая лишь редким шелестом ветра в верхушках деревьев. Где-то там, за забором с колючей проволокой, в городе под кроваво-красным закатом, один старик засыпал в психиатрической палате под действием сильнодействующих препаратов, а другой, бывший детектив, собирал чемоданы, чтобы начать новую, сытую и бесславную жизнь. А в центре этой тихой, победной для одних и катастрофической для других паузы, в золотой клетке, женщина с твёрдым взглядом и пустотой вместо сердца чертила первые контуры своего возмездия. Она больше не была Анной — жертвой, Анной — пешкой, Анной — исполнителем.

Она становилась кем-то другим. Тем, кого все они создали своим предательством, своей жестокостью, своей так называемой заботой. И когда она закончит свой план, они все — Екатерина, Лидия, отец, этот город, это проклятое море — пожалеют, что не добили её, когда была возможность.

Но пока — была только тишина. Тишина судьи, который надел халат и вынес вердикт. И тишина осуждённой, которая решила обжаловать приговор. Не в вышестоящей инстанции. А в суде куда более древнем и беспощадном — в суде силы.

ГЛАВА 6: «НЕУДАВШИЙСЯ ПОБЕГ»

Анна жила в «Морских соснах» уже две недели. Четырнадцать дней, отмерянных ритмом доставки еды, уведомлениями на экране «умного дома» и жёстко регламентированными выездами на верфь под присмотром охранников из «Морских сосен».

Каждое утро в 8:00 чёрный внедорожник забирал её у ворот. В 8:20 она входила в свой кабинет. В 18:00 — отвозили обратно. Маршрут не менялся. Окна машины — тонированы. Выход за пределы верфи в рабочее время — только с письменного разрешения Екатерины, согласованного со службой безопасности. Она была, как дорогой лабораторный образец: ценный, но потенциально опасный, а потому изолированный.

Екатерина звонила каждый вечер. Разговоры стали ещё короче, ещё более деловыми. Отчёты Анны теперь включали не только производственные показатели, но и детальное описание всех контактов, всех разговоров длиннее пяти минут. Она должна была докладывать, с кем говорила, о чём, в каком настроении был собеседник. Екатерина выстраивала вокруг неё не только физический, но и психологический периметр.

Анна подчинялась. Внешне. Внутри же, ледяная глыба, образовавшаяся после разговора с матерью, постепенно кристаллизовалась в нечто новое — холодный, беспристрастный интеллект, наблюдающий за всем со стороны. Она больше не боялась. Она анализировала. Как узник, изучающий распорядок тюрьмы и слабости охранников.

Лев, после отъезда Колесникова, стал осторожнее. Их общение на «чистых» телефонах свелось к минимуму, к коротким, зашифрованным статусам. «Система стабильна» (всё спокойно). «Провожу аудит» (работаю над задачей). Он сообщил, что Сергей Петров после истории со свидетелем и детективом «впал в период молчания», его ясные моменты стали реже. Отец, похоже, отступил, осознав мощь Екатерины. Его фигура, казавшаяся такой значительной в тени, на свету оказалась хрупкой.

Анна поняла главное: она осталась одна. Кирилл мёртв. Мать — предатель. Отец — слаб и болен. Лев — наёмник с неясными целями. Колесников — куплен. Екатерина — её тюремщик. Не на кого надеяться. Некому верить. Остался только инстинкт выживания. И он диктовал одно: бежать.

Мысль о побеге, сначала смутная, как бред, постепенно оформилась в единственно возможный план. Она не могла сломать систему Екатерины изнутри. Её ресурсы были ничтожны. Но она могла исчезнуть. Стереться. Уйти в никуда, оставив сестре её верфь, её город, её иллюзию контроля.

Это был план крысы, почуявшей на корабле течь. Не героический, не благородный. Подлый, трусливый и единственно разумный.

Она начала готовиться. Медленно, осторожно, используя единственный канал, который пока не был перекрыт, — Льва. Его мотивы были туманны, но его навыки — бесценны. Она вышла на связь, рискуя.
«Нужен выход. Навсегда. Документы, деньги, маршрут. Можешь?»
Ответ пришёл через сутки.
«Опасно. Е. контролирует всё. Но… можно. Цена высока.»
«Назови.»
«Всё, что у тебя есть. И верфь.»
Он хотел, чтобы она вывела со счетов верфи крупную сумму и переписала на подставную офшорную фирму, контролируемую им (а значит, и Сергеем), часть акций. Плата за свободу. Предательство в ответ на предательство. Анна не колебалась. Верфь, дело отца — всё это стало якорем, тянувшим её на дно. Пусть забирают. Лишь бы выжить.
«Договорились. Готовь документы.»

План был таким: Лев создаёт ей новый паспорт на имя Анны Мещерской, вдовы инженера-судостроителя. Открывает счёт в латвийском банке, куда она переводит часть своих личных накоплений (не трогая деньги верфи, чтобы не вызвать мгновенную тревогу). Покупает билеты — не прямые, а цепочкой: автобусом в область, оттуда поездом в Москву, из Москвы самолётом в Стамбул, а там — как карта ляжет. Дата: через неделю, в пятницу. В этот день у Екатерины был запланирован визит губернатора, она будет занята с утра до ночи. У Анны по графику — выезд на верфь с инспекцией нового оборудования. Вместо этого она сядет в заранее оставленную на заброшенной парковке машину (старый, купленный через подставное лицо «жигуль») и исчезнет.

Лев передал ей первые документы — сим-карту, фальшивые права, банковскую карту на новое имя. Всё — качественно, профессионально. Она спрятала их в тайник за розеткой в своей новой спальне. Каждый день перед сном она проверяла, всё ли на месте. Эти клочки пластика и бумаги стали для неё священными реликвиями, билетом в другую жизнь.

Она даже позволила себе помечтать. О маленьком домике где-нибудь на побережье Чёрного моря, в Болгарии или Грузии. О работе в какой-нибудь маленькой проектной конторе, под чужим именем. О тишине, в которой не будет звонить телефон, не будет звучать голос Екатерины, не будет давить груз прошлого. Она почти чувствовала солёный ветер и вкус свободы.

Последняя неделя тянулась мучительно. Каждый взгляд охранников казался ей подозрительным, каждый вопрос Екатерины во время вечернего звонка — намёком на то, что её раскусили. Она стала ещё более замкнутой, ещё более «исполнительной», сливаясь с образом покорной сестры. Внутри же кипела лихорадка ожидания.

В четверг, накануне побега, Екатерина вызвала её на верфь для внеочередного совещания по поводу срочного заказа от министерства обороны — ремонта двух катеров. Совещание было долгим, детальным. Екатерина, сидя во главе стола в конференц-зале, демонстрировала свою власть, раздавая указания и Анне, и подрядчикам. Анна сидела, кивала, делала пометки, а сама считала часы. Завтра. Всего одни сутки.

Вечером, вернувшись в коттедж, она получила от Льва финальное сообщение: «Всё готово. Завтра в 10:30 машина будет на точке. Удачи. Не связывайся больше.»

Последние инструкции. Маршрутные карты, пароли, контакты на случай экстренной ситуации — всё было загружено в специальное приложение на «чистом» телефоне, которое самоуничтожится после первого использования. Анна перепроверила сумку: минимум вещей, только самое необходимое, никаких украшений, ничего, что могло бы связать её с Анной Ковалевой. Даже любимые духи оставила.

Она почти не спала. Всю ночь ворочалась, прислушиваясь к звукам за окном — не идут ли уже за ней? Но в «Морских соснах» было тихо, как в склепе.

Утром в пятницу она проснулась с первыми лучами солнца. Сердце колотилось, но руки не дрожали. Она приняла душ, оделась в простые, немаркие вещи — тёмные джинсы, серую футболку, ветровку, кепку. Выглядела как любая туристка. В 8:00, как всегда, её забрала машина. Дорога до верфи казалась ей последней дорогой на эшафот. Каждый поворот, каждое здание она запоминала, прощаясь. Больше она их не увидит.

В кабинете она сделала вид, что погружена в работу. В 9:30, по плану, у неё должна была начаться инспекция нового сварочного комплекса в цехе №4. Она вышла из кабинета, кивнула секретарше, направилась не к лифту, а к лестнице — чтобы избежать камер в лифте. Её сопровождал, как всегда, один из охранников «Морских сосен», мрачный детина по имени Геннадий.

— В цех четвёртый, Гена, — сказала она как ни в чём не бывало.
— Так точно.

Они спустились, прошли по длинному переходу между корпусами. В цеху №4 грохотали станки, пахло озоном и металлом. Анна сделала вид, что придирчиво осматривает оборудование, поговорила с мастером. Потом, воспользовавшись моментом, когда Геннадий на несколько секунд отвлёкся, отвечая на вопрос рабочего, она быстро шагнула за огромный станок, вышла через технологический проём в соседний, полупустой цех, а оттуда — в старую, почти неиспользуемую часть здания, где когда-то хранились запчасти. Здесь не было камер. Здесь был её путь к свободе.

Она шла быстро, почти бежала по пыльным коридорам, сердце колотилось где-то в горле. Ещё несколько поворотов, чёрный ход, заваленный ящиками… И вот она — аварийная дверь, которая, согласно плану Льва, должна была быть не заблокирована. Она нажала на штангу. Дверь со скрипом поддалась. Свежий, солёный воздух ударил в лицо. Она была снаружи. На задней территории верфи, у старого склада, в сотне метров от КПП. Здесь её не должно было быть.

Она оглянулась, прижалась к стене. Никого. По плану, здесь, за углом, в кустах, она должна была найти рюкзак с курткой, чтобы сменить ветровку, и ключи от «жигуля». Она подкралась к кустам, нащупала рюкзак. Всё на месте. Быстро надела поверх своей куртку другую, тёмно-синюю, нахлобучила кепку поглубже. Теперь нужно было пройти триста метров до старой парковки заброшенного клуба моряков. И там… там её ждала свобода.

Она уже сделала несколько шагов, как вдруг земля под ногами содрогнулась.

Грохот был глухой, утробный, как будто огромный зверь крякнул где-то в недрах верфи. Затем — резкий, сухой хлопок, и сразу за ним — рёв сирен. Пожарная тревога. Автоматическая.

Анна застыла, обернувшись. С центральной площадки верфи, от цеха №3, где располагался испытательный стенд новых двигателей, поднимался чёрный, маслянистый дым. Через секунду раздался ещё один, более мощный взрыв — это сдетонировали какие-то ёмкости. В небо взметнулся язык пламени.

Ужас, холодный и безликий, сковал её. Не из-за самой катастрофы — на верфях случалось всякое. А из-за того, ЧТО это было и ГДЕ. Испытательный стенд. Тот, работу которого она инспектировала на прошлой неделе и… подписывала акт о допуске в эксплуатацию после модернизации. Её подпись стояла на документах, разрешающих проведение испытаний под повышенной нагрузкой.

Мысли неслись со скоростью света. Случайность? Невозможно. Слишком вовремя. Слишком… символично.

Сирены выли на разные лады. Послышались крики, беготня. Со стороны главных ворот уже неслись машины пожарных и скорой. Анна стояла, парализованная, глядя на растущее чёрное облако. Её план рухнул. Бежать сейчас значило бы сразу попасть в поле зрения как главная подозреваемая. Она должна была вернуться. Изобразить шок, участие, контроль.

С подавленным стоном она сорвала с себя синюю куртку, сунула её с кепкой обратно в рюкзак и швырнула в кусты. Потом побежала обратно к чёрному ходу, к верфи, к своему личному аду.

Вернувшись в цех №4, она столкнулась с Геннадием. Его лицо было перекошено паникой.
— Анна Игоревна! Где вы были?! Взрыв! Там люди…
— Я… я отошла проверить вентиляцию, — выдавила она. — Что случилось?
— Не знаю, стенд взорвался! Говорят, есть погибшие!

Она, не слушая его, бросилась к выходу из цеха, к месту ЧП. Уже издалека был виден хаос. Пожарные раскатывали рукава, пытаясь подобраться к охваченному пламенем зданию цеха №3. Санитары выносили на носилках обгоревшие, дымящиеся тела. Один… два… Она зажмурилась. Люди. Простые рабочие. Погибли из-за… из-за чего?

К ней подбежал Алексей, главный инженер. Его лицо было в саже, в глазах — ужас и нечто ещё… обвинение?
— Анна Игоревна… Боже… это кошмар…
— Что произошло, Алексей Васильевич?!
— Стенд… проводили тест нового блока управления под нагрузкой 120%… как вы и разрешили в прошлый четверг… Он не выдержал… Разошёлся по швам… Взрывная волна, осколки, пожар…

«Как вы и разрешили». Эти слова повисли в воздухе, как ядовитый газ. Она действительно подписала это разрешение. Под давлением Екатерины, которая торопилась отчитаться перед министерством о готовности к новым технологиям. Но она же проверяла! Она лично смотрела отчёты, чертежи… Всё было в порядке. Теоретически.

Но в практике, на верфи, всегда есть место «неучтённым факторам». И теперь ответственность за них лежала на ней.

Подъехала машина. Из неё, не дожидаясь, пока водитель откроет дверь, выпрыгнула Екатерина. Она была в деловом костюме, но без обычной безупречности — волосы растрепаны, на лице — не страх, а ярость. Холодная, всесокрушающая ярость.
— Где Ковалева?! — прорезала она гул сирен.
Анна сделала шаг вперёд.
— Я здесь.
Екатерина повернулась к ней. Её взгляд был подобен удару бича.
— Что ты наделала?
— Я… я ничего… Это несчастный случай…
— СЛУЧАЙ?! — её крик перекрыл все звуки. — Два человека мертвы, цех в руинах, контракт с министерством под угрозой срыва! И всё потому, что ТЫ, в погоне за сроками, подписала разрешение на испытания непроверенного оборудования! Ты пренебрегла техникой безопасности! Ты…

Екатерина не договорила. К ним уже шли люди в форме — не пожарные, а сотрудники полиции и какие-то серьёзные мужчины в гражданском.
— Екатерина Сергеевна, Анна Игоревна, — обратился к ним старший полицейский, капитан. — Происшествие имеет признаки грубого нарушения правил техники безопасности, повлёкшего гибель людей. Мы вынуждены начать расследование. Анна Игоревна, вы, как лицо, подписавшее разрешающие документы, несёте непосредственную ответственность. Прошу вас проследовать с нами для дачи объяснений.

Это был не арест. Пока. Анна механически кивнула. Её отвели в административный корпус, в один из кабинетов, где уже сидели следователи. Вопросы сыпались градом: о процедуре допуска, о её личной проверке, о давлении, о сроках. Она отвечала, как во сне, цитируя пункты инструкций, которые знала наизусть. Но каждое её слово звучало как самооговор. Да, она разрешила. Да, она проверила. Да, она несёт ответственность.

Через час в кабинет вошёл ещё один человек — высокий, сухощавый, в очках в тонкой металлической оправе. Он представился старшим следователем прокуратуры области.
— Обстоятельства происшествия требуют самого пристального внимания, — сказал он холодным, безэмоциональным голосом. — Учитывая серьёзность последствий и наличие прямых указаний на халатность, в отношении вас, гражданка Ковалева, возбуждается уголовное дело по статье 293 УК РФ. Пока вы остаётесь на свободе, но вам запрещён выезд за пределы города. С ваших объяснений мы начнём, но потребуются также все документы, переписка, отчёты.

Он говорил, а Анна смотрела на него и думала об одном: это не комиссия из мэрии. Это область. Это люди, которых Екатерина не сможет купить или запугать так же быстро. Потому что это — её игра. Или… нет?

Её отпустили под подписку о невыезде. Охранники из «Морских сосен» молча сопроводили её обратно в коттедж. Весь путь она сидела, уставившись в тонированное стекло. В голове крутилась одна мысль: подстава. Чистейшей воды. Кто-то знал о её плане побега. Кто-то устроил эту катастрофу именно сегодня, именно в тот момент, чтобы пригвоздить её к месту, навесить на неё вину, сделать её абсолютно зависимой.

Екатерина? Но сестра была в бешенстве. Истинном, не наигранном. Эта авария била по её репутации, по её проекту с министерством. Нет, Екатерина бы так не рискнула. Она предпочла бы тихо устранить Анну, а не устраивать публичный скандал с трупами.

Лев? Он исчез. Его телефон не отвечал. Его кабинет на верфи был пуст. Компьютер — выключен. Он испарился, как и договаривались после её побега. Только побега не случилось.

Кто же?

В коттедже она осталась одна. Охранники стояли снаружи, но теперь они охраняли не её от внешних угроз, а город от неё — потенциальной преступницы, отпущенной под подписку.

Она прошла в спальню, включила свет. Руки дрожали. Она подошла к розетке, вытащила тайник с документами на Анну Мещерскую. Они были здесь. Бесполезные теперь.

И тогда её личный телефон, лежавший на кровати, завибрировал. Не звонок. СМС — комбинация цифр номера была до боли знакомой. Это был номер Кирилла. Тот, с которого он звонил ей в последний день. Номер, который должен был быть отключён, мёртв.

Сообщение было коротким. Она прочитала его, и мир вокруг окончательно потерял опору.

«Привет, сестра. Скучаю. Взрыв — это только начало. Ты заплатишь за всё. И за папу тоже. — Твой брат, Максим.»

Текст плыл перед глазами. Она перечитала его ещё раз, потом ещё. Каждое слово впивалось в мозг, как раскалённая игла.

Сестра. Не «Анна». Сестра.
Скучаю. Зловещая, извращённая нежность.
Взрыв — это только начало.
Ты заплатишь за всё. За что? За Кирилла? За верфь? За всё?
И за папу тоже. За отца. За Игоря Ковалева.
Твой брат, Максим.

Максим. Её брат. Сводный брат. Сын Игоря Ковалева и Лидии. Тот, кто в первой части, по официальной версии, погиб при загадочных обстоятельствах во время конфликта со Скрягиным. Его тело так и не нашли, но все давно смирились с его смертью. Екатерина использовала эту смерть как один из козырей против Скрягина.

Он… жив?

Логика, холодная и беспощадная, складывала кусочки пазла. Кто мог так ненавидеть её и Екатерину? Кто мог считать, что они украли у него наследство отца? Кто знал все внутренние процессы на верфи? Кто мог организовать диверсию такой точности? Кто-то, кто имел доступ, мотив и желание мести.

Максим. Озлобленный, обиженный, считающий себя обделённым. Он исчез, но не умер. Он выжил. И он вернулся. Не для того, чтобы потребовать своё. Для того, чтобы уничтожить то, что, как он считал, у него отняли. И начал он с Анны.

«Взрыв — это только начало.» Значит, будет ещё. Значит, он не остановится, пока не развалит всё, что связано с именем Ковалевых. Или пока не уничтожит их самих.

Анна опустилась на пол, прислонившись к кровати. Телефон выскользнул из её ослабевших пальцев. Она сидела в центре роскошной, стерильной спальни в золотой клетке, а за её стенами бушевал пожар, погибли люди, и на неё охотился призрак из прошлого, который оказался живее всех живых.

Она понимала теперь всю глубину игры. Она была не просто пешкой между Екатериной и отцом. Она была мишенью в войне, о которой даже не подозревала. Войне, которую объявил мёртвый, чтобы похоронить живых.

Страх вернулся. Но не панический, не парализующий. Это был чистый, животный, острый страх загнанного в угол зверя, который понял, что отступать некуда. Клетка, в которую её посадила Екатерина, вдруг стала не тюрьмой, а… крепостью? Укрытием? Или очередной ловушкой в лабиринте, где охотником был её собственный брат?

Она медленно подняла голову. В зеркале напротив отражалось её лицо — бледное, с горящими глазами. В них не было ни капли прежней растерянности. Была только ясность. Жестокая, беспощадная ясность.

Бегство отменялось. План «крысы» провалился. Потому что крыса думала, что убегает от кошки. А оказалось, что она выбежала прямо на крысолова, которого все считали мёртвым.

Теперь у неё был новый враг. И новая реальность, в которой правила были написаны кровью и взрывами. Она подняла телефон, снова посмотрела на сообщение. Потом набрала номер Екатерины.

Сестра ответила почти мгновенно, её голос был хриплым от ярости и дыма.
— Что?!
— Катя, — сказала Анна спокойно, чётко, без тени прежней неуверенности. — У нас проблемы. Больше, чем ты думаешь. Нужна встреча. Срочно. Не по телефону. И позови отца. Если он ещё в состоянии говорить.
— О чём ты? Сейчас не время…
— Это именно то время, — перебила её Анна. — Потому что взрыв — это только начало. И следующей можешь быть ты. Или я. Или всё, что мы пытаемся сохранить.
Пауза на другом конце провода была долгой. Потом Екатерина сказала, и в её голосе впервые за много месяцев прозвучало нечто, отдалённо напоминающее страх:
— Что ты знаешь?
— Знаю, что Максим жив. И он пришёл за нами. Встреча, Катя. Или мы все погибнем. По-настоящему.

Она положила трубку. Сообщение от Максима всё ещё светилось на экране. Она сохранила его. Потом встала, подошла к окну. За пределами забора, в соснах, казалось, шевельнулась тень. Или ей показалось? Неважно.

Игра изменилась. Семейная сага обернулась триллером выживания. И Анна, наконец, поняла своё место в ней. Она больше не жертва. Не преступница. Не беглец.

Она — цель. И теперь ей предстояло решить: быть мишенью или стать охотницей в этой новой, смертельной охоте, где её противником был её собственный брат, воскресший из морских глубин, чтобы утащить их всех за собой.

Она повернулась от окна и начала готовиться к встрече. К войне. В её глазах отражался холодный блеск стали — той самой, из которой делают не только корабли, но и клинки.

Часть 2. Воскрешение из мёртвых
ГЛАВА 7: «ТЕНЬ БРАТА»

Мир не рушится с грохотом. Он рассыпается в тишине. Осколки былой реальности — работа, статус, иллюзия контроля — лежали вокруг Анны, но она уже не пыталась их собрать. Она смотрела на них, как на чужой пазл, который никак не складывался в обещанную картину.

Известие о том, что Максим жив, повисло в воздухе плотной, незримой грозовой тучей. Оно меняло всё. Врагом оказался не абстрактный «Х», складывающий звёзды из газет, и не всесильная сестра, держащая её на коротком поводке. Врагом был призрак, обретший плоть. И его ненависть была не холодной и расчётливой, как у Екатерины, а старой, выдержанной в рассоле обид, пылающей и иррациональной.

Екатерина приехала в «Морские сосны» через час после звонка. Она вошла без стука, сметая с пути одного из охранников, который робко попытался напомнить о процедуре. Она была одна, без свиты. На ней был тот же костюм, что и утром на верфи, но теперь на рукаве явно проступало тёмное пятно — то ли сажа, то ли кровь. Её лицо было маской из усталости и ярости, но под этой маской Анна впервые увидела трещину. Не страх, нет. Скорее, яростное, негодующее недоумение хищника, на которого осмелились напасть.

— Говори, — бросила Екатерина, даже не садясь. Она стояла посреди стерильной гостиной, как чуждый, опасный элемент, нарушающий безупречный порядок своей простой, грубой энергией разрушения.
— Он жив, — повторила Анна, протягивая ей телефон с сообщением. — Максим. Он это прислал.
Екатерина схватила телефон, прочитала. Её пальцы сжали корпус так, что Анна услышала треск. Лицо сестры не дрогнуло, лишь губы побелели, тонко поджавшись.
— Номер? — отрывисто спросила она.
— Кирилла. Его старый номер.
— Подтвердить принадлежность Максиму невозможно. Это может быть провокация.
— Зачем? — устало спросила Анна. — Кому выгодно сейчас, в день взрыва, когда на нас уже и так всё валится, присылать такое? Скрягину? Он в тюрьме. Его людям? Они бы просто тебя убили, а не играли в кошки-мышки. Нет, Катя. Это он. Он выжил. И он вернулся.

Екатерина метнулась к окну, резким движением раздвинула шторы, как будто ожидала увидеть его лицо в темноте.
— Как? Мы искали… Следствие…
— Следствие вела твоя полиция, — холодно напомнила Анна. — Ты сама закрыла дело, как только стало удобно, списав всё на Скрягина. А тело так и не нашли. Он мог сбежать. Отсидеться. Вылечить раны. И наблюдать. Копить злость.
— За что? — Екатерина обернулась, её глаза сверкали. — Он сам полез в драку! Он сам попытался меня шантажировать!
— Он считал, что это ЕГО наследство, — тихо сказала Анна. — Наследство отца. А мы с тобой — ублюдки Сергея Петрова, незаконно захватившие его собственность. Или ты забыла, как он смотрел на нас после похорон?
Екатерина промолчала. Она не забыла. Никто не забыл ненависть в глазах Максима, когда Лидия, в слезах, призналась, что её отец — не Игорь Ковалев. Это был момент, когда брат перестал быть братом. Он стал врагом. Но тогда, в суматохе борьбы со Скрягиным, он казался меньшей из угроз. Ошибка. Роковая ошибка.

— Что он хочет? — прошептала Екатерина, и в её голосе прозвучала озабоченность женщины, столкнувшейся с непредсказуемой силой.
— Он написал: «Ты заплатишь за всё. И за папу тоже». Он хочет разрушить всё, что связано с отцом. Верфь. Нас. Возможно, даже мать. Взрыв — это демонстрация силы. И способ пригвоздить меня к месту. Теперь я официальная преступница, под следствием. Я никуда не денусь. Он может играть со мной сколько захочет.
— Со мной тоже, — мрачно добавила Екатерина. — Два трупа на моей образцовой верфи… Это удар по моей репутации, по моим планам. Он бьёт сразу по всем. — Она снова посмотрела на сообщение. — «Сестра». Он обращается к тебе. Значит, ты в приоритете.
— Потому что я была любимицей отца, — без эмоций констатировала Анна. — В его картине мира я — своровавшая любовь.
Екатерина фыркнула, но спорить не стала. Логика была чудовищной, но железной.
— Нужно найти его. Немедленно. — Она достала телефон, но Анна резко остановила её:
— Нет! Не твоими людьми. Он их предвидел. Он ждёт. Он уже здесь, Катя. В городе. Он знает каждый наш шаг. Взрыв на стенде — это не просто диверсия. Это сигнал: «Я могу ударить в самое сердце вашей империи, когда захочу».
— Тогда как? — в голосе Екатерины прозвучало раздражение, граничащее с отчаянием. Впервые за многие годы она не знала, что делать.
— Нужен тот, кто знает его лучше нас. Кто понимает, как он мыслит.

Они посмотрели друг на друга, и в воздухе повисло одно имя. Одно общее, проклятое имя, связывающее их всех в этот узел ненависти.

— Отец, — одновременно выдохнули они.

Сергея Петрова привезли в коттедж на следующее утро. Его сопровождала сиделка — пожилая, суровая женщина, но он шёл сам, опираясь на трость. Он выглядел… собранным. Не таким, каким Анна видела его в последний раз — растерянным, ушедшим в себя. Его глаза, обычно затуманенные, были на удивление ясными и острыми. Он осмотрел стерильную гостиную, потом перевёл взгляд на дочерей, стоящих друг напротив друга, как дуэлянты.

— Ну, — сказал он тихим, но твёрдым голосом. — Собрались. На семейный совет. Только кого-то не хватает? Ах, да. Брата.

Он знал. Анна почувствовала это по тому, как он произнёс «брата» — с горькой, неизбывной горечью и странной, леденящей гордостью.

— Ты в курсе? — спросила Екатерина, опуская формальности.
— Лев передал. Про взрыв. И про сообщение. — Сергей медленно опустился в кресло, положил трость рядом. — Так он жив. Я… я всегда надеялся. И боялся.

— Боялся? Почему? — не удержалась Анна.
Сергей посмотрел на неё, и в его взгляде была бездна усталости и знания.
— Потому что Максим — это наше общее творение. Моё, Игоря, Лидии… ваше. Мы его сделали таким. Игорь — своей слепой любовью к тебе, Анна, и холодностью к нему, законному наследнику. Я — своим молчаливым присутствием и статусом призрака в его доме. Лидия — своей слабостью и ложью. А ты, Анна… — он снова посмотрел на неё, — своим безразличием. Ты даже не замечала, как он на тебя смотрит. Для тебя он был просто неудачливым старшим братом, помехой.

Это была правда. Горькая, режущая правда. Анна вспомнила редкие семейные ужины, где Максим сидел молча, а она болтала с отцом о чертежах, о море. Она не ненавидела его. Она его игнорировала. И для гордого, неуверенного в себе Максима это, наверное, было хуже ненависти.

— Что он сделает? — спросила Екатерина, отбросив сантименты.
Сергей закрыл глаза, как бы собирая мысли.
— Он ненавидит нас всех. Но иерархически. На первом месте — вы, девочки. Ты, Катя, как символ узурпированной власти, лишившая его законного места. Ты, Анна, как символ украденной любви, ради которой отец закрывал глаза на всё. Потом, возможно, Лидия — за предательство. Потом я… за то, что позволил этому случиться. И, наконец, сама верфь — как памятник отцу, который его не оценил.
— Он хочет нас убить? — спросила Анна, и её собственный голос прозвучал отстранённо.
— Нет, — покачал головой Сергей. — Убийство — это слишком просто. Он хочет, чтобы мы страдали. Чтобы мы потеряли всё: репутацию, свободу, друг друга. Он хочет, чтобы мы сами разрушили то, что построили. Взрыв — это не попытка убить. Это демонстрация: «Смотрите, я могу в любой момент разрушить ваше детище. И я буду делать это медленно, по кусочкам, пока вы не сойдёте с ума». Он будет методичен. Он стал тем, кем мы его создали: умным, терпеливым, одержимым и абсолютно беспощадным.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Прогноз отца был хуже любых самых страшных предположений. Они имели дело не с мстителем-одиночкой, а с архитектором распада, который знал все слабые точки конструкции под названием «семья Ковалевых-Петровых».

— Как его найти? — спросила Екатерина. — У тебя остались связи? Ты же всегда всё знал.
Сергей горько усмехнулся.
— Связи? Те, что были, разбежались или умерли. Максим не дурак. Он не будет пользоваться старыми каналами. Он создал свои. Он готовился. Долго. Он где-то рядом. Он наблюдает. И ждёт наших ошибок.
— Значит, мы просто должны ждать следующего удара? — в голосе Екатерины зазвенела сталь. Она не привыкла быть пассивной мишенью.
— Нужно думать, как он, — сказал Сергей. — Где бы он мог быть? Где чувствовал себя своим? Где его не искали?

Анна вдруг вспомнила. Детство. Не общее, а его. Его увлечения.
— Лодка, — выдохнула она. — У него была старая моторная лодка. «Чайка». Отец подарил ему на шестнадцатилетие. Он целыми днями мог пропадать на ней в заливах, в бухтах. Он знал каждую заводь, каждый островок на сто километров вокруг.
Сергей кивнул, в его глазах вспыхнула искра одобрения.
— Верно. Вода — его стихия. Не верфь, как у Игоря. А именно вода. Свободная, дикая. Он мог где-то там, на одном из необитаемых островков, иметь убежище. Склад. Базовый лагерь.
— Нужно обыскать все острова, — немедленно отреагировала Екатерина, уже доставая телефон.
— Бесполезно, — остановил её Сергей. — Их десятки. И если он там, он увидит приближение. Или уйдёт. Или устроит засаду. Нет, нужно выманить его. Создать приманку, от которой он не сможет отказаться.
— Какую? — спросила Анна.
Сергей посмотрел на неё, потом на Екатерину.
— Ту, против которой он не устоит. Сестёр, грызущихся насмерть из-за наследства. Раскол в стане врага — лучший подарок для мстителя. Ему захочется приблизиться. Наблюдать. Может быть, даже подлить масла в огонь.

План был чудовищным в своей простоте. Им нужно было инсценировать ссору, разрыв, публичное противостояние. Заставить Максима поверить, что его месть работает, что семья разваливается изнутри. И надеяться, что он проявится, чтобы насладиться зрелищем или нанести решающий удар.

Екатерина, после короткого раздумья, кивнула.
— Это может сработать. Нужен публичный скандал. На людях. Например… на моём ближайшем мероприятии. Открытие первой очереди набережной через неделю. Там будет пресса, городская элита. Если ты, Анна, устроишь там истерику, обвинишь меня в давлении, в том, что я подставила тебя со взрывом…
— Это уничтожит твою репутацию, — возразила Анна.
— Временно, — парировала Екатерина. — Потом мы сможем всё объяснить как семейную ссору, которую затушили. Но Максим должен увидеть трещину. Увидеть, что ты готова на всё, чтобы свалить меня. Это его зацепит.

Анна смотрела на сестру и отца. Они строили стратегию, как военачальники. Она была частью этой стратегии — разменной пешкой, приманкой. И снова, как всегда, её роль сводилась к исполнению. Но теперь у неё не было выбора. Максим был общей угрозой. И его тень была страшнее тени Екатерины.

Договорились. Сергея увезла сиделка. Он уходил, снова сгорбленный, но с тем же острым, ясным взглядом. Перед уходом он взял Анну за руку. Его пальцы были холодными и костлявыми.
— Будь осторожна, звёздочка, — прошептал он. — Он помнит каждую мелочь. Каждую обиду. И у него отличная память.

После их отъезда в коттедже снова воцарилась тягостная тишина. Екатерина уехала «готовить почву» для их спектакля. Анна осталась одна. Охранники снаружи. Запрет на выезд. И чувство, что стены, которые должны были защищать, теперь смыкаются, как ловушка.

Она пыталась работать — просматривала документы по делу о взрыве, которые прислал её адвокат (нанятый, конечно, Екатериной). Всё было чисто, слишком чисто. Все подписи — её. Все распоряжения — от её имени. Кто-то поработал на совесть. Максим? Или кто-то из его людей, внедрённый на верфь? Возможно, тот самый Лев? Мысль о предательстве Льва, который так вовремя исчез, грызла её. Но сейчас было не до того.

К вечеру её начало трясти от нервного перенапряжения. Она решила принять душ. Горячий, почти обжигающий, чтобы смыть с себя ощущение липкого, всепроникающего страха.

Когда она вышла из ванной, закутанная в полотенце, её взгляд упал на стену в спальне. На то место, где висела большая, безликая абстрактная картина в духе «морской пейзаж» — часть стандартного убранства коттеджа.

Картина висела неровно. Совсем чуть-чуть, на сантиметр ниже с правой стороны.

Анна замерла. Она человек порядка, особенно сейчас, в этом стерильном пространстве. Она точно помнила, что утром картина висела ровно. Она проверяла это бессознательно, как проверяла всё в этой клетке.

Кто-то был здесь. В её отсутствие. Охранник? Нет, они не заходили внутрь без её ведома. Горничная? Её не было сегодня.

Сердце забилось чаще. Она подошла к картине, осторожно взяла её за раму. Картина была лёгкой. Она сняла её со стены.

За картиной была ниша. Неглубокая, явно сделанная уже после постройки дома. И в этой нише лежала небольшая коробка. Простая, картонная, потёртая, затянутая скотчем.

Руки Анны задрожали. Она положила картину на кровать, взяла коробку. Она была лёгкой. Она отнесла её на кровать, села рядом. Долго смотрела на неё, как на неразорвавшуюся бомбу.

Потом, резким движением, порвала скотч и открыла створки.

Внутри, на жёлтой газетной бумаге, лежали вещи. Детские вещи. Потрёпанный плюшевый медвежонок с одним глазом. Набор ржавых морских рыболовных крючков. Несколько ракушек. И её кукла. Французская кукла с фарфоровым лицом и настоящими ресницами, которую ей подарил отец на седьмой день рождения. Кукла, которую она обожала. Кукла, которую однажды нашли на террасе с оторванной головой. Она тогда горько плакала, а отец обвинил в этом кота. Голову так и не нашли.

И вот она лежала здесь, в коробке. Тело куклы и… её голова. Аккуратно открученная, а не оторванная, как она всегда думала. Глаза куклы были выколоты чёрным маркером.

И к платью куклы была приколота записка. Простой листок в клетку, сложенный вдвое.

Анна развернула его. Почерк был мужским, угловатым, нервным. Она никогда не видела почерка взрослого Максима, но детские каракули в старых открытках от него всплыли в памяти. Это был его почерк.

На листке было написано всего три строки:

«Помнишь, как ты сломала мою модель корабля? Папа тебя не наказал. Наказание приходит с опозданием.»

В памяти, как вспышка магния, возникла картина. Ей лет десять. Максиму — пятнадцать. Он несколько месяцев клеил из дерева и картона модель парусника, точную копию «Морской звезды» (первой). Он хвастался, ходил с ней по дому. А она, изнывая от скуки в дождливый день, зашла в его комнату (что было запрещено) и, рассматривая модель, нечаянно… или не совсем нечаянно?.. задела её рукой. Модель рухнула со стола, мачты сломались, паруса порвались. Максим застал её над обломками. Он не кричал. Он смотрел на неё с абсолютным презрением, и ей стало страшно. Она убежала. Потом был скандал. Отец отчитал Максима за то, что он оставил хрупкую вещь без присмотра, а её… её просто отправили в комнату, без сладкого. Наказанием стало то, что она увидела в глазах брата. Но потом все забыли. Все, кроме него.

Он помнил. Двадцать лет спустя он помнил сломанную игрушку. И выколотые глаза её куклы были ответом.

Анна сидела, сжимая в руках фарфоровую головку. Холодный ужас, гораздо более глубокий, чем перед взрывом или арестом, пополз по её спине. Это была не просто месть. Это было напоминание: я вижу тебя насквозь. Я знаю каждую твою слабость. Я помню каждую твою провинность. И я собираю долги. За всё.

Он был здесь. В этом коттедже, который считался неприступным. Он прошёл сквозь охрану, систему видеонаблюдения, все замки. И оставил след своего «визита». Не для того, чтобы убить. Чтобы напомнить: твоя жизнь, твой покой, твоё мнимое безопасное место — иллюзия. Я могу забрать их в любой момент. Как забрал голову твоей куклы.

Она подняла глаза, обвела взглядом спальню. Каждый угол, каждый предмет теперь казался потенциальной засадой. Шкаф, гардероб, дверь в гардеробную… За ними мог прятаться он. Или его следующий «подарок».

Она осторожно, стараясь не шуметь, встала, надела халат, подошла к панели управления «умным домом». Вызвала службу охраны.
— Да, Анна Игоревна? — послышался голос дежурного.
— В моей спальне… Я нашла посторонний предмет. Кто-то был здесь.
— Немедленно проверяем, — голос стал официальным, настороженным. — Не выходите из комнаты, мы поднимаемся.

Через минуту в коридоре послышались шаги, стук в дверь. Она открыла. На пороге стояли два охранника и начальник смены, мужчина лет пятидесяти с бычьей шеей.
— Где? — коротко спросил он.
Анна показала на коробку на кровати. Он осторожно подошёл, осмотрел, не трогая. Его лицо стало каменным.
— Откуда это?
— За картиной. Её повесили криво. Я поправила и увидела нишу.
Начальник смены выругался себе под нос, потом взялся за рацию.
— Всем постам! Немедленный осмотр периметра! Проверить архивы записей за последние 24 часа! Особое внимание на окна первого этажа со стороны леса!

Он давал указания, а Анна стояла и смотрела на куклу. Её голова с выколотыми глазами лежала рядом с телом, создавая жутковатую, сюрреалистическую картину. «Наказание приходит с опозданием». Значит, это только начало. Значит, будет ещё.

Охранники обыскали весь коттедж, чердак, подвал. Никого. Камеры, как выяснилось, в 3:15 ночи дали сбой ровно на семь минут. Техническая неисправность. Совпадение.

Когда они ушли, пообещав усилить охрану и сменить всю систему, Анна осталась одна с коробкой. Она не могла её выбросить. Это было вещественное доказательство, трофей, оставленный врагом. И напоминание.

Она положила куклу обратно в коробку, закрыла её и засунула под кровать. Потом подошла к окну, раздвинула штору. За забором, в темноте соснового леса, не шевелилось ничего. Но она знала — он там. Он смотрит. И улыбается.

Она взяла телефон, хотела позвонить Екатерине, рассказать. Но остановилась. Нет. Это её личная война. Её личный кошмар. И если она хоть на секунду покажет, как это её напугало, Максим выиграет. Он этого и ждёт.

Вместо этого она открыла блокнот «Хроника угроз». Открыла новую страницу. Рука дрожала, но она заставила себя вывести ровные буквы.

«День после взрыва. Установлен противник: Максим Ковалев (брат, считался погибшим). Методы: терроризм (взрыв), психологическое давление (проникновение в жилище, символы детских обид). Получено послание: коробка с детскими вещами, моя кукла с оторванной головой, записка. Цель, согласно анализу С.П.: не убийство, а тотальное разрушение репутации, свободы, психики. Стратегия противника: методичная, терпеливая, основанная на глубоком знании семейных травм. Текущий план: инсценировка разрыва с Е.П. для выманивания. Личное наблюдение: противник обладает высокими навыками проникновения и технического саботажа. Чувство: не страх, а холодная ярость. Он превратил прошлое в оружие. Значит, и я могу.»

Она закрыла блокнот. Подошла к зеркалу. В её глазах, вопреки ожиданиям, не было слёз. Был холодный блеск, который она заметила накануне. Блеск осколка льда. Блеск решимости.

Максим думал, что играет с испуганной девочкой, которая плакала из-за сломанной куклы. Но той девочки больше не было. Её стёрли месяцы лжи, предательства, вины и страха. На её месте стояла женщина, которой уже нечего было терять, кроме собственной жизни. А ради жизни можно бороться очень, очень грязно.

— Хорошо, братец, — тихо сказала она своему отражению. — Ты помнишь сломанный корабль. А я помню, как ты однажды, когда я училась плавать, толкнул меня с пирса на глубину. Ты сказал, что это случайность. Папа тебя не наказал. — Она сделала паузу. — Видишь, у меня тоже есть память. И моё наказание тоже приходит с опозданием.

Она отошла от зеркала, легла в кровать, выключила свет. В темноте, под кроватью, лежала коробка с призраком детства. А за окном, в лесу, возможно, притаилась тень брата. Но теперь она её не боялась. Потому что тень — это всего лишь отсутствие света. А она научилась видеть в темноте. И готовиться к бою.
ГЛАВА 8: «СОЮЗ ТРЁХ»
Ненависть — плохой клей. Но страх смерти — превосходный цемент. Именно он скрепил трёх самых несовместимых людей на свете в шаткий, но необходимый альянс. Анна, Екатерина и Сергей стали подобием древних богинь мести — эриний, только преследовали они не преступника, а собственное прошлое, воплотившееся в Максиме. Их союз был лишён доверия, полон взаимных подозрений и невысказанных обвинений. Но он работал. Потому что альтернативой было их уничтожение поодиночке.

Их первая официальная встреча состоялась не в коттедже и не в мэрии, а на нейтральной территории — в загородном доме Сергея, куда он переехал после окончательного разрыва с Лидией. Дом был скромным, одноэтажным, затерянным среди сосен на высоком берегу. Внутри пахло старой бумагой, лекарствами и морем. Здесь не было слуг, только молчаливая сиделка, которая подала чай и удалилась.

Они сидели за кухонным столом — три острова в океане взаимного непонимания.
— Итак, — начала Екатерина, отодвинув чашку. Её взгляд скользнул по отцу, потом по сестре. — У нас есть общая проблема. У неё есть имя. И она методично уничтожает всё, что мы пытаемся сохранить. Вопрос один: как её решить?
— Его, — поправил Сергей, глядя в окно на хмурое небо. — Проблема — «он». Максим. Не забывайте, с кем имеете дело. Обезличивание врага — первая ошибка.
— Хорошо, «он», — нехотя согласилась Екатерина. — Твои старые… контакты. Они могут что-то дать?
Сергей медленно повернул к ней голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на насмешку.
— Мои «контакты», как ты их называешь, либо постарели, либо сидят, либо умерли. Те, что остались… им не интересны семейные разборки. Максим для них — призрак. Но есть один человек. Его зовут «Старый Боцман». Не спрашивай настоящее имя. Он когда-то возил грузы особой важности. Знает каждую лодку, каждый нелегальный причал в радиусе двухсот километров. Если Максим использует воду, Боцман об этом узнает. Но он не будет говорить просто так.
— Деньги? — спросила Анна.
— Нет, — покачал головой Сергей. — Он выше этого. Ему нужна услуга. Информация за информацию. Или… защита. В прошлом году его внука посадили за хулиганство. Срок небольшой, но парень хрупкий. Боцман боится, что его сломают в колонии.
Екатерина кивнула, её мозг уже работал, просчитывая варианты.
— Я могу замолвить слово. Перевести в колонию-поселение или добиться условно-досрочного. Если он даст нам Максима.
— Попробуй, — сказал Сергей. — Но будь готова, что он попросит больше. Эти люди… они берут по полной.

Так был запущен механизм. Екатерина, используя свои связи в прокуратуре и ФСИН, начала тихую, но эффективную кампанию по «гуманизации» условий содержания внука Боцмана. Одновременно она давила на городскую полицию, требуя активизировать поиски «террориста», устроившего взрыв на верфи. Официально — это была версия о недовольных бывших сотрудниках Скрягина. Неофициально — все понимали, кого ищут.

Анна играла свою роль. Она стала появляться на людях — бледная, с кругами под глазами, в скромной, почти траурной одежде. Она дала интервью местному телеканалу, где, запинаясь и глотая слёзы, «признавала» свою долю вины в трагедии на верфи.
«Я слишком доверилась отчётам… Я торопилась… Я чувствую страшную ответственность…» — её голос дрожал намеренно, но за этой дрожью стояла не ложь, а новая, холодная решимость. Она ловила себя на мысли, что играть сломленную женщину теперь проще простого — нужно было лишь снять часть внутренних защит, и наружу вырывалась подлинная, измотанная до предела душа.

Она ждала реакции Максима. Ожидала новых посланий, новых «подарков». Но тишина была оглушительной. Как будто он удовлетворился первым актом мести и теперь выжидал, наблюдая, как они будут метаться.

Через пять дней Сергей сообщил о первом результате.
— Боцман вышел на связь. Через третьи руки. Говорит, что в районе Северных островов, в бухте «Спящий Кит», последние полгода иногда видят огонёк по ночам. Не рыбаки — те ходят группами. Одинокая лодка, старая «Казанка». Подходить близко нельзя — кто-то на берегу явно выставляет сигнальные растяжки. Местные обходят стороной.
— Это может быть он, — сказала Анна, сердце её ёкнуло. Северные острова — дикое, безлюдное место. Как раз то, где мог бы прятаться Максим.
— Или просто браконьеры, — осторожно заметила Екатерина. — Нужна проверка. Но если высадиться с моря, он будет предупреждён.
— С воздуха, — предложил Сергей. — У меня есть… знакомый, у которого остался старенький мотодельтаплан. Он может пройти на низкой высоте, сделать снимки. Бесшумно.
— Договорись, — кивнула Екатерина. — А я тем временем попробую другой путь. Квартиры. Снимал ли он что-то в городе? Под чужим именем? Нужно проверить арендный рынок.

Екатерина действовала через налоговиков и управляющие компании. Под предлогом «антитеррористических проверок» начался скрининг всех краткосрочных аренд за последний год. Работа адская, но её административный ресурс справлялся.

Анна же, в промежутках между своей публичной агонией, занялась тем, что умела лучше всего — анализом. Она получила от Льва (который, к её удивению, вышел на связь, извинившись за исчезновение «по приказу сверху» — то есть Сергея) полный дамп данных с ноутбука Колесникова и дополнительную информацию, собранную отцом. Она строила психологический портрет брата. Его увлечения (радиоэлектроника, выживание, история флота), его круг общения (практически нулевой), его финансовые следы (обналичивание небольших сумм с давно заброшенных счетов, которые все считали мёртвыми). Он был призраком, но даже призраки оставляют следы в цифровом мире.

Через неделю пришли результаты с воздуха. Фотографии, сделанные с мотодельтаплана, были размытыми, но на них угадывалась полуразрушенная рыбацкая избушка на берегу бухты «Спящий Кит». И рядом с ней — аккуратно замаскированный предмет. Анна, увеличив снимок, узнала форму. «Чайка». Лодка Максима.

— Это он, — твёрдо сказала она, показывая снимки Екатерине и Сергею. — Это его база.
— Хорошо, — Екатерина изучила карту. — Бухта в трёх часах хода от города. Подход только с моря, берег обрывистый. Можно попробовать блокировать его там, высадить группу…
— Нет, — резко оборвал Сергей. — Если он выставил растяжки, значит, готов к такому. Он или взорвёт всё к чертям, или уйдёт по воде. У него там, наверняка, подготовлена отходная позиция. Нужно выманить его в город. Туда, где он чувствует себя неуверенно.

И тут Екатерина получила сообщение от своего человека в полиции.
— Кажется, мы нашли его городскую конспиративную квартиру. Снимал шесть месяцев назад через подставное лицо — бывшего алкоголика, который потом внезапно «сорвался» и упал под поезд. Квартира в старом районе, «спальнике». Никто не обращал внимания. Оперативники готовы к штурму.

Взгляды троицы встретились. Штурм? Это могло спугнуть. Но и упускать шанс было нельзя.
— Я пойду с ними, — неожиданно сказала Анна.
— Ты с ума сошла? — возмутилась Екатерина. — Ты же под следствием!
— Именно поэтому. Я — «сломленная» сестра, которая хочет понять, почему брат её ненавидит. Это правдоподобно. К тому же, я знаю его почерк, его вещи. Я могу увидеть то, что не увидят оперативники.
Сергей кивнул, одобрив.
— Пусть идёт. Но под охраной. И в бронежилете.

Квартира находилась в пятиэтажной «хрущёвке» на окраине. Район был тихий, спальный. Когда они подъехали, оперативники уже блокировали подъезд. Анну облачили в тяжёлый бронежилет, дали в руки рацию. Она чувствовала себя чуждым элементом в этой чётко отлаженной полицейской машине. Но её присутствие санкционировала лично мэр, так что возражений не было.

Штурм был быстрым. Дверь выбили, группа зашла с криками «Полиция!». Внутри было пусто. Никого.

Анна вошла следом. Первое, что ударило по нервам, — запах. Запах лекарств, смешанный с запахом пыли и старого дерева. И холод. Батареи были выключены.

Потом она увидела стену.

Всю стену гостиной, от пола до потолка, занимала импровизированная карта. Фотографии, связанные нитками, распечатки документов, газетные вырезки. В центре — большой портрет Игоря Ковалева. От него нитки вели к фотографиям Екатерины, Анны, Сергея, Лидии. К фотографиям верфи, «Морской звезды» (обеих), к статье о гибели Кирилла. Это была паутина одержимости, тщательно сплетённая за месяцы, а может, и годы.

Анна подошла ближе. Её собственная фотография была обведена красным маркером. На ней были сделаны пометки: «Архитектор», «Слабое место — вина», «Любимица отца». Фотография Екатерины: «Стратег», «Слабость — репутация, власть». Сергея: «Призрак», «Слабость — память, дочери». Лидии: «Предательница», «Слабость — страх».

Отдельный угол был посвящён верфи: схемы, графики работы, распечатки приказов за её, Анны, подписью. Была даже схема её коттеджа в «Морских соснах» с пометками о камерах и расписании охраны. Он всё знал. Каждый шаг.

Но больше всего Анну поразили фотографии Лидии. Их было много. Лидия у магазина. Лидия в окне своего дома. Лидия на скамейке в парке. На некоторых фотографиях были красные кресты — как будто отмечались маршруты или режим. За ней явно велась методичная, подробная слежка. Он собирал досье на всех. И мать была в его списке.

Оперативники осторожно обыскивали комнаты, собирая улики в пакеты: ноутбук, флешки, папки с бумагами. Анна прошла в спальню. Здесь было аскетично: кровать, тумбочка, стул. На тумбочке лежала папка с надписью «Мед.».

Она открыла её. Внутри — медицинские заключения, выписки, результаты анализов. Диагноз, выведенный крупными буквами на одном из бланков, заставил её похолодеть: «Глиобластома. IV стадия. Неоперабельно.» Даты — начало года. Прогноз: от нескольких месяцев до года. Последние записи говорили о прогрессировании, о метастазах в костный мозг. Максим был смертельно болен. У него не было будущего.

Это объясняло всё. Его внезапную активность, его готовность идти на риск, его желание успеть. Он мстил не только из ненависти. Он мстил, потому что это было последнее, что он мог успеть сделать в своей жизни. Смертный приговор превратил его не просто в мстителя, а в камикадзе, готового взорвать всё и всех на своём пути.

Анна опустилась на край кровати, листая страницы. Среди медицинских бумаг попалось что-то другое — пожелтевший листок в клетку, явно ксерокопия. Она вытащила его.

Это была копия страницы из судового журнала первой «Морской звезды». Дата — день катастрофы. Записи капитана были скупыми, деловыми. И вот, внизу, после записи о выходе в море, другой рукой — нервной, угловатой — была сделана приписка. Анна узнала почерк отца. Игоря.

Текст гласил: «С.П. (Сергей Петров) настаивал на выходе в шторм. Говорил, данные по остойчивости неполные, нужно проверить в экстремальных условиях. Я уступил. Будь что будет. И.К.»

Мир сузился до этого листка. Шум в ушах. Анна подняла глаза, увидела в дверном проёме Сергея. Он вошёл в квартиру вслед за ней, проигнорировав протесты оперативников. Его лицо было напряжённым.

— Что ты нашла? — спросил он.
Молча, она протянула ему копию.

Сергей взял листок, поднёс к глазам. Он читал долго. Цвет медленно уходил с его лица, оставляя пепельно-серый оттенок. Его рука задрожала.
— Это… подлог, — выдавил он хрипло. — Я никогда… Я не настаивал. Мы приняли решение вместе. Коллегиально. Игорь… он бы не написал такого.
— Но это его почерк, — тихо сказала Анна. Она знала почерк отца, его характерные завитки.
— Подделать можно что угодно, — голос Сергея сорвался, в нём впервые зазвучала паника. — Максим… он хочет нас расколоть. Посеять сомнения. Это часть его плана!

В дверях появилась Екатерина. Она оценила обстановку мгновенно — бледное лицо отца, листок в его руках, потрясённый вид Анны.
— Что это? — спросила она, выхватив документ из рук Сергея. Прочла. Её лицо не дрогнуло. Только губы стали тоньше. Она подняла взгляд на отца, и в её глазах не было ни капли сомнения, только аналитический интерес.
— Так вот в чём дело, — произнесла она медленно, как бы собирая мысли воедино. — Значит, он мстит не только нам за то, что мы «украли» его наследство. Он мстит тебе, отец. За то, что ты, по его мнению, погубил его настоящего отца. Игоря. Из-за твоего тщеславия, твоей тяги к риску.

— Это ложь! — крикнул Сергей, и в его крике прозвучала боль, настоящая, животная. — Я любил Игоря как брата! Я никогда не стал бы рисковать его жизнью! Максим сфабриковал это! Чтобы ты… чтобы вы все меня возненавидели!

Он смотрел на дочерей, ища в их глазах хоть каплю веры. Но Анна видела в его взгляде не только праведный гнев. Она видела ужасное сомнение. Тень, промелькнувшую в глубине. А что, если? Что если в пылу спора, в желании доказать свою теорию, он всё-таки надавил? Игорь, уставший, измотанный, мог уступить гению, в которого верил. И записать это в журнал. Не как обвинение, а как констатацию факта. «Я уступил».

— Журнал… оригинальный судовой журнал погиб вместе с кораблём, — сказала Анна, стараясь говорить рассудительно. — Откуда эта копия?
— Максим мог её подделать, — настаивал Сергей, но уже менее уверенно.
— Или найти, — парировала Екатерина. — Возможно, у Игоря была привычка делать копии важных страниц. Или кто-то из экипажа… — Она не договорила, но смысл был ясен. Свидетель мог выжить и сохранить этот листок как доказательство. А потом, годы спустя, он мог попасть в руки Максиму.

Повисло тяжёлое молчание. Шум оперативников в соседней комнате казался приглушённым, доносящимся из другого мира. В этой маленькой, пропахшей смертью и лекарствами спальне решалась не судьба Максима. Решалась история их семьи. И проявлялась правда, которая могла оказаться страшнее любой мести.

Сергей опустился на стул, закрыл лицо руками. Его плечи содрогнулись. В этот момент он не был стратегом, не был «серым кардиналом». Он был старым, больным человеком, которого Максим (пусть и не родной по крови) приговорил к самой страшной казни — сомнению в собственной чести.

Анна смотрела на него и чувствовала, как новая трещина проходит через её собственную душу. Если это правда… то её приёмный отец, Игорь, погиб из-за её биологического отца. Значит, её существование, сама её жизнь, была частью цепи событий, которая привела к катастрофе. Это было невыносимо.

Екатерина сложила листок, сунула его во внутренний карман.
— Это теперь наше, — сказала она без эмоций. — Никому. Особенно Лидии. — Она посмотрела на отца. — Отец, правда это или ложь, сейчас не важно. Важно, что Максим в это верит. И это делает его ещё опаснее. Он мстит не за имущество. Он мстит за отца. А такая месть не знает границ и пощады. — Она перевела взгляд на Анну. — Твой план с приманкой становится ещё более актуальным. Ему нужно видеть, как рушится наша семья. Как мы обвиняем друг друга. Дадим ему это зрелище. Но контролируемое.

Она говорила, но Анна почти не слышала. Она смотрела на стену в гостиной, на паутину ненависти, сплетённую её братом. Теперь в центре этой паутины она видела не только лица. Она видела старый журнал, штормовое море и двух мужчин, чья дружба и амбиции обернулись гибелью для многих. И теперь их дети продолжали эту пляску смерти, унаследовав не только бизнес, но и проклятие взаимных обид.

Союз трёх дал трещину. Их связывал уже не только страх перед Максимом. Их теперь связывала общая тайна, страшнее взрыва. Тайна о том, что истинная катастрофа случилась не вчера, а двадцать лет назад. И они все, так или иначе, были её участниками. И корабль всё ещё тонул, затягивая их на дно вместе с призраками прошлого.
ГЛАВА 9: «ИСПОВЕДЬ В БРЕДУ»
Обратный путь из квартиры Максима был путешествием в безмолвие. Они ехали в одной машине — Екатерина за рулем, Анна на пассажирском сиденье, Сергей сзади, прижавшись лбом к холодному стеклу. Никто не произнес ни слова. Груз найденного — медицинские заключения и та роковая копия журнала — лежал между ними, как труп, который невозможно проигнорировать.

Екатерина привезла их в свой загородный дом. Казалось, она инстинктивно искала наиболее контролируемую территорию. Дом был пуст — охрана осталась снаружи, служанке было приказано не беспокоить. Они вошли в кабинет Екатерины, просторную комнату с дубовыми панелями.

Екатерина бросила сумочку на стол, обернулась к Сергею. Её лицо было вырезано из льда.
— Ну, отец? — её голос резал тишину. — Ждём объяснений. Полных. Без экивоков. Что было на самом деле в тот день?

Сергей стоял посередине комнаты, съёжившийся, постаревший на десять лет за последний час. Он смотрел не на дочерей, а куда-то в пространство перед собой, где, казалось, разворачивались кадры старой киноплёнки.
— Вы не понимаете… — прошептал он.
— Мы и пытаемся понять! — резко сказала Анна. Её собственная голова гудела от противоречий. — Эта запись… твой почерк, почерк Игоря… Что это, папа? Правда? Или действительно подлог?
— Подлог… — попытался он, но голос сорвался. Он медленно опустился в кресло, лицо его исказилось гримасой боли — не физической, а той, что сидит глубоко в душе и вдруг вырывается наружу. — О, Боже… Игорь…

Он закрыл глаза, и с его ресниц скатилась одна-единственная слеза, прозрачная, как стекло. Анна замерла. Она никогда не видела отца плачущим. Даже после катастрофы, даже после удара, который частично стёр его разум.

— Он был моим братом, — хрипло заговорил Сергей, не открывая глаз. — Больше, чем братом. Мы строили «Звезду» не как заказ. Мы строили мечту. Его — о самом быстром и красивом судне на всём побережье. Мою — о совершенной, безупречной с инженерной точки зрения машине. Мы дополняли друг друга. Он — интуиция, дерзость, душа. Я — расчёт, логика, разум.

Он замолчал, собираясь с силами.
— Теория об остойчивости… у меня были сомнения. Расчёты показывали норму, но я чувствовал… интуитивно чувствовал, что при определённом сочетании волны и крена может возникнуть резонансная нагрузка на корпус. Данных не хватало. Нужны были реальные испытания в штормовых условиях. Я… я настаивал. Горячился. Доказывал, что если не проверить сейчас, то потом, с пассажирами на борту, может случиться непоправимое. Я говорил: «Игорь, мы должны быть уверены на все сто. Не на девяносто девять. На сто». Он смотрел на меня… он доверял мне. Как гению. Как другу. И он согласился.

Сергей открыл глаза. Они были полны страданием и виной, такой старой, что она въелась в самые кости.
— Мы вышли в тот шторм не из-за заказа, не из-за денег. Мы вышли, чтобы проверить мою гипотезу. Чтобы доказать, что я прав. Моё тщеславие, моя одержимость… Я убедил его. Капитан — он. Решение — его. Но давление… давление было моим. И он записал это в журнал. Не чтобы обвинить. Чтобы зафиксировать факт. «С.П. настаивал… Я уступил.» Это была его ответственность как капитана — отметить все обстоятельства рейса. Даже такие.

Комната замерла. Анна слышала только тяжёлое, прерывистое дыхание отца и тиканье настенных часов.
— Что случилось потом? — тихо спросила Екатерина. В её голосе не было уже обвинения. Был холодный, хирургический интерес.
— Шторм был сильнее, чем прогнозировали. Волна… именно та, которую я опасался. Резонанс. Корпус не выдержал. Лопнул по сварному шву, который… который прошёл контроль, но, видимо, имел скрытый дефект. Всё произошло за минуты. «Звезда» легла на борт, вода хлынула внутрь… — голос Сергея превратился в шёпот. — Я был в рубке с ним. Я видел его лицо. Не страх. Не ужас. Невыносимое разочарование. И вопрос в глазах… ко мне. Молчаливый вопрос: «Зачем?»

Сергей содрогнулся.
— Нас выбросило за борт волной. Я схватился за обломок. Его… его унесло. Я кричал. Но ветер, рёв воды… Потом темнота. Меня подобрали через шесть часов. Его… его нашли через три дня.

Он умолк. Исповедь, вырвавшаяся из него, казалось, высосала все остатки сил. Он сидел, сгорбившись, маленький, разбитый старик, несущий на своих плечах груз смерти лучшего друга, крушения мечты и вины, отравившей всю его последующую жизнь.

— Почему ты молчал? — спросила Анна. — Все эти годы? Почему позволил создать миф о несчастном случае, о просчёте в проекте?
— Что я должен был сказать? — Сергей поднял на неё воспалённые глаза. — Что я уговорил его на смерть? Что из-за моей гордыни погиб человек? Комиссия… они и так нашли нарушения. Недостаточный контроль, спешка. Это было достаточно, чтобы похоронить правду вместе с телом. Чтобы сохранить верфь. Чтобы… чтобы вы могли жить. — Он перевёл взгляд на Анну. — Я не мог сделать вас дочерьми… убийцы по неосторожности.

Екатерина медленно подошла к камину, оперлась на мраморную полку. Её профиль в свете настольной лампы был жёстким, как у судьи.
— И Лидия знала?
Сергей кивнул, едва заметно.
— Она догадывалась. Видела, как я сломлен. Слышала обрывки разговоров потом, на допросах. Она… она использовала это. Как рычаг. Чтобы я оставался в тени. Чтобы я не претендовал ни на что. Чтобы я не разрушал миф об Игоре-герое, погибшем из-за коварства судьбы. Она охраняла его память. И свою репутацию верной вдовы.
— А Максим? — вставила Анна. — Он нашёл эту запись?
— Должно быть. И построил на ней свою реальность. Он увидел не трагическую ошибку двух друзей. А злой умысел. Что я, завидуя, желая заполучить его жену и дело, намеренно отправил Игоря на смерть. А вы, мои дочери, — плод этого предательства и узурпаторы. В его глазах вы не просто сводные сёстры. Вы — символы торжества зла. И он должен всё разрушить. Чтобы очистить память отца. Чтобы восстановить справедливость. В его, искажённой болезнью и обидой, голове.

Логика была чудовищной, но завершённой. Максим не просто мстил за украденное наследство. Он вёл крестовый поход. Против еретиков, захвативших храм его отца. И он был готов сжечь этот храм дотла, вместе со всеми, кто в нём находился.

В комнате снова повисла тишина, теперь наполненная новым, более тяжким смыслом. Они были не просто жертвами мстителя, но участниками старой трагедии, последний акт которой разыгрывался сейчас.

Внезапно зазвонил телефон Екатерины. Она вздрогнула, посмотрела на экран. Незнакомый номер. Она подняла трубку.
— Да?
Анна видела, как лицо сестры меняется. Сначала настороженность, потом недоумение, потом — настоящий ужас. Такое выражение она видела на Екатерине впервые.
— Где?.. Когда?.. Хорошо. Держите её там. Я выезжаю. Никому ни слова.

Она положила трубку, её пальцы дрожали.
— Охрана задержала соседку Лидии, которая иногда приносит ей продукты. Она зашла сегодня вечером, как обычно. Дверь была открыта. В доме — полный беспорядок. Вещи разбросаны, стулья перевёрнуты. Лидии нет. На кухонном столе… лежал диктофон. И записка: «Для дочерей».

Анна почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Он взял её…
— Не просто взял.

Через полчаса охранник доставил диктофон. Екатерина нажала кнопку воспроизведения.

Сначала послышался шум ветра, скрип, похожий на скрип ржавых петель. Потом голос. Голос Максима. Но не тот, что был в сообщении — холодный, издевательский. Этот голос был странным: усталым, надтреснутым, почти детским.
— Мама… — прошептал он, и в этом слове была такая тоска и боль, что у Анны перехватило дыхание. — Мама, я всё тебе прощаю. Ты боялась. Ты всегда боялась. Я прощаю. Но их… их — нет. Они должны признаться. Публично. Во всём. В гибели отца. В том, что они такое. Они должны сказать правду всем. Всем в этом городе, который строил им памятники из лжи. — Голос стал твёрже, в нём зазвучала прежняя сталь. — Иначе я сожгу верфь дотла. Со всеми, кто на ней. С рабочими, с охранниками, с каждым, кто причастен к этому цирку. Выбор за ними. У них есть 48 часов. Считая с этой минуты.

Щелчок. Конец записи.

Анна стояла, не в силах пошевелиться. «Со всеми, кто на ней». Это была не угроза, это было обещание. И он его выполнит. Умирающему человеку терять нечего.

— Где он её держит? — хрипло спросил Сергей.
— Запись… шум ветра, скрип… — Екатерина переслушала фрагмент. — Это похоже на… маяк. Старый маяк на мысе Дальний. Он заброшен лет двадцать. — Она уже доставала второй телефон, набирала номер. — Я мобилизую всех. Полицию, МЧС, свою охрану. Штурм…
— НЕТ! — крикнули одновременно Анна и Сергей. Они посмотрели друг на друга, понимая без слов.
— Если мы пойдём на штурм, он взорвёт и маяк, и себя, и мать, — быстро заговорила Анна. — Он ждёт этого. Он хочет мученичества. И чтобы мы стали убийцами в глазах всех. Нет, он дал нам выбор. И срок.
— Признаться публично? — с горечью произнесла Екатерина. — Раскрыть всё? Про отца, про гибель «Звезды», про… про Кирилла? Это конец. Конец всему. Верфи, моей карьере, твоей свободе, Анна.
— А альтернатива? — тихо спросил Сергей. — Массовое убийство на верфи? Он способен на это. Ему нечего терять. И, судя по всему, у него есть помощники. Или он один, но с возможностями. — Он встал, его лицо вдруг стало решительным. — Я пойду. Один. Поговорю с ним. Я расскажу ему всю правду. Ту, которую только что рассказал вам. Может быть… может быть, он поймёт.
— Он не поймёт, папа, — сказала Анна, и в её голосе звучала бесконечная усталость. — Он не хочет понимать. Он хочет разрушения. Правда для него уже не важна. Важен акт возмездия.

Но другого выхода не было. Нельзя было рисковать жизнями сотен людей. И нельзя было отдавать Лидию на расправу, как бы та ни была виновата.

Они выехали через десять минут. Екатерина за рулем, Анна рядом, Сергей сзади. За ними, на почтительном расстоянии, следовали три машины с охраной Екатерины и наряд полиции. Но приближаться к маяку им было приказано только по особому сигналу.

Дорога на мыс Дальний была разбитой, грунтовой. Старый маяк стоял на самом краю обрыва, над бушующим внизу морем. Ночью, в свете фар, он казался призрачным, вырезанным из чёрной бумаги. В единственном окне наверху тускло мерцал огонёк. Свеча? Фонарь?

Машины остановились в полукилометре, за рощей кривых сосен. Дальше — пешком. Сергей настаивал, что пойдет один. Екатерина, после недолгого спора, согласилась, но снабдила его рацией с открытым каналом.
— Каждые пять минут — отчёт. Если что-то не так — кричи. Мы ворвёмся.
Сергей кивнул. Он выглядел невероятно хрупким и старым в свете фонарика, но в его глазах горела странная, почти фанатичная решимость. Искупить. Наконец-то.

Они наблюдали, как его тёмная фигура, опираясь на трость, медленно движется по тропинке к подножию маяка. Потом он скрылся в дверном проёме.

Минута. Две. Пять. Тишина в наушниках рации была звенящей. Анна сжимала руки в кулаки так, что ногти впивались в ладони.
— Папа, отзовись, — не выдержала Екатерина.
— Я… в порядке, — послышался хриплый голос Сергея. — Лестница. Иду наверх.

Минуты тянулись мучительно долго. Потом они услышали скрип двери, шаги, и… голос Максима. Близкий, чёткий. Он ждал.
— Ну, вот и собрались, — сказал Максим. Голос его звучал спокойно, даже устало. — Вся семья. Точнее, то, что от неё осталось.
— Максим… — начал Сергей.
— Не называй меня так! — голос Максима взорвался яростью. — Ты не имеешь права! Ты убийца! Ты убил моего отца!
— Это была ошибка, Максим! Трагическая, ужасная ошибка! Мы оба любили Игоря! Я никогда…
— ВРЕШЬ! — крик эхом разнёсся по рации. — У тебя на руках его кровь! И ты ещё смеешь приходить сюда? Ты привёл их? Моих милых сестричек?
— Они здесь, внизу. Они хотят поговорить. Хотят понять.
— Им нечего понимать! Им нужно признаться! Завтра. На площади. Перед всем городом. Или… ты слышал запись.

Послышались всхлипы. Лидия.
— Максим… милый… отпусти меня… прошу тебя…
— Молчи, мама. Ты уже сделала свой выбор. Теперь их очередь.

Внезапно в рации послышался новый звук — металлический щелчок. Анна узнала его — это звук взведённого курка. Пистолет.
— Папа! — крикнула она в свою рацию.
— Максим, не надо! — голос Сергея стал умоляющим. — Убей меня, если хочешь. Я заслужил. Но отпусти Лидию. Она ничего…
— Она всё знала и молчала! — заорал Максим. — Она покрывала тебя! Она позволила вам всем жить в этом вранье! Она тоже виновата! Но я… я её прощаю. Потому что она хотя бы боялась. А вы… вы даже страха не чувствовали. Вы просто взяли то, что было моим. И улыбались.

Тишина. Потом голос Максима, вдруг ставший совершенно нормальным, почти будничным:
— У вас осталось 47 часов и 10 минут. Решение за вами. А теперь… убирайтесь. Все. И передай сёстрам: если я увижу в пределах километра от этого маяка хоть одного полицейского, старуха умрёт первой. Понятно?

Ещё тишина. Потом шаги, скрип лестницы. И голос Сергея, полный отчаяния:
— Возвращаюсь.

Когда он вышел из маяка и заковылял обратно к роще, они увидели, что он плачет. Беззвучно, по-старчески, с беспомощными слезами, текущими по щекам.

— Он не слушает, — простонал он, опускаясь на землю. — Он… он уже не здесь. В голове. Болезнь, ненависть… он уже почти не человек.

Екатерина помогла ему подняться, повела к машине. Её лицо было каменным.
— У нас 47 часов, — сказала она, глядя на Анну. — Чтобы принять решение, которое убьёт нас, или чтобы найти способ остановить его, который, скорее всего, тоже убьёт кого-то из нас. Или всех.

Они поехали обратно. Ночь за окном была беспросветно чёрной. В машине пахло страхом, отчаянием и солью моря, которое когда-то поглотило одного отца, а теперь угрожало поглотить всю семью.

Анна смотрела в тёмное стекло. На нём отражалось её лицо — измождённое, с тёмными кругами под глазами. Но в этих глазах, вдруг, не было прежней растерянности. Было холодное, кристально ясное понимание.

Игр больше не было. Была война. А в войне есть только одно правило — выживает тот, кто готов на большее. У Максима не было будущего. У неё — не было выбора.

Она повернулась к Екатерине.
— Катя, — сказала она тихо, но так, что каждое слово прозвучало, как гвоздь, вбиваемый в крышку гроба. — Мы не будем признаваться. И мы не позволим ему взорвать верфь. У нас 47 часов, чтобы придумать, как убить нашего брата. И сделать это так, чтобы никто и никогда не узнал правды. Ни о «Звезде», ни об отце, ни о нас. Договорились?

Екатерина медленно повернула к ней голову. В её глазах, в глубине ледяных озер, вспыхнул тот же самый, безжалостный огонь.
— Договорились, — ответила она. — Но как?
— Для этого, — сказала Анна, глядя на сгорбленную фигуру отца на заднем сиденье, — нам понадобится его помощь. И вся его гениальность. Не для того, чтобы строить корабли. Для того, чтобы построить идеальную ловушку. Для крысы, которая вышла из тени.

И впервые за многие месяцы между сёстрами возникло обоюдное чувство. Холодное, прочное, как сталь. Понимание. Они были по разные стороны баррикад. Но сейчас баррикад не было. Был общий враг. И общая цель — выжить, чего бы это ни стоило.
ГЛАВА 10: «ПРЯМОЙ ЭФИР С ПРИЗРАКОМ»
Сорок семь часов — это вечность, когда ждёшь казни. И мгновение, когда нужно планировать спасение целого мира, который держится на лжи. Время текло с чудовищной, неумолимой скоростью, отсчитывая секунды до часа «Х».

После возвращения с мыса Дальний они не расходились. Коттедж Анны в «Морских соснах» стал их штабом. Сюда, под предлогом «согласования позиций по уголовному делу», съехались адвокаты Анны (контролируемые Екатериной), её пресс-секретарь, несколько проверенных людей из службы безопасности мэрии и — дико, невероятно — Сергей Петров. Отец, казалось, нашёл в этом кризисе последний всплеск ясности и энергии. Он больше не был сломленным стариком. Он был инженером, которому поручили спасти тонущий корабль, даже если для этого придётся отрезать половину корпуса.

Ультиматум Максима был ясен: публичное признание в прямом эфире на главном городском телеканале «Железный Мыс-ТВ». Тема: «Истинная история гибели „Морской звезды“ и последующих событий». Формат: интервью с сёстрами. Они должны были рассказать всё: о роли Сергея, о «преступном сговоре» после смерти Игоря, о том, как они «незаконно» присвоили наследство. Взамен — Лидия будет отпущена, а Максим «оставит их в покое». Все, включая соседского кота, понимали — это ловушка. Он не оставит их в покое. Он либо убьёт их прямо в студии, либо, что более вероятно, использует этот эфир как трибуну для собственного манифеста, а потом всё равно приведёт свой приговор в исполнение. Но другого выхода не было. Нельзя было игнорировать угрозу взрыва верфи.

— Значит, мы соглашаемся на эфир, — констатировала Екатерина, стоя перед огромной маркерной доской, которую привезли и установили в гостиной. На ней был нарисован план студии, расставлены фигурки. — Но на наших условиях. Мы контролируем место, время, состав съёмочной группы. Мы вшиваем в эфир наш сценарий.
— Он этого не допустит, — мрачно заметил Сергей. Он сидел в кресле, укутанный в плед, но глаза его горели. — Он потребует гарантий, что вы не сбежите. Что вы скажете то, что нужно.
— Мы дадим ему эти гарантии, — сказала Екатерина. — Мы позволим ему прислать своего человека в студию. Охранника, техника, кого угодно. Чтобы он мог наблюдать. И мы… мы скажем ровно то, что он хочет услышать. До определённого момента.

План был рискованным, почти самоубийственным. Они должны были заманить Максима туда, где его можно будет нейтрализовать. Студия находилась в центре города, в здании, которое Екатерина могла окружить своими людьми. Идея заключалась в том, что во время эфира, когда внимание Максима (и всего города) будет приковано к их признаниям, группа захвата, составленная из самых надёжных сотрудников службы безопасности мэрии и нескольких «теневых» специалистов Сергея, войдёт в здание. Их задача — найти и обезвредить Максима (и его людей, если они есть) до того, как он поймёт, что его обманули, и нажмёт на кнопку (буквальную или фигуральную).

Анна была приманкой. Опять. Её роль — выйти в эфир и произнести покаянную речь. Речь, которая должна была звучать достаточно искренне, чтобы обмануть брата, и достаточно двусмысленно, чтобы не уничтожить их полностью в глазах публики. Она сидела за столом, глядя на чистый лист бумаги.

— С чего начать? — пробормотала она. — «Добрый вечер, дорогие земляки. Я — убийца и узурпатор»?
— Начни с Игоря, — тихо сказал Сергей. — С его мечты. С «Морской звезды». Скажи, что хочешь восстановить историческую справедливость. Что долг памяти важнее репутации. Люди это любят.
— А потом добавь, что после его трагической гибели, в силу сложившихся обстоятельств и давления определённых сил, ты была вынуждена взять на себя управление верфью, — продолжила Екатерина, диктуя, как секретарше. — Подчеркни, что это было не твоим желанием, а необходимостью, чтобы дело отца не погибло. Сделай акцент на борьбе со Скрягиным.
— А как же… твоя роль? — спросила Анна, глядя на сестру.
Екатерина холодно улыбнулась.
— Моя роль — мэр, который узнал шокирующую правду и, несмотря на семейные узы, готов обеспечить гласность и справедливость. Я буду задавать тебе наводящие вопросы. Контролировать нарратив. Вырезать всё лишнее на ходу.

Они писали сценарий. Каждую фразу выверяли, взвешивали, как бриллианты на весах ювелира. Анна должна была признать «давление» со стороны Сергея и «сложный моральный выбор», но ни в коем случае не прямое соучастие в гибели людей. Екатерина должна была выглядеть жёсткой, но честной чиновницей, попавшей в сложную ситуацию. Вина возлагалась на трагическую случайность, человеческий фактор и тёмное прошлое, которое теперь, благодаря их «мужеству», выходит на свет.

Это была гора словесного навоза, призванная скрыть под собой тонну ещё большей лжи. Анна чувствовала тошноту, записывая это. Но пальцы выводили буквы чётко и ровно. Она стала машиной по производству оправданий.

Тем временем шла подготовка к штурму. Сергей, через свои каналы, нашёл троих «специалистов» — бывших военных, которые «умели работать тихо». Екатерина обеспечила им доступ в здание телецентра под видом сотрудников охранного предприятия, проводящего плановый аудит систем безопасности. Их задача — проникнуть в технические помещения, отключить внешние каналы связи (чтобы Максим не мог передать сигнал на верфь, если заподозрит неладное), и в нужный момент обезвредить его людей в студии.

Всё было готово. Или казалось готовым.

За двенадцать часов до эфира Максим вышел на связь. Не по телефону, а старомодным способом — письмом, доставленным подростком-курьером, который понятия не имел, от кого и зачем. В письме были уточнённые условия:

1. Эфир в 21:00. Прямой, без задержки.
2. В студии — только Анна и Екатерина. Ведущий — один, проверенный Максимом человек (он пришлёт своего).
3. Никаких репетиций. Никаких заранее согласованных вопросов.
4. На груди у каждой сестры должен быть прикреплён микрофон-петличка, предоставленный его человеком. Для «чистоты звука».
5. Если он увидит в радиусе 500 метров от телецентра хоть одного человека в форме или подозрительный автомобиль — Лидия умрёт, а на верфи прогремит «салют».

Последний пункт был смертельным. Он означал, что группа захвата не может находиться ни в здании, ни рядом с ним. Их план рушился.

В коттедже воцарилась паника. Вернее, паниковали адвокаты и советники. Екатерина была белой как смерть, но молчала, глядя на письмо. Сергей сидел, стиснув руки, его взгляд был устремлён в пустоту. Анна же почувствовала странное облегчение. Тупик. Чистый, беспросветный тупик. Теперь выбор был простым: идти на эфир и произносить текст, который, возможно, станет их смертным приговором, или отказаться и обречь на смерть десятки невинных людей на верфи и свою мать.

— У нас нет выбора, — наконец сказала Екатерина, и её голос звучал хрипло, как будто её душили. — Мы идём. Играем по его правилам. Надеемся, что наши люди успеют найти его базу на мысе Дальний до начала эфира.
— Они не успеют, — безразлично констатировал Сергей. — Он не дурак. Он уже её сменил. И Лидию перевёз. Он где-то здесь, в городе. Наблюдает.

Так и оказалось. В 20:30 они подъехали к телецентру. Здание, обычно оживлённое, сегодня казалось вымершим. У входа их встретили двое мужчин в чёрном — не их охрана. Это были люди Максима. Хмурые, молчаливые, с каменными лицами. Они обыскали Анну и Екатерину с унизительной тщательностью, проверили каждую складку одежды, отобрали личные телефоны. Петлички, которые они прикрепили им на лацканы, были особыми — с крошечными, но, как позже выяснилось, мощными передатчиками. Всё, что они скажут, будет транслироваться не только в эфир, но и на частную частоту Максиму.

Их провели в студию. Она была ярко освещена, пуста и зловеще тиха. За главной камерой сидел оператор — свой, телевизионный, но его лицо было бледным и потным. Рядом — ведущий, молодой парень, которого Анна видела в утренних новостях. Он нервно теребил листы бумаги. И третий человек — техник, который должен был управлять эфиром. Незнакомец. Тот самый «человек Максима». У него были пустые глаза и руки, которые не дрожали.

Анна и Екатерина сели за круглый стеклянный стол. Яркий свет софитов бил в глаза, слепил. Было жарко и нечем дышать.

— Говорите только в микрофоны, — монотонно произнёс техник. — Прямой эфир начинается через три минуты. Никаких сигналов, никаких записок. Если попытаетесь передать что-то жестами — эфир прервётся. И последствия вы знаете.

Екатерина кивнула, её челюсть была сжата. Анна смотрела прямо в объектив камеры. Где-то там, за этим стеклом, в темноте, сидел её брат. И наблюдал. Возможно, он смотрел с экрана в какой-нибудь комнате в этом же здании. Или из машины неподалёку. Или с верфи, которую он угрожал взорвать.

Зазвучали позывные канала. Ведущий, превозмогая дрожь в голосе, начал:
— Добрый вечер. В эфире специальный выпуск. Сегодня с нами в студии Анна Ковалева, генеральный директор верфи «Железный Мыс», и Екатерина Петрова, мэр нашего города. Тема нашего разговора — события давнего и недавнего прошлого, которые долгое время оставались в тени…

Он говорил заученные фразы. Анна почти не слышала. Она видела только красную лампочку на камере, которая зажглась, указывая на то, что эфир идёт. Её очередь.

— Анна Игоревна, — обратился к ней ведущий. — Вы попросили эфира, чтобы сделать важное заявление. Что вы хотите сказать горожанам?

Анна сделала глубокий вдох. Воздух обжёг лёгкие. Она начала говорить. Голос её был тихим, надтреснутым, но чётким. Она следовала сценарию, но вносила в него собственную, подлинную боль. Она говорила об Игоре, о его мечте, о «Морской звезде». Потом о Сергее Петрове. Она не называла его убийцей. Она говорила о «трагической ошибке», о «роковом стечении обстоятельств», о «грузе ответственности, который он несёт все эти годы». Она видела, как Екатерина кивает, делая вид, что слушает с вниманием и скорбью.

Потом очередь дошла до «последующих событий». Анна заговорила о сложном периоде после гибели отца, о давлении, о борьбе за выживание верфи. Она осторожно намекнула на то, что не все решения были безупречными с моральной точки зрения, но они диктовались необходимостью сохранить дело Игоря Ковалева.

Она говорила, и каждое слово было похоже на гвоздь, вбиваемый в крышку её собственного гроба. Но она говорила. Потому что в глубине души теплилась безумная надежда — а что, если? Что, если, услышав это признание, пусть и смягчённое, Максим… удовлетворится? Что, если в нём ещё осталась капля чего-то человеческого?

Она подошла к самому опасному месту. К тому, что касалось лично её и Екатерины.
— …и я понимаю, что многие вопросы возникают о том, как сложились наши с сестрой роли в управлении наследием отца, — сказала Анна, глядя прямо в камеру. — Я хочу сказать, что…

И в этот момент экраны по всему городу взорвались.

Не метафорически. Буквально. Изображение в студии — её бледное лицо, внимательная Екатерина — дрогнуло, покрылось рябью и сменилось другим видео.

Чёрно-белым. Ночным. Снятым с высокой точки, под углом.

Это была запись с камеры наблюдения. Анна узнала место мгновенно. Причал №3. Ночь спуска новой «Морской звезды». На пирсе — две фигуры. Она и Кирилл.

Качество было отличным. Видно было каждую деталь. Как Кирилл жестикулирует, его лицо, искажённое яростью и страхом. Как она стоит, сжавшись, потом резко выпрямляется. И как её руки, отчётливо, недвусмысленно, с силой толкают его в грудь. Не случайный толчок в драке. Целенаправленное, силовое движение. Кирилл делает шаг назад, его ноги скользят по мокрому бетону, он теряет равновесие, падает за борт. Всплеск.

Звука не было. Но в HD-качестве можно было безупречно прочитать по губам то, что она крикнула в тот момент: «УБИРАЙСЯ К ЧЁРТУ!»

Запись оборвалась. На экране на секунду повисли титры: «Правда, которую от вас скрывали. Анна Ковалева — убийца.» Потом — снова студия.

В студии воцарилась мёртвая, абсолютная, звонкая тишина. Ведущий сидел с открытым ртом. Оператор замер. Даже техник Максима выглядел ошеломлённым — это явно не входило в его сценарий.

Анна сидела, не в силах пошевелиться. Мир сузился до жужжания в ушах. Она видела, как Екатерина медленно, очень медленно поворачивает голову к ней. В глазах сестры не было торжества. Не было даже злорадства. В них был настоящий, животный УЖАС. Потому что это была НЕ её запись. Это не тот рыбий глаз скрытой камеры, который был у неё. Это была чёткая, детальная запись с внешней камеры наблюдения, которая, как все думали, была отключена в тот вечер «из-за ремонта». Максим нашёл её. Или взломал архив. Или… он сам её установил.

Он обезоружил Екатерину. Он вытащил из её рук главный козырь и выставил Анну преступницей на весь город. На всю страну, если эта запись ушла в сеть (а она, конечно, ушла). Теперь Анна была не жертвой обстоятельств, не женщиной, сделавшей трудный выбор. Она была хладнокровной убийцей, которая скрывала своё преступление, прикрываясь семейными связями и властью.

Звук вернулся — сначала далёкий гул, потом нарастающий гром. Это был шум с улицы. Крики? Сирены? В студию ворвался продюсер, бледный как полотно:
— Эфир… эфир прервали! Но запись… она уже везде! В соцсетях, на всех площадках! Полиция… полиция едет сюда!

Анна подняла глаза. Сквозь стеклянную стену студии она увидела, как в холле телецентра появились люди в форме. Много людей. Они двигались быстро, целенаправленно. К ней.

Екатерина резко наклонилась к ней, заслонив от камер, которые уже не транслировали, но могли записывать.
— Анна, — её шёпот был сдавленным, полным паники, которую Анна никогда от неё не слышала. — Это не я. Клянусь. Это он. Он всё просчитал.
— Я знаю, — прошептала Анна. Её собственный голос звучал удивительно спокойно.
— Они пришли за тобой. По статье 105. Убийство. Теперь я не смогу это остановить. Не сразу. Ты понимаешь?
Анна кивнула. Понимала. Екатерина могла бы со временем что-то сделать, подкупить, повлиять. Но не сейчас. Сейчас на неё будет оказано чудовищное давление. Запись была слишком очевидной. Общественность, прокуратура… её не заткнуть.
— Беги, — выдохнула Екатерина, хватая её за руку. Её пальцы были ледяными. — Сейчас же. Через чёрный ход. У меня там… там стоит машина. Ключи в замке. Уезжай. Прячься. Я… я свяжусь. Когда смогу.

Это было не предложение помощи. Это был приказ. Последний приказ тюремщика своей узнице: спасайся, потому что если ты попадёшь в руки закона сейчас, со всей этой оглаской, ты потянешь за собой и меня.

Анна посмотрела на сестру. В её глазах не было благодарности. Не было ничего. Пустота. Она встала. Движения её были механическими. Она сняла петличку-микрофон, швырнула её на стол. Ведущий и продюсер смотрели на неё, как на привидение.

Она повернулась и пошла. Не побежала. Пошла. Сквозь боковую дверь студии, ведущую в коридор технических помещений. За спиной нарастал шум — голоса полицейских, крики: «Где она?!». Но она уже была в коридоре, затем — у аварийного выхода. Дверь, как и обещала Екатерина, была не заблокирована. Она вышла в тёмный, задымлённый переулок за телецентром.

Там, припаркованная у стены, стояла невзрачная серая иномарка. Анна подошла, дернула ручку. Дверь была открыта. Ключи торчали в замке зажигания. Она села, завела мотор. Руки не дрожали. Мысли были кристально ясны.

Она выехала из переулка на почти пустую в этот час улицу. В зеркале заднего вида она увидела, как к телецентру подъезжают новые машины с мигалками.

Она ехала, не думая о маршруте. Инстинкт гнал её прочь из центра, к окраинам, к темноте. Телефон её отобрали, но в бардачке, как она обнаружила, лежал «чистый» телефон. Старая модель. И одна-единственная визитка. На ней было написано только: «Гараж 42. Портовая, 17. Ключ под ковриком.»

Екатерина подготовила всё. Даже на этот случай. Значит, она допускала такой исход. Значит, всё это время у неё был план «Б» на случай, если Анну разоблачат.

Жестокое осознание охватило Анну: её сестра думала на десять шагов вперёд. Даже сейчас, когда их мир рухнул, у Екатерины был выход. Для себя. И, в качестве побочного продукта, для неё.

Анна свернула на Портовую улицу. Нашла неприметный гараж с номером 42. Остановилась, нашла ключ. Открыла ворота. Внутри стоял другой автомобиль — старый, пыльный внедорожник. В нём — сумка с деньгами, паспорт на другое имя (не Анны Мещерской, а другой, Екатерина явно не доверяла каналам отца), простенький ноутбук и пистолет. Макаров. Холодный, тяжёлый.

Она пересела во внедорожник, вывела его из гаража, не закрывая ворота. Она ехала куда глаза глядят, но инстинкт вёл её к морю. К темноте. К тому месту, где всё началось.

Теперь она была не просто преступницей, скрывающей одно убийство. Теперь она была публичной, разоблачённой убийцей, за которой охотилась полиция. И за которой, возможно, охотился её брат, празднуя свою маленькую, но важную победу. Он вытащил её на свет. Он лишил её защиты Екатерины. Он сделал её абсолютно одинокой.

И в этом абсолютном одиночестве, на тёмной дороге, ведущей в никуда, в душе Анны что-то окончательно переломилось. Страх испарился. Осталась только холодная, белая ярость. Ярость на Максима. На Екатерину. На отца. На мать. На весь этот проклятый город и его чёрное, проглатывающее всё море.

Она посмотрела на пистолет на пассажирском сиденье. Он лежал там, как ответ. Примитивный, но окончательный.

— Хорошо, братец, — прошептала она в темноту салона. — Ты хотел войны. Ты получишь войну. Но теперь правила буду устанавливать я. И первое правило: охотник рано или поздно сам становится добычей.

И она нажала на газ, растворяясь в ночи, оставляя позади горящие экраны с её преступлением, воющую полицию и сестру, которая, возможно, в этот самый момент уже строила новую стену лжи, чтобы отгородиться от падающей в пропасть Анны. Но Анну это больше не волновало. Она ушла. Чтобы стать тенью. И оттуда нанести ответный удар. Такой, от которого не оправится никто.
ГЛАВА 11: «БЕГСТВО В НИКУДА»
Бежать — это не движение. Это состояние небытия. Анна гнала внедорожник по пустынным ночным дорогам, огибая город широкой дугой, и чувствовала себя не живым человеком, а сгустком инстинктов. Смотри. Слушай. Поворачивай. Дыши. Мысли были отключены, как ненужный в бою процессор. Оставалось только тело, управляемое адреналином, и взгляд, впивающийся в полосу асфальта, выхватывающий из темноты каждый силуэт, фары каждой встречной машины.

Она не знала, куда едет. Адрес «Гараж 42» был точкой спасения, но не целью. Цели не было. Был только импульс — уйти подальше от света, от глаз, от того места, где её лицо, искажённое гримасой ненависти в чёрно-белой записи, теперь видели все.

Её мозг, запертый в цикле «беги или умри», вдруг нащупал логическую зацепку. Екатерина снабдила её машиной, деньгами, оружием. Но не предложила убежища. Значит, у неё не было безопасного места. Или она не доверяла собственным схронам. Но был кто-то, чьи убежища не были вписанными в городскую карту. Кто-то, кто десятилетиями жил в тени и знал все щели.

Она резко свернула на грунтовку, ведущую в сосновый лес за городом. Остановилась, заглушила двигатель. В тишине, нарушаемой лишь треском остывающего металла и далёким уханьем филина, она достала «чистый» телефон. Батарея — 11%. Она нашла в памяти единственный сохранённый номер, тот, что Лев дал ей для связи с отцом в экстренных случаях. Она больше не доверяла Льву. Но отцу… отцу сейчас не было смысла её предавать. Она была ему нужна живой. Как инструмент, как дочь, как искупление — неважно.

Она набрала номер.

Ответили после шестого гудка. Не отец. Женский голос, низкий, без эмоций:
— Слушаю.
— Мне нужен Сергей Петров, — сказала Анна, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Кто говорит?
— Его дочь.
Пауза. Шорох, приглушённые шаги. Потом голос Сергея, напряжённый, натянутый, как струна:
— Анна? Где ты?
— В лесу. За городом. Мне нужно спрятаться. Надолго. Твои «тени»… они могут?
Сергей закашлялся. Потом, сквозь хрип, проговорил:
— Слушай внимательно. Едь к старому карьеру за селом Каменка. Координаты… — он продиктовал цифры. — Там, у северной стены, будет заваленная ветками и ржавым железом ниша. Расчисти. Войди. Иди прямо, пока не упрёшься в стену. Нажми на третий камень слева от центра на уровне груди. Дальше… поймёшь. Я предупредил. Там есть всё необходимое на несколько недель.
— Что это?
— Наше прошлое, — горько усмехнулся Сергей. — На всякий случай. Никто, кроме меня, о нём не знает. И Лидии. Но она… она не вспомнит. Береги себя, звёздочка. И… не включай этот телефон больше. Там, внутри, есть средства связи. Более безопасные.

Он положил трубку. Анна посмотрела на экран. 7%. Она стёрла историю вызовов, вынула сим-карту, разломила её пополам и выбросила в окно. Телефон оставила в машине. Екатерина, наверное, могла его отследить. Пусть думает, что она где-то здесь, в лесу.

Она завела двигатель и поехала, ориентируясь по карте в памяти и по звёздам. Каменка. Заброшенный гранитный карьер. Место из детских страшилок.

Добраться было нелегко. Дорога превратилась в тропу, потом в колею. Внедорожник скрежетал днищем о камни, ветки хлестали по стёклам. Но она ехала, движимая слепым доверием к отцу. Другого выбора не было.

Она нашла карьер в предрассветных сумерках. Гигантская чаша, наполненная тенями и туманом, казалась кратером на другой планете. Она объехала по верху, нашла северную стену, спустилась по крутому склону, цепляясь за корни. Ниша действительно была завалена. Она, стиснув зубы, час разгребала хлам голыми руками, пока не открылся проём — низкий, тёмный, пахнущий сыростью и плесенью.

Она взяла фонарик из машины, последний раз огляделась на сереющий мир наверху и шагнула внутрь.

Тоннель был узким, вырубленным в скале. Он шёл под уклон, петлял. Через пятьдесят метров Анна упёрлась в каменную стену, грубо сложенную из блоков. Она нашла третий камень слева. Нажала. Сначала ничего. Потом раздался глухой скрежет, и секция стены отошла внутрь, повернувшись на скрытых петлях.

За ней открылось пространство. Не просто комната. Подземный зал. Высокий, метров пять, площадью с небольшую квартиру. Воздух был сухим, пахло маслом, металлом и пылью. В свете фонаря проступили очертания: нары, стол, стул, полки с консервами и канистрами воды. Дизельный генератор. Радиостанция старого образца. Даже химический туалет за занавеской. И книги. Много книг в потрёпанных переплётах.

Это был не просто схрон. Это был бункер. Рассчитанный на долгое, автономное пребывание. На стене висела карта района с пометками. На столе лежала потрёртая тетрадь в клеёнчатой обложке. Анна открыла её. Это был журнал. Записи велись от руки, тем же почерком Сергея, но более молодым, энергичным. Даты — конец восьмидесятых, начало девяностых. «Проверил вентиляцию», «Доставил запас патронов», «Жду сигнала». Это было убежище на случай… чего? Войны? Политических потрясений? Или того момента, когда тени из прошлого настигнут?

Отец строил эту нору, когда был в силе. И сохранил её в тайне. Для себя? Для неё? Она не знала.

Она закрыла дверь-стену изнутри, нашла засов. Мир снаружи перестал существовать. Здесь была только она, свет фонаря и гулкая, давящая тишина.

Первые часы прошли в адреналиновой активности. Она осмотрела всё. Запасы: консервы, крупы, вода, медикаменты (включая сильнодействующие обезболивающие и антибиотики), пачки батареек, керосиновые лампы. Оружия не было — видимо, Сергей его убрал, зная, что у неё есть своё. Нашла комплект одежды — просторную, безликую, мужскую. Переоделась. Вымылась водой из канистры. Поела холодной тушёнки прямо из банки.

И только когда физические потребности были удовлетворены, на неё обрушилась реальность.

Она была в могиле. В буквальном смысле. Под землёй. Наверху — весь город видел, как она убивает. Полиция ищет. Екатерина… что делает Екатерина? А Максим? Он торжествует? Или уже готовит следующий удар?

Она включила старый транзисторный радиоприёмник, что стоял на полке. Поймала местную волну. Голос диктора, неестественно взволнованный:

«…шоком для всего города. Запись, появившаяся вчера в прямом эфире, не оставляет сомнений. Анна Ковалева, до недавнего времени возглавлявшая верфь „Железный Мыс“, подозревается в умышленном убийстве журналиста Кирилла Семёнова. Полиция ведёт розыск. По последним данным, она скрылась с места предполагаемого преступления, которым, судя по видео, является причал №3. Мэр города Екатерина Петрова выступила с экстренным заявлением…»

Анна прибавила громкость. Послышался голос сестры. Холодный, чёткий, лишённый каких-либо эмоций, кроме официального негодования.

«…глубоко потрясена и возмущена вскрывшимися обстоятельствами. Я, как и все вы, видела эти кадры. Они не требуют комментариев. Я никогда не допускала и мысли, что моя сестра способна на такое. Я полностью доверяю правоохранительным органам и приложу все усилия, чтобы правосудие восторжествовало. Анна Ковалева больше не является частью моей семьи и не представляет интересы города или верфи. Она — нестабильная, опасная личность, и я призываю всех, кто может знать о её местонахождении, немедленно сообщить в полицию. Наша общая задача — обеспечить безопасность горожан.»

Голос был идеальным. Голос лидера, который жёстко, но справедливо отсекает гниющую ветвь. Ни намёка на панику, на страх разоблачения их общих тайн. Екатерина отреклась. Публично и бесповоротно. Она спасала себя, выстраивая новую линию обороны: «Я — жертва обмана сестры-маньячки».

Анна выключила радио. Не было ни обиды, ни гнева. Было пустое понимание. Так и должно было быть. Екатерина следовала своей природе. Она всегда отрезала лишнее.

Но как же угроза Максима? Взрыв верфи? В эфире ни слова. Значит, Екатерина как-то с ним договорилась? Или он отложил исполнение приговора, получив то, чего хотел — публичное унижение Анны? Или… он готовит что-то ещё, более масштабное?

Она сидела за столом в бункере, и тишина вокруг сгущалась, становилась осязаемой. Изоляция была абсолютной. Ни окон. Ни свежего воздуха (только гул вентиляции). Ни звуков жизни. Это была камера одиночного содержания, которую она добровольно заняла.

И в этой тишине её сознание, наконец, перешло от животной паники к холодному, методичному анализу. Она достала из сумки блокнот и ручку (их тоже предусмотрительно положили в машину) и начала записывать. Не хронику угроз. Анализ врага.

«Максим. Цели: 1. Разрушение репутации семьи (частично достигнуто — моя). 2. Публичное признание в гибели Игоря (не достигнуто). 3. Возможно, физическое уничтожение верфи (отложено?). 4. Наше страдание (в процессе).»

«Методы: психологическая пытка (угрозы, послания), террор (взрыв), публичная компрометация (видео), использование наших слабостей (вина Сергея, амбиции Е., моя вина за Кирилла).»

«Его слабость: болезнь. Срок ограничен. Он торопится. И… одиночество. Глубокая, экзистенциальная обида изгоя.»

Последняя мысль заставила её задуматься. Она отложила ручку, встала, начала бродить по бункеру. Её взгляд скользил по полкам с консервами, по книгам (техническая литература, классика, сборники стихов — библиотека отшельника), по голым стенам. И вдруг он наткнулся на что-то в углу, за нарами, у самой земли.

Там, в нише, лежала небольшая картонная папка, присыпанная пылью. Не аккуратно, а будто забытая. Анна подошла, взяла её. Папка была лёгкой. Она открыла её.

Внутри — не документы. Рисунки. Детские рисунки, нарисованные карандашом и фломастерами на листах в клетку. Дрожащей рукой она вытащила их.

Корабли. Много кораблей. Грубые, но узнаваемые. Пароходы, парусники, катера. На некоторых стояли подписи: «М.К.», «Максим». Ему было лет десять-двенадцать.

Она перебирала листы. И вдруг её пальцы замерли на одном.

На нём был нарисован большой, детализированный корабль. И подпись печатными буквами: «МОРСКАЯ ЗВЕЗДА». А рядом с кораблём, на берегу, стояли две девочки. Одна — повыше, с прямыми волосами и строгим лицом (Екатерина). Друга — поменьше, с косичками (она, Анна). Они держались за руки. И под рисунком, неровным, старательным детским почерком было выведено:

«МОИ СЁСТРЫ. МАКСИМ.»
Дата в углу — два года до гибели Игоря. До того, как всё пошло наперекосяк. До того, как они узнали правду о родстве. До ненависти.

Анна уронила папку. Лист с рисунком выскользнул и плавно опустился на бетонный пол. Она смотрела на него, и в груди что-то рванулось, прорвав плотину из страха, ярости и самосохранения.

Он их любил. Когда-то. В том далёком, неиспорченном детстве, он рисовал их рядом со своим самым большим кораблём-мечтой и подписывал «МОИ СЁСТРЫ». Он хотел, чтобы они были вместе. Он, возможно, гордился ими — умной Катей и весёлой, озорной Аней.

А потом… потом всё рухнуло. Правда о матери, о Сергее. Холодность Игоря, которая сменилась откровенным пренебрежением после его скандала со Скрягиным. А они… они его не замечали. Они жили своей жизнью. Екатерина — карьерой, она — учёбой и отцом. Они стали для него не сёстрами, а чужими, занявшими его место в сердце отца и в его собственном доме.

Обида копилась. Годами. Потом переросла в ненависть. А болезнь придала этой ненависти отчаянную, всепоглощающую силу.

Она смотрела на рисунок, и слёзы, которых не было ни при разоблачении, ни при побеге, хлынули потоком. Она плакала о том мальчике с карандашом в руке, который хотел, чтобы сёстры восхищались его кораблём. О том юноше, которого все отвергли. О том умирающем человеке, чья единственная цель — заставить их почувствовать боль одиночества и предательства, что съедала его всю жизнь.

Он не просто мстил. Он заставлял её пройти его путь. Стать изгоем. Быть преданной семьёй (Екатерина только что публично от неё отреклась). Быть лишённой всего: имени, репутации, дома. Он поместил её в точно такую же эмоциональную пустоту, в которой существовал сам. Чтобы она наконец поняла.

И она поняла. Стоя в подземной могиле, глядя на детский рисунок, она ощутила всю глубину его боли. Чудовищную, несправедливую, извращённую, но настоящую.

Она опустилась на колени, подняла лист, прижала его к груди. Рыдания сотрясали её тело — тихие, глухие, отчаянные. Она плакала за всех. За Кирилла, которого убила. За Максима, которого сломали. За отца Игоря, погибшего из-за гордыни. За Сергея, за Лидию, за Екатерину, за себя. За всю эту проклятую семью, которая вместо любви выращивала в своей теплице только ядовитые грибы обиды и мести.

Когда слёзы иссякли, она сидела на холодном полу, прислонившись к стене. Глаза горели, в груди была пустота, но уже иного рода — не ледяная, а странно опустошённая, как поле после пожара.

Она посмотрела на рисунок. «МОИ СЁСТРЫ». Прошлое, которого не вернуть. Но настоящее… настоящее было войной. И понимание мотивов врага не отменяло необходимости его уничтожить. Наоборот. Теперь она знала его самую уязвимую точку. Он хотел, чтобы его поняли. Чтобы его боль увидели. Но его болезнь и ненависть превратили это желание в монструозную потребность в разрушении.

Она медленно встала, положила рисунок на стол, аккуратно разгладила сгибы. Потом открыла блокнот на чистой странице.

Она писала стратегию окончания войны. Войны, которая поглотила уже слишком много жизней. Она должна была остановить Максима. Не просто убить (хотя этот вариант она тоже рассматривала). Обезвредить. Лишить его смысла, оружия, мотивации. И для этого ей нужно было выйти из тени. Но не как преступница. И не как жертва. Как нечто третье. Как… судья? Искупитель? Она ещё не знала.

Но она знала, что оставаться в этой норе — значит сдаться. Значит позволить Максиму выиграть, позволить Екатерине выстроить новую реальность без неё, позволить правде о Кирилле и «Морской звезде» быть похороненной под грудой новых скандалов.

Она подошла к радиостанции. Изучила её. Старая, но рабочая. Незаметная для пеленга, если использовать короткие, закодированные послания. Она включила её, настроила частоту, которую помнила со времён детских игр в шпионов с Максимом. Их секретная частота. Он её помнит? Возможно.

Она нажала кнопку передачи и произнесла всего одну фразу, зная, что он, если слушает эфир, поймёт:
— Я увидела рисунок.

И отпустила кнопку. Ответа не последовало. Она и не ждала. Это был сигнал. Не перемирия. Но признания: «Я тебя вижу. Я поняла.»

Затем она села и начала писать подробный план того, как дать Максиму то, чего он хочет, — публичное признание правды, — но на своих условиях. Так, чтобы это не уничтожило всё окончательно. Это была самая опасная игра. Ставка — её жизнь, его жизнь, жизни невинных людей на верфи и, возможно, судьба всей семьи.

Другого пути не было. Она устала бежать в никуда. Пришло время повернуться и посмотреть в лицо призраку. Не как жертва. И не как палач. Как сестра, которая, наконец, увидела в брате не монстра, а того мальчика с рисунком. И решила положить конец их общей трагедии. Даже если этот конец будет для неё последним.

ГЛАВА 12: «ПРЕДЛОЖЕНИЕ ДЬЯВОЛА»
Тишина в кабинете мэра была густой и тягучей, как смола. Екатерина Петрова не двигалась, откинувшись в кресле из тёмной кожи. Перед ней на идеально чистом столе лежал обычный смартфон, купленный утром в случайном магазине и заправленный одноразовой сим-картой. Теперь он был орудием пытки.

Голос в трубке звучал спокойно, почти ласково, с едва уловимыми интонациями, которые она ненавидела с детства. Максим. Он был жив. Он был здесь. И он думал, что держит её на крючке.

Условия его «сделки» висели в воздухе, как ядовитый газ. Стать мученицей. Погибнуть героиней на глазах у всех. Чтобы потом, когда она превратится в святую икону, в безупречный миф, он облил этот миф кислотой правды. Нет, не правды. Смесью правды и лжи, выстроенной так, чтобы от её имени осталось грязное пятно. Он хотел не просто убить её. Он хотел уничтожить всё, что она построила, всё, чем она была. Убить дважды. Сначала тело, потом репутацию. И самое изощрённое — второе убийство она бы уже не ощутила.

Рациональная часть её мозга, та самая, что за секунды просчитывала варианты, уже била в набат. Это ловушка. Даже если она пойдёт на сделку, кто гарантирует, что он сдержит слово? А если сдержит, разве публичное признание в фальшивке полностью смоет видео из умов? Нет. Сомнение останется. Её смерть станет не геройской, а подозрительной. Она будет вечно болтаться в подвешенном состоянии между святой и грешницей. Это был адский, идеальный план.

И от этого осознания её рациональность, её железный контроль — треснули.

Она не закричала. Звук, который вырвался из её горла, был похож на хрип раненого зверя. Ладонь с размаху ударила по тяжелой столешнице. Боль, острая и чистая, пронзила запястье. Хорошо. Ещё. Она схватила со стола хрустальное пресс-папье — подарок депутатского корпуса — и швырнула его в стену с портретом основателя города. Стекло картины звонко рассыпалось. Она сгребла со стола папки, кипу бумаг, и отправила всё это в полёт. Дыхание стало свистящим, в висках стучало. Она топала ногой по разлетевшимся листам, по своему безупречному имиджу, по расписанию, по планам развития.

«Сука! — выдохнула она сквозь зубы. — Тварь! Ничтожество! Я тебя… Я тебя в землю вобью!»

Она металась по кабинету, сбивая со стульев декоративные подушки, опрокинув напольную вазу. Каждый удар по предметам был ударом по его лицу, по его голосу, по его болезни, по его наглому требованию умереть по сценарию.

Потом силы её оставили. Она опустилась на пол, прислонившись спиной к холодной стене, среди хаоса, который сама же создала. Слёз не было. Была пустота, прошитая тонкими, острыми иглами ярости. Она смотрела на свои руки. Они дрожали. Она заставила их замереть, сжав в кулаки так, что ногти впились в ладони.

И вот тогда, из этой пустоты и боли, стало подниматься что-то другое. Холодное. Тяжёлое. Неизбежное, как движение ледника.

Она медленно поднялась на ноги, отряхнула юбку. Подошла к зеркалу в резной раме. Волосы были в беспорядке, на щеке — маленькая царапина от осколка. Она провела пальцами, смахнула прядь. Взгляд в отражении был чужим. Не безумным, не испуганным. Пустым и твёрдым, как галька на глубине.

«Нет, братец, — тихо сказала она зеркалу. — Ты не получишь мой страх. Ты не получишь мой спектакль».

Мысль, которая посетила её, была чудовищна в своей простоте. И в своей гениальности. Максим предлагал ей стать марионеткой в его пьесе мести. Что, если… написать свою пьесу? Использовать его же декорации, но выйти на сцену в своей роли? Или лучше — уйти со сцены так, чтобы все декорации рухнули на голову режиссёра?

План начал складываться в её голове с пугающей скоростью, как алгоритм, запущенный на сверхмощном процессоре. Если смерть неизбежна как инструмент давления… что, если инсценировать её? Не так, как хочет он. А так, как нужно ей. Не героической дурочкой в огне, а жертвой покушения. Трагической, невинной жертвой, чья гибель сплотит город, вызовет волну сочувствия и навсегда закрепит за ней ореол мученицы, но мученицы за правое дело, а не за свои грехи. А потом… а потом можно будет охотиться на него. Без титула, без должности, без ограничений. Стать призраком. Стать тенью.

Но для этого нужна была Анна. Единственная, кто знал всё. Кто мог бы стать её глазами и руками в мире света, пока она будет действовать во тьме. И для этого нужен был последний, самый важный шаг — разорвать ту цепь, что крепче всего связывала Анну и держала её в страхе.

Екатерина медленно, со странным ощущением церемониальности, подошла к сейфу, скрытому за фальш-стенкой книжного шкафа. Ввела код. Дверь открылась беззвучно. Внутри, среди папок с грифом «совершенно секретно» и нескольких пачек наличности, лежал маленький диктофон. Его корпус был холодным.

Она взяла его в руку, словно взвешивая не его, а всю тяжесть прошлого, которую он представлял.

Проверила заряд. Полный. Нажала кнопку воспроизведения. Из динамика, тихо, но отчётливо, послышался её собственный голос, наложенный на шум ветра и прибоя: «…ты успокоишься, мы всё обсудим…» И голос Анны, сдавленный, истеричный: «Нет! Отстань! Я всё расскажу! Всё!» И всплеск. Страшный, окончательный всплеск.

Она остановила запись. Никаких эмоций на лице. Только решимость.

Два часа спустя её служебный автомобиль без опознавательных знаков остановился у заброшенного склада на самой окраине промзоны. Екатерина, уже в тёмном непромокаемом плаще и без намёка на макияж, вышла из машины. Она знала, что за ней не следят — маршрут был проложен с помощью её людей, с пересадками и ложными целями. Она вошла в склад, прошла через горы ржавого металлолома к неприметной двери, за которой начинался спуск в старый бункер.

Анна сидела на походной койке, при тусклом свете аккумуляторной лампы. Она похудела, глаза были огромными, с тёмными кругами. Увидев сестру, она не испугалась, не набросилась. Просто устало подняла взгляд.

«Приехала добивать? Или Максим прислал тебя с новыми условиями?»

Екатерина закрыла за собой дверь, откинула капюшон. Она не стала подходить ближе, осталась стоять у входа, как тень.

«Максим вышел на связь, — сказала она ровным, лишённым интонаций голосом. — Предложил сделку».

Она пересказала суть. Без прикрас, без эмоций. Говорила, как докладывала бы о неудобном, но решаемом проекте. Анна слушала, и по мере рассказа её лицо становилось всё белее. Когда прозвучала часть про «героическую смерть» и последующее разоблачение, она коротко, истерически хохотнула.

«Боже… Он гений. Это… это идеально. Для тебя. Сначала памятник, потом плевок на него. Ты не сможешь это контролировать. Никогда».

«Я знаю, — просто сказала Екатерина. — Поэтому я здесь».

Она сделала шаг вперед, и свет лампы упал на её лицо. Анна увидела пустоту в её глазах, и ей стало по-настоящему страшно. Это был не гнев, не ненависть. Это было нечто похуже.

«Он прав в одном, — продолжала Екатерина. — Его схема элегантна. Использовать мою же смерть как оружие против меня же. Но я не кукла. Я не буду дергать ногами на его верёвочках».

«Что ты можешь сделать?» — в голосе Анны прозвучало отчаяние.

«Я могу написать свой финал, — тихо ответила Екатерина. — Я умру. Но не так, как он хочет. Не в его спектакле. В своём».

Анна встала, её тело напряглось. «Что… что ты задумала?»

«Я инсценирую свою смерть. Не на верфи. В другом месте. Так, чтобы это выглядело как нападение, трагедия, но тело было бы… неопознаваемо. Я уйду в тень. Стану призраком. А ты…» Она посмотрела прямо на Анну. «…ты выйдешь из этого бункера. Ты станешь мной. Нет, не мной. Тобой, но с моими ресурсами, с моей… нашей общей целью».

Анна замотала головой. «Ты сошла с ума. Я — под следствием! Всё против меня! Тебя нет — меня сожрут заживо в первый же день!»

«Нет. Потому что когда я „умру“, главная обвинительница по делу Кирилла исчезнет. Давление спадет. Видео можно будет дискредитировать, сказав, что это часть кампании против нашей семьи, часть мести сумасшедшего. А ты… ты станешь скорбящей сестрой. Единственной наследницей Петровых. Ты войдёшь в доверие к отцу. Ты будешь управлять верфью. Искать Максима. А я… я буду помогать тебе. Из темноты».

В голове у Анны всё кружилось. Безумие. Чистейшее безумие. Но в этом безумии была чудовищная, извращённая логика. Это был ход, который не мог предугадать никто. Ни Максим, ни полиция, ни отец.

«Почему? — выдохнула Анна. — Почему ты мне это рассказываешь? Почему ты думаешь, я не сдам тебя в ту же секунду, как ты отсюда уйдёшь?»

Екатерина улыбнулась. Это была не её привычная, победная улыбка. Это было что-то печальное и усталое.

«Потому что, Аня, после моей смерти ты станешь единственным человеком на свете, кто будет знать всю правду. О Кирилле. Обо мне. О нас. О том, что случилось той ночью. Никто больше не сможет тебя шантажировать этим. Никто не будет держать это над тобой, как дамоклов меч».

Она медленно опустила руку в карман плаща и вынула диктофон. Анна узнала его мгновенно. Дыхание перехватило. Она отступила на шаг, как от удара.

«Вот он. Последняя копия. Та, что была у меня. Оригинал, — Екатерина повертела чёрный пластиковый корпус в пальцах. — Весь наш ад. Весь твой страх».

Анна не могла оторвать от него глаз. Это была материализация её кошмара. Ключ от её тюрьмы.

«И я дарю его тебе, — сказала Екатерина. — Вернее, я дарю тебе то, что с ним будет».

Большим пальцем она нажала кнопку. Раздался тихий щелчок. Затем её палец переместился к другой кнопке, помеченной красным цветом — «запись/удаление». Она посмотрела на Анну. В её взгляде не было ни злорадства, ни сожаления. Была только окончательность.

«Нет… — прошептала Анна, но не сделала ни шага, чтобы остановить её. Её тело онемело. — Подожди…»

«Ты свободна от меня, Аня, — тихо сказала Екатерина. — От этого. От страха, что я однажды использую это против тебя. Этого больше никогда не случится».

И она нажала. Раздался негромкий электронный звук — короткий, сухой бип. На маленьком экранчике появилась иконка — мусорная корзина, а затем надпись: «Файл удалён».

Екатерина подняла диктофон, чтобы Анна видела пустой экран, показывающий «0 файлов».

«Видишь? Его больше нет, — она положила диктофон на ящик с консервами рядом с дверью. — Физически он здесь. Но памяти в нём — нет. Ты свободна».

Анна стояла, чувствуя, как земля уходит у неё из-под ног. Гнетущая тяжесть, давившая на неё все эти месяцы, вдруг… исчезла. Но на её место не пришло облегчение. Пришла пустота. И новая, невероятная тяжесть — тяжесть того, что ей только что сказали.

«Свободна? — голос Анны сорвался на хрип. — Ты только что взвалила на меня всю свою чёрную игру! Ты хочешь, чтобы я стала марионеткой в твоём новом спектакле!»

«Нет, — резко парировала Екатерина. — Я хочу, чтобы ты перестала быть марионеткой. Чьей марионеткой ты была до сих пор? Моей? Отца? Собственного страха? Теперь выбор за тобой. Ты можешь остаться здесь, сдаться полиции, рассказать им всё и надеяться на милость суда и Максима. Или…»

«Или стать тобой», — закончила за неё Анна, и в её голосе прозвучало горькое понимание.

«Нет. Стать сильнее. Стать собой. Но чтобы это сделать, нам нужно уничтожить того, кто хочет уничтожить нас. Вместе. Но на мою смерть потребуется твоё согласие. Твоё участие».

Екатерина сделала паузу, дав словам проникнуть в самое нутро.

«Я ухожу, Аня. Навсегда. Екатерина Петрова умрёт. Останется только тень, которая будет помогать тебе, пока мы не найдём нашего брата. А потом… Потом ты решаешь. Что делать с верфью. С отцом. С этой тенью. Со всем этим прошлым».

Она повернулась, чтобы уйти.

«Постой! — крикнула Анна. — И всё? Ты стираешь запись, объявляешь о своём суициде… и просто уходишь? А долг? Ответственность?»

Екатерина обернулась на пороге. В тусклом свете её профиль казался высеченным из камня.

«Долг? — она усмехнулась. — Я расплачиваюсь. Собственной жизнью. Той, что у меня есть. А ответственность… Я перекладываю её на тебя. Не саму вину, нет. Её не смыть. Но ответственность за то, что будет дальше. Решай, Аня. Всё, что мы построили, всё, что мы разрушили… Теперь это твоё. Наследство. Или проклятие. Решай».

Дверь закрылась за ней с глухим, окончательным стуком.

Анна осталась одна в гулкой тишине бункера. Её взгляд упал на диктофон, лежащий на ящике. Она подошла, взяла его в руки. Лёгкий, холодный. Она нажала кнопку воспроизведения.

Из микрофона донёсся только тихий, ровный шум. Пустота.

Она опустилась на койку, сжимая в руках пустой корпус. Свобода. Она была свободна от Екатерины. Но сестра, своим последним визитом, своим «подарком», навеки впаяла себя в её душу. Она не просто уходила. Она передавала эстафету. Эстафету лжи, силы и одиночества.

Анна закрыла глаза. Перед ней стоял выбор. Остаться жертвой. Или принять наследство дьявола и стать чем-то новым. Чем-то страшным.

Снаружи, уже в машине, Екатерина смотрела в тёмное окно на проплывающие огни промзоны. На её лице не было ни печали, ни триумфа. Была только усталость от долгой игры. И холодная уверенность в том, что ход был сделан правильно. Она отрезала себя, как конечность морской звезды. Теперь предстояло увидеть, вырастет ли на её месте новая. И какой она будет.

Она запустила двигатель и растворилась в ночи, оставив сестру наедине с тишиной и страшной, невероятной свободой.



Часть 3. Ученик, превзошедший учителя
ГЛАВА 13: «ОБМЕН РОЛЯМИ»
Диктофон в руках Анны был холодным, мёртвым грузом. Пустота внутри его памяти эхом отзывалась пустотой внутри неё. «Свободна». Слово висело в воздухе, как ядовитый газ, которым нельзя дышать, но который уже проник в лёгкие.

Она сидела на краю походной койки, в ушах гудело. Мысли метались, не находя выхода, как крысы в лабораторном лабиринте, где все пути внезапно оказались открыты, но каждый вёл в темноту.

Инсценировать смерть. Уйти в тень. Охотиться.

Безумие. Чистейшее безумие. И самое страшное — в нём была безупречная логика. Логика их мира, мира Петровых, где человеческая жизнь была переменной в уравнении, а мораль — устаревшим программным обеспечением.

«Нет, — прошептала она в тишину. — Нет, нет, нет».

Она вскочила, швырнула диктофон в противоположную стену. Он ударился о бетон с сухим щелчком, отскочил и закатился под стол. Жалкий, пустой.

«Я не согласна! Ты слышишь?! Я не буду в этом участвовать!»

Она кричала в пустой бункер, обращаясь к призраку сестры, к стенам, к самой себе. Её голос, хриплый и надломленный, звучал фальшиво даже в её собственных ушах. Протестовала не она, а её старая оболочка, Анна-жертва, Анна-заложница. Та, которая ещё верила, что можно просто сказать «нет» и всё остановится.

Три часа спустя, когда Анна, вымотанная, сидела, уставившись в одну точку, её одноразовый телефон, выданный Сергеем, завибрировал.

«Бункер Б-7. Через час. Будь готова к разговору. Не пытайся убежать — за тобой наблюдают. Мои люди. И, возможно, его».

Больше ничего. Анна почувствовала, как холодная стальная петля затягивается вокруг её горла. «Наблюдают». Она оглянулась по сторонам, вглядываясь в темные углы, в вентиляционные решётки. Паранойя, ставшая реальностью.

Ровно через час дверь открылась. Екатерина вошла не одна. С ней был человек в тёмной рабочей одежде и кепке, с невыразимым лицом. Он нёс два плоских алюминиевых кейса. Поставил их на стол, кивнул Екатерине и вышел, не взглянув на Анну. Дверь закрылась.

Екатерина выглядела иначе. Никакого плаща, никакого намёка на статус. Прочные тёмные штаны, чёрная водолазка, кроссовки. Волосы были убраны в тугой пучок. Она была похожа на специалиста по выживанию, на наёмника. Но в её движениях по-прежнему читалась та же властная уверенность.

«Я вижу, ты передумала», — сказала она просто, открывая первый кейс.

«Я ничего не передумала. Это самоубийство. И ты тащишь меня за собой».

«Нет. Это тактическое отступление с последующим переходом в контрнаступление. Сядь. Слушай. И не перебивай, пока я не закончу. У нас мало времени».

Тон не терпел возражений. Анна, стиснув зубы, опустилась на стул. Екатерина достала из кейса планшет, развернула его. На экране засветились схемы, фотографии, документы.

«Детали. Начинаем с конца — с её смерти. Екатерины Петровой».

Она говорила отстранённо, как будто о постороннем человеке.

«Дата: через 72 часа. Место: её кабинет в мэрии. Причина: взрыв самодельного устройства, заложенного в систему вентиляции в соседнем санузле, который ремонтировался на прошлой неделе. Взрыв небольшой мощности, но он вызовет интенсивный пожар из-за бумажных носителей и синтетических покрытий. Тело…» Она переключила изображение. Анна увидела медицинские снимки, отчёты. «…будет принадлежать Джейн Доу. Женщине примерно моего роста и телосложения, умершей от передозировки три дня назад. Её лицо будет повреждено термически и механически. ДНК-экспертиза будет проведена „ускоренно“ нашими людьми в лаборатории. Зубы… тут сложнее, но стоматологические карты можно подогнать. Риск есть, но он минимален. Главное — скорость и волна шока. Никто не станет копать слишком глубоко, когда на кону — смерть мэра от рук террористов».

Анна слушала, и у неё холодело внутри. Это были не просто наброски. Это был проработанный, детализированный план. С чертежами, с таймингами, с именами исполнителей (которые были обозначены кодами).

«Зачем? — выдавила она. — Зачем так сложно? Почему просто не… не исчезнуть?»

«Потому что „исчезновение“ — это открытый вопрос. Это поиски. Это подозрения. Смерть, особенно смерть мученика, — это точка. Траур. Закрытие дела. Максим хочет моей смерти — он её получит. Но в моей редакции. Сразу после „смерти“ будет опубликовано моё предсмертное письмо — запись, где я говорю о давлении, угрозах, о борьбе с коррумпированными силами, которые хотят разрушить город. Я стану знаменем. И под этим знаменем…» Она посмотрела на Анну. «…будешь действовать ты».

Она открыла на планшете новый раздел: «Анна Петрова. Возвращение».

«Твоё положение. Сейчас ты — скрывающаяся подозреваемая. После моей гибели обвинения против тебя потеряют главного лоббиста. Отец активирует своих адвокатов. Они подадут ходатайство о пересмотре дела в свете новых обстоятельств — травли нашей семьи, фальсификации доказательств. Видео с Кириллом будет представлено как часть этой кампании, как глубокий фейк, созданный для давления. Мы выпустим параллельно разоблачительный материал о том, как создаются такие видео. Скепсис будет посеян. Этого хватит, чтобы снять тебя с крючка следствия, вернуть подписку о невыезде».

«А потом?» — спросила Анна, ненавидя себя за то, что втягивается в этот бред.

«А потом — скорбь. Ты — убитая горем сестра, последняя из наследников в городе. Ты закроешься на неделю, максимум на две. Потом, по настоянию отца и „воли покойной сестры“, ты вернёшься на верфь. Не как главный архитектор — это пока слишком. Как… специальный представитель семьи, курирующий завершение ключевых проектов. Фактически — ты будешь управлять всем, через доверенных лиц и мои… наши старые наработки».

Она открыла второй кейс. Внутри лежали папки, несколько чистых паспортов на разные имена, флешки, пачки денег в разных валютах, ключи, два мощных смартфона и три «глушилки» для прослушки.

«Это для тебя. Оперативные фонды. Документы на крайний случай. Смартфоны — один обычный, для легальной связи. Второй — защищённый, с шифрованием. На него будут приходить сообщения от меня. Кодовое имя для меня — „Тень“. Для тебя — „Архитектор“. Отец будет в курсе. Не всего, но достаточно. Он — наш ресурс и наша легитимность в мире света».

Анна смотрела на это снаряжение для шпионской войны, и её тошнило. «А Максим? Ты думаешь, он купится на это? На твою смерть?»

Екатерина усмехнулась, коротко и беззвучно. «Купится ли? Не знаю. Но это его ход. Он хотел моей смерти — он её получил. Пусть теперь ломает голову, настоящая ли она. А пока он ломает, мы будем действовать. Моя новая роль — полная свобода. Я могу отслеживать его цифровые следы, могу работать с теми людьми, с которыми Екатерина Петрова не могла даже ассоциироваться. Я буду искать его убежище, его ресурсы. А ты… ты будешь держать фронт здесь. Управлять империей. И быть идеальной приманкой. Он ненавидит тебя не меньше, чем меня. Ты на поверхности — он выйдет на контакт. Или совершит ошибку».

«И если вы найдёте его? Что тогда? Убьёте?»

Вопрос повис в воздухе. Екатерина медленно закрыла кейс.

«Цель — обезвредить. Каким способом… будет зависеть от обстоятельств. У него рак, Анна. Он умирает. Мы можем просто переждать».

«Ждать, пока он умрёт?» — в голосе Анны прозвучало что-то, похожее на ужас.

«Это самый гуманный вариант из возможных, — холодно констатировала Екатерина. — Альтернатива — война на уничтожение. И в ней могут погибнуть многие, включая отца, тебя, десятки невинных людей на верфи. Я выбираю контролируемую ликвидацию угрозы. Любой ценой».

Она подошла к Анне, встала прямо перед ней. Их глаза встретились. Анна искала в её взгляде безумие, фанатизм. Но увидела только усталую, беспощадную ясность.

«Я не могу, — прошептала Анна. — Я не справлюсь. Играть в тебя… управлять всем этим… Я не ты, Катя.»

«И не должна быть, — неожиданно мягко сказала Екатерина. — Я — стратег, тактик, дипломат. Ты — инженер. Архитектор. Ты видишь суть, структуру. Ты можешь строить. И сейчас нужно построить новую реальность. Кирпич за кирпичом. Ложь за ложью. Ты можешь. Потому что другого выхода нет. Или ты встаёшь и идешь в отделение полиции сейчас, и мы заканчиваем этот разговор навсегда. И тогда Максим получит нас обеих. По отдельности. И отца. И мать. И верфь. Всё.»

Она сделала паузу, давая словам достичь цели.

«Или ты берёшь этот кейс. И становишься самой сильной версией себя. Той, которой боишься. Той, которую я всегда в тебе видела.»

Анна закрыла глаза. Перед ней мелькали образы. Кирилл, падающий в черную воду. Лидия, сжавшаяся в кресле. Сергей, с его помутневшим, испуганным взглядом. Максим… она даже не могла ясно вспомнить его лицо, только ощущение тихой, вечной тени в детской.

И она увидела себя. В бункере. В вечном страхе. В бегах. Это была не жизнь. Это была отсрочка смерти.

Она открыла глаза. Взгляд упал на планшет, где схематично был изображён охваченный огнём кабинет мэра.

«Что мне нужно сделать в первые 24 часа после… после взрыва?» — её собственный голос прозвучал чужим, ровным и безжизненным.

Что-то мелькнуло в глазах Екатерины. Не торжество. Не облегчение. Что-то вроде… уважения. И глубокой, неизбывной грусти.

«Первое. Ничего. Ты узнаешь новость из СМИ. Ты должна быть в это время здесь, на виду у моего человека, который обеспечит тебе алиби. Ты впадаешь в ступор. Шок. Полное непонимание. Потом — истерика. Её зафиксируют. Второе. Через шесть часов с тобой свяжется адвокат отца. Ты выполняешь всё, что он скажет. Молчишь, плачешь, выглядишь сломленной. Третье. На вторые сутки ты соглашаешься на краткое обращение к прессе. Заученные фразы. Они будут в твоём телефоне. Ты говоришь о сестре-герое, о невосполнимой утрате, о том, что зло не пройдёт. Ты требуешь найти виновных. Становишься лицом скорби. Всё. Дальше — по ситуации.»

Она протянула Анне один из смартфонов — обычный. «В нём один контакт. „Алексей“. Это адвокат. Он ждёт. И…» Она запнулась, впервые за весь разговор. «И здесь. Для тебя.»

Из внутреннего кармана куртки она достала не новый планшет, а старый, потёртый ежедневник в кожаном переплёте. Тот, что когда-то лежал на столе в её кабинете на верфи.

«Мои заметки. Анализ проектов. Слабые места. Ключевые люди: кто на что купился, кто чем дышит. Инсайды. Не всё, но достаточно, чтобы держаться на плаву первые месяцы. Не компьютер — его могут взломать. Бумага.»

Анна взяла ежедневник. Кожа была тёплой от тела сестры. Она почувствовала ком в горле. Этот жест был страшнее всех угроз, всех схем. Это было доверие. И передача ответственности за всё, что было нажито непосильным, кровавым трудом.

«Почему ты веришь, что я не возьму это всё и не уничтожу? Не распущу верфь, не отдам всё?» — спросила Анна, глядя на толстый блокнот.

«Потому что ты — Петрова. Потому что в нашей крови не только грех, но и долг. Перед делом. Перед тем, что построено. Даже если построено на костях. Ты не позволишь этому рухнуть. Потому что тогда их смерть — Кирилла, моя будущая, отца Игоря, всех, — будет абсолютно бессмысленна. А ты ненавидишь бессмысленность. Как и я.»

Она посмотрела на часы. «У меня мало времени. Нужно идти. Последние приготовления.»

Она взяла свой пустой кейс, повернулась к двери. И замерла. Плечи её, всегда такие прямые, на мгновение ссутулились. Она обернулась. И в этот момент Анна увидела не мэра, не стратега, не монстра. Она увидела сестру. Измождённую, смертельно уставшую, идущую на собственную казнь.

«Катя…» — имя сорвалось с губ Анны само собой.

Екатерина смотрела на неё. Без маски. В её глазах было всё: годы соперничества, зависти, презрения, страха, странной, изувеченной любви. И бесконечное одиночество.

«Я не прошу прощения, — тихо сказала она. — Его не может быть. Я не говорю „будь осторожна“. Осторожность нас погубит. Я скажу только одно.»

Она сделала шаг назад, к двери, как будто создавая дистанцию, необходимую для прощания.

«Мы похожи на морскую звезду, Аня. Помнишь, в детстве, на экскурсии? Её разрезали, а она выжила, и из куска выросла новая. Отец… наш общий отец, Сергей, отрезал от нас многое. Человечность. Невинность. Максим отрезал у нас покой. Кирилл — иллюзии. Мы сами отрезали друг от друга доверие. Но мы живы. И мы растем. В какую сторону — другой вопрос.»

Она положила руку на ручку двери.

«Теперь я делаю последний разрез. Я отрезаю себя. От тебя. От этого мира. Я — та конечность, которую выбрасывает тело, чтобы спастись. Чтобы дать остальному — вырасти. Возможно, более живучей. Возможно, более уродливой. Но живой.»

Голос её дрогнул, лишь на секунду.

«Расти, сестра. Вырасти такой, какой я никогда не смогла и не осмелилась бы быть. Сильной без жестокости. Умной без коварства. Свободной… по-настоящему свободной.»

Она резко потянула дверь на себя. Холодный воздух с коридора ворвался в бункер.

«Жди звонка от Алексея. И помни — „Тень“ всегда рядом.»

И она вышла. Дверь закрылась с тем же глухим, финальным стуком.

Анна осталась одна. С двумя кейсами на столе. Со старым ежедневником в руках. С пустым диктофоном где-то в углу. И с новой, невероятной тяжестью на плечах.

Она не плакала. Она подошла к столу, открыла кейс с документами. Достала пачку денег, пересчитала её механическим движением. Положила на место. Взяла защищённый смартфон, включила. На экране загорелся запрос на ввод кодового имени. Она медленно, одним пальцем, ввела: А Р Х И Т Е К Т О Р.

Экран ожил. Контактов не было. Только один чат, пустой. И значок фотокамеры.

Она отложила телефон. Открыла ежедневник Екатерины. Первые страницы были заполнены чётким, энергичным почерком. Графики встреч, заметки о переговорах с поставщиками, расчёты рентабельности. Она листала дальше. Появились другие имена. С пометками: «Слабость — азартные игры», «Дочь учится за границей, нужны деньги», «Боится огласки о связи с подчинённой». Чёрная книга. Инструкция по управлению людьми через их страхи.

Анна закрыла блокнот. Её руки больше не дрожали.

Она подошла к мешку со скудными пожитками, достала чистую, но помятую рубашку и брюки. Стала переодеваться, сбрасывая старую, пропахшую страхом и потом одежду. Умылась ледяной водой из канистры, причесала волосы пальцами, собрав их в хвост. В зеркальце, прикреплённое к стене, смотрело незнакомое лицо. Бледное, с резкими чертами, с тёмными кругами под глазами. Но в этих глазах уже не было паники. Был холодный, ясный расчёт. И решимость.

Она вернулась к столу, села, открыла ежедневник снова. На чистой странице в конце она вывела заглавными буквами: ПЛАН «ВОЗВРАЩЕНИЕ». И стала записывать свои первые шаги. Не как жертва. Не как младшая сестра. Как архитектор. Как новая Екатерина Петрова. Как единственная наследница империи, построенной на лжи, которая теперь должна была удержать её от падения.

Снаружи, в мире, который ещё не знал, что его мэр обречена, была ночь. А в бункере, под землёй, рождалась новая реальность. Реальность, в которой Анна наконец-то принимала правила игры. Не для того, чтобы выиграть. Для того, чтобы выжить. И, возможно, чтобы в конце концов изменить сами правила.

Она писала, погружаясь в холодный транс планирования, и где-то в глубине души, под слоями страха и ненависти, шевелилось крошечное, горькое понимание. Екатерина была права. Они были как морская звезда. И теперь, когда одна конечность была отрезана, другая должна была вырасти. Стать сильнее. Жёстче. Безжалостнее.

Она дописала последний пункт, откинулась на спинку стула и закрыла глаза, готовясь к трём дням ожидания перед взрывом, который навсегда изменит её жизнь.

Её телефон — обычный — лежал рядом, безмолвный. Она ждала. Теперь её судьба была в руках времени, плана и тени сестры, шагнувшей в небытие, чтобы дать ей шанс стать чем-то большим. Или чем-то гораздо, гораздо худшим.
ГЛАВА 14: «ОДНА СМЕРТЬ И НЕСКОЛЬКО ЖИЗНЕЙ»
Три дня ожидания были похожи на медленное растворение в кислоте. Каждая секунда растягивалась, наполненная предчувствием. Анна не спала. Она сидела в бункере, листала ежедневник Екатерины, заучивая имена, схемы, уязвимости. Она ела механически, пила воду, слушала тишину, прерываемую только гулом вентиляции и далекими, приглушенными звуками города сверху.

Защищенный смартфон лежал рядом. Последняя проверка связи пришла двенадцать часов назад: короткое, зашифрованное «Готовность 100%. Жди сигнала. Т.» И все.

На третьи сутки, ближе к полудню, Анна почувствовала, как сжалось что-то внутри. Сегодня. Сейчас. Она включила маленький портативный телевизор, настроенный на местный новостной канал. Там шла обычная жизнь: сюжет об открытии новой детской площадки, прогноз погоды, репортаж о проблемах с ЖКХ. Абсурдная нормальность.

Она смотрела на экран, не видя его, вслушиваясь в каждый звук снаружи, ожидая гула сирен, криков, чего угодно. Ничего не происходило. Часы пробили час дня. Потом два. Начало третьего.

«Что-то пошло не так, — прошептала она. — Она не смогла. Его поймали. Или…»

Мысль оборвалась. Громкий, резкий сигнал сорвал крышку с котла тишины — вибрировал обычный телефон. Тот, что лежал рядом с защищенным. На дисплее горело имя: НЕИЗВЕСТНЫЙ.

Рука сама потянулась к аппарату. Палец замер над кнопкой ответа. Сердце билось где-то в горле. Она нажала.

«Анна Сергеевна?» — мужской голос, сдержанный, профессиональный.

«Да…»

«С вами говорит Алексей Воробьев, адвокат вашего отца. Я рядом. Мне нужно, чтобы вы открыли дверь. Сейчас.»

Она бросилась к двери, откинула тяжелые засовы. Снаружи, в слабом свете коридора, стоял немолодой мужчина в идеально сидящем темном костюме. Лицо аскетичное, взгляд острый, как скальпель. В руках — кожаный портфель. Он вошел, бегло оглядел помещение, кивнул.

«Садитесь, Анна Сергеевна. И приготовьтесь. Новости будут тяжелыми.»

Он не сел. Стоял перед ней, как посланник из другого мира.

«Примерно сорок минут назад в здании городской администрации произошел хлопок газового баллона в системе вентиляции на этаже, где расположен кабинет мэра. Возник пожар. Огонь быстро распространился. На данный момент известно о нескольких пострадавших. Ваша сестра, Екатерина Сергеевна Петрова, находилась в своем кабинете. Она… не успела эвакуироваться.»

Он говорил четко, без эмоций, как зачитывал протокол. Анна уставилась на него. Она знала, что это должно произойти. Она готовилась. Но когда слова ударили в сознание, тело отреагировало само. Дыхание перехватило. По лицу разлилась ледяная волна, а за ней — жар. Руки затряслись.

«Нет… — выдохнула она, и голос сорвался на надтреснутый шепот. Это не была игра. Это была искренняя реакция на окончательность. — Не может быть…»

«Пожарные до сих пор тушат возгорание. Доступа в кабинет нет. По предварительным данным, шансов… нет.» Адвокат сделал паузу, давая словам осесть. «Я должен сопровождать вас. Сейчас выходим через запасной выход. Вас отвезут в дом вашего отца. Там уже собираются близкие. Вам нужно быть на виду. Вы понимаете?»

Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Поднялась, ноги подкосились. Адвокат ловко поддержал ее под локоть — жест формальный, но твердый.

«Идемте.»

Путь на поверхность был лабиринтом из полуразрушенных коридоров. Они вышли не у склада, а в старом дренажном коллекторе в двух кварталах от промзоны. У выхода ждала неприметная машина. Водитель, такой же бесстрастный, как адвокат, молча кивнул.

Дорога до коттеджа Сергея пролетела в тумане. Анна смотрела в окно. Город жил своей жизнью. Люди шли по улицам, смеялись, торопились по делам. Они еще не знали. Скоро узнают. И город изменится навсегда.

Коттедж, охраняемый, отстраненный от мира, уже был оплетен невидимой паутиной тревоги. У ворот стояли двое мужчин в темной одежде — не обычная охрана, а люди Сергея, его «тени». Они пропустили машину без слов.

Внутри пахло кофе и тревогой. В гостиной, кроме Сергея, сидели еще несколько человек: пожилая женщина (тетя, которую Анна видела раз в пять лет), какой-то мужчина в форме МЧС (друг семьи?), Лидии не было. Сергей сидел в своем кресле у камина, в котором, несмотря на тепло, тлели поленья. Он смотрел на огонь, его лицо было маской из камня. Но когда Анна вошла, он поднял на нее взгляд. И в его глазах она увидела не горе, а тот же самый испытвающий расчёт. Ты помнишь план? Ты справишься?

Она кивнула, почти неощутимо. Он отвел взгляд.

«Аня… — его голос был хриплым, но твердым. — Садись. Алексей все объяснил?»

«Да…» Она опустилась на диван напротив. Руки сложила на коленях, чтобы они не дрожали.

Включенный на стене большой телевизор был переведен на новостной канал. Мирная программа прервалась. На экране появилось взволнованное лицо ведущего на фоне хаотичной картинки: дым, вертолеты, пожарные машины у знакомого здания мэрии. Голос диктора звучал сдавленно, торжественно-трагично.

«…повторим экстренное сообщение. В центре города произошел взрыв, приведший к масштабному пожару в здании администрации. По предварительным данным, речь идет о взрыве газового оборудования. Есть пострадавшие. По неподтвержденной информации, в здании на момент происшествия находилась мэр города Екатерина Петрова. Ее судьба на данный момент неизвестна, связь с ней потеряна. Спасатели ведут борьбу с огнем…»

Камера показывала черный дым, клубящийся из окон третьего этажа. Её кабинет.

В комнате воцарилась гнетущая тишина, прерываемая только голосом диктора. Телефон Сергея зазвонил. Он взял трубку, отвернулся, заговорил тихо, отрывисто. Отдавал приказания. Управлял хаосом.

Анна сидела и смотрела на экран. Она думала о теле. О том, чье оно было. Как его готовили. Как подкладывали. Мысль была чудовищной, но она прошла через сознание, как лезвие, не оставляя порезов. Она была уже не там. Она была внутри плана.

Прошло два часа. Новости становились все мрачнее. Появились первые «очевидцы», рассказывающие о страшном грохоте, о том, как «все здание содрогнулось». Пожарные не могли войти в кабинет — обрушилась часть перекрытий. Ведущий, с помпой перебивая репортаж, объявил, что по данным источника в экстренных службах, «надежд на спасение мэра практически нет».

Телефон Анны — обычный — завибрировал. СМС от неизвестного номера: «Скорби. Молчи. Жди. Т.»

Она выключила звук, положила телефон на диван.

Приехала Лидия. Ее привез тот же адвокат. Она вошла, бледная, растерянная, в старом плаще. Увидев Анну, она замерла, потом бросилась к ней, обняла, разрыдалась.

«Аня… Анечка… Катя… Господи, что происходит…»

Анна обняла мать, похлопала по спине. Она чувствовала, как дрожит это худое тело, слышала искренние, безутешные рыдания. И впервые за долгое время к горлу подступила настоящая, неконтролируемая жалость. Лидия не знала. Она верила. Анна прижалась щекой к ее седым волосам, закрыла глаза. Внутри что-то надломилось, и слезы потекли сами.

Сергей наблюдал за этой сценой. Его лицо оставалось непроницаемым.

Вечером пришло официальное подтверждение. Звонок Алексея Воробьева Сергею. Пожар потушен. В кабинете найдено тело. Сильно обгоревшее. Опознание по внешним признакам невозможно. Предстоит ДНК-экспертиза. Но все, кто был в курсе, понимали — это она.

Город погрузился в траур, который еще не успел оформиться, но уже висел в воздухе. На площади у мэрии начали стихийно появляться цветы, свечи. В соцсетях — шквал постов с хештегом #КатяПетрова, #ГеройГорода. Еще вчера к ней относились по-разному — уважали, боялись, ненавидели. Сегодня она стремительно превращалась в святую. Жертву. Символ.

Анна провела ночь в коттедже отца. Она не спала. Лежала и смотрела в потолок, слушая, как в доме звучат приглушенные голоса, звонки, шаги. Империя осталась без главы. И все взгляды теперь были обращены на нее. Последнюю наследницу.

Утром к коттеджу стали подъезжать машины. Чиновники, бизнесмены, представители общественности. Их не пускали внутрь, но они оставляли визитки, цветы, соболезнования. Адвокат Воробьев стал неофициальным пресс-секретарем семьи. Он выпустил короткое заявление от имени Сергея Петрова и Анны Ковалевой: «Семья в глубоком трауре. Мы благодарим всех за поддержку и просим дать нам время для осмысления утраты. Мы верим, что правоохранительные органы сделают все возможное, чтобы найти виновных в этом чудовищном преступлении.»

Слово «преступление» было произнесено. Заложен фундамент.

На вторые сутки, как и предписывал план, Анна согласилась на краткое обращение. Его записали на камеру в том же кабинете Сергея. Она сидела рядом с отцом, оба в темном.

Анна выглядела так, как и должна была выглядеть: бледная, с красными, опухшими глазами (тут помогли капли и бессонница), руки слегка дрожали. Она говорила тихо, с паузами, глядя не в камеру, а куда-то вниз.

«Сестры… больше нет. Для меня… она была не только мэром. Она была опорой. Сильнее всех нас. И тот, кто сделал это… кто отнял ее у города, у семьи… они думали, что сломают нас. Они ошиблись.» Она подняла глаза. Взгляд был туманным, но в нем вдруг сверкнула искра — отголосок Екатерининой стали. «Мы найдем их. Мы сделаем все, чтобы память о Кате… о Екатерине Сергеевне… была вечной. И чтобы ее дело… ее город… жили. Спасибо.»

Она опустила голову, Сергей обнял ее за плечи, кивнул оператору — хватит. Запись длилась меньше минуты. Но это было то, что нужно. Скорбь и сила. Преемственность.

Ролик разлетелся по сети и телевидению. Общественная реакция была предсказуемой: волна сочувствия, гнева, поддержки. Образ «несчастной сестры, которая держится» работал. Про видео с Кириллом в эти дни никто не вспоминал. Оно казалось теперь мелкой, грязной сплетней на фоне великой трагедии.

На третьи сутки адвокат Воробьев принес новости. Дело о «халатности» Анны на верфи было приостановлено в связи с «новыми чрезвычайными обстоятельствами» и «необходимостью перепроверки доказательств». Следователь, ведущий дело, получил звонок сверху. Давление ослабло.

Одновременно в нескольких независимых (на первый взгляд) блогах и телеграм-каналах вышли разоблачительные материалы о технологии дипфейк. С наглядными примерами, как можно подделать любое видео. И там, почти между строк, мелькнула ссылка на «недавно распространившуюся в сети фальшивку, порочащую членов семьи погибшего мэра». Сомнение было посеяно. Публика, особенно после шока от смерти Петровой, была готова верить в теорию заговора против нее.

Вечером третьего дня, когда официально было объявлено, что ДНК-экспертиза подтвердила — найденные останки принадлежат Екатерине Сергеевне Петровой, Анна получила первое сообщение на защищенный смартфон.

Тень: Первый этап завершен. Реакция общества в пределах прогноза. Твой выход удачен. Готовься к возвращению на верфь. Отец уже дает указания. Будь осторожна. Максим молчит. Слишком тихо. Жди его хода.

Анна не ответила. Она смотрела на сообщение, потом на экран телевизора, где показывали панихиду у здания мэрии. Тысячи людей, море цветов, плакаты «Прощай, Катя», «Мы помним». Она видела лицо Екатерины на огромном портрете, окруженном черным крепом. И думала о том, где она сейчас. Эта «тень». Наблюдает ли она за этим? Чувствует ли триумф? Или пустоту?

Возвращение на верфь состоялось на пятый день. Не как рабочий, а как траурный визит. Ее сопровождали адвокат Воробьев и двое людей Сергея. Верфь замерла. Работники в спецовках стояли с непокрытыми головами, смотрели на нее с любопытством, с жалостью, с настороженностью. Она прошла через главный цех к административному зданию. Директор, старый волк, служивший еще Игорю Ковалеву, встретил ее у входа. Его соболезнования были краткими и формальными.

«Анна Игоревна… Приношу глубочайшие соболезнования. Верфь скорбит. Если что-то потребуется…»

«Спасибо, Виктор Леонидович, — сказала она тихо, но четко. — Мне нужно… просто побыть в её кабинете. Одной.»

Директор кивнул, отвел ее на лифте на третий этаж. Кабинет Екатерины здесь, на верфи, был меньше, чем в мэрии, но не менее внушительным. Большой стол, макеты судов, панорамное окно на акваторию. В воздухе витал ее запах — дорогие духи и холодная решимость.

Дверь закрылась. Анна осталась одна. Она подошла к окну, посмотрела на краны, на суда в достройке, на серое море. Это была теперь ее империя. Или ее тюрьма.

Она провела в кабинете час, ничего не делая, просто привыкая. Потом села за стол, включила компьютер. Пароль ей оставила «Тень» в одном из последних сообщений. Она вошла в систему. Начала просматривать текущие проекты, отчеты, финансы. Ежедневник лежал перед ней. Она сверялась с пометками.

Так начались ее новые будни. Она приходила на верфь каждый день. Первую неделю — ненадолго, больше для присутствия. Потом — на полный день. Она не отдавала приказы открыто. Она «советовалась» с директором, с главными инженерами. Но вопросы, которые она задавала, были настолько точными, вскрывали настолько глубокие проблемы, что скоро к ней стали относиться иначе. Не как к скорбящей родственнице, а как к специалисту, который, несмотря ни на что, держит руку на пульсе.

Сергей, как и обещал, был ее тылом. Его люди фильтровали информацию, отсекали попытки конкурентов воспользоваться моментом, давили на недобросовестных контрагентов. Адвокат Воробьев работал над полной реабилитацией Анны в деле об исчезновении Кирилла.

А «Тень» присылала сообщения. Короткие, деловые.
Тень: Максим активизировал цифровую активность. Пытается вбросить документы о коррупции в СМИ. Готовь контр-информацию.
Тень: Будь осторожна с начальником транспортного цеха. Он связан с конкурентами. Используй его страх перед увольнением.
Тень: Отец нашел след человека, который мог быть «подставным свидетелем» по делу Кирилла. Проверяю.

Анна действовала. Она понемногу входила в роль. Страх не исчез, но он превратился в холодный комок в животе, который лишь заставлял мысли работать быстрее. Она училась жить в двух реальностях: в одной — она Анна Ковалева, вернувшаяся дочь, управляющая наследством. В другой — она «Архитектор», игрок в смертельной игре, где противник невидим, а союзник — призрак.

Игра шла, но баланс был шатким. И Максим, как и предупреждала «Тень», не собирался мириться с новым раскладом.

Первая атака пришла через десять дней после «смерти» Екатерины. Ночью на верфи сработала пожарная сигнализация в складе лакокрасочных материалов. Прибывшая охрана и пожарные обнаружили не возгорание, а вскрытые замки и следы поджога, который чудом не удался. Кто-то пытался устроить пожар, но испортил систему поджига. На месте нашли самодельное зажигательное устройство и… детскую матрешку, раскрашенную в цвета «Морской звезды». Внутри матрешки лежала записка, напечатанная на принтере: «Первое предупреждение. Пламя очищает.»

Анна получила сообщение об инциденте в пять утра. Она приехала на верфь под охраной. Осмотрела место, поговорила с начальником охраны. Полиция была вызвана, но что они могли найти? Максим не оставил следов.

Второй удар был информационным. Через два дня в одном из оппозиционных онлайн-изданий вышла статья «Наследство мэра-героя: что скрывает верфь Ковалевых?». Там, со ссылками на «анонимные источники в администрации», рассказывалось о якобы гигантских откатах при заключении государственных контрактов, о выводе активов, о нецелевом использовании бюджетных средств. Все это приписывалось «покойной Екатерине Петровой». Статья была написана грамотно, с массой деталей, которые могли знать только инсайдеры. Она моментально разошлась по сети.

Анне пришлось экстренно собирать пресс-конференцию. Вместе с адвокатом Воробьевым они отрицали все обвинения, называли статью «грязной попыткой очернить память героя в угоду политическим спекуляциям», обещали подать в суд за клевету. Это сработало, но ненадолго. Однако сомнение было вброшено.

Третья атака была самой дерзкой. На одном из строящихся сухогрузов, который должен был быть сдан через месяц, кто-то ночью испортил систему навигации и часть электрических цепей. Ущерб — сотни тысяч долларов, сроки срывались. На капитанском мостике нашли нарисованную мелом на полу звезду. И еще одну записку: «Корабль тонет. Крысы бегут. Куда бежишь ты, сестра?»

Верфь начало лихорадить. Среди рабочих поползли слухи. О проклятии. О мести. О том, что Ковалевы нажились на чужом горе, и теперь призрак мстит. Производительность упала. Несколько ключевых специалистов подали заявления об уходе «по семейным обстоятельствам».

Анна пыталась держать удар. Она проводила совещания, увеличила охрану, наняла частную кибер-безопасность для защиты данных. Она работала по восемнадцать часов в сутки, спала урывками, ела, когда приходилось. Она держалась на воле, на страхе и на сообщениях от «Тени», которые приходили все чаще и были все тревожнее.

Тень: Атаки скоординированы. У него есть доступ к внутренней информации верфи. Проверь доступ к чертежам за последний месяц.
Тень: Статья написана на основе реальных данных, которые были только в закрытых папках мэрии. Утечка оттуда. Ищи того, кто имел доступ к моему рабочему компьютеру.
Тень: Отец вышел на след наемников, которые могли похитить Лидию. Возможно, Максим готовит новый удар. Усиль охрану матери.

Анна тонула. Хаос нарастал. Она чувствовала, что теряет контроль. Максим вел войну на истощение, и он выигрывал. Ее образ «сильной скорбящей сестры» трещал по швам под давлением реальных проблем. В глазах директора верфи, в взглядах рабочих она все чаще видела не сочувствие, а сомнение: «А справится ли?»

Именно в этот момент, в самый разгар пожара, когда все, казалось, рушилось, к ней пришел призрак из прошлого.

Был поздний вечер. Анна засиделась в кабинете, пытаясь разобраться в финансовом отчете, который никак не сходился. Охранник позвонил на внутренний телефон.

«Анна Сергеевна, тут к вам человек. Говорит, по личному делу. Называет пароль.»

«Какой пароль?» — устало спросила она.

«„Морская звезда, версия 2.0“».

Ледяная игла пронзила ей грудь. Это был пароль, который знали только она, Екатерина и… Лев. IT-специалист, который исчез после взрыва на испытательном стенде.

«Пропустите его. Ко мне. И… никому ни слова.»

Минуту спустя дверь открылась. Вошел Лев. Но это был не тот уверенный, молодой парень, которого она помнила. Это был изможденный, осунувшийся мужчина в поношенной куртке, с недельной щетиной на лице. Глаза его лихорадочно блестели. Он запер дверь изнутри, прислонился к ней, тяжело дыша.

«Лев… — прошептала Анна, вставая из-за стола. — Жив. Где ты был?»

«В бегах, — хрипло ответил он. — После того взрыва… меня искали. Как главного подозреваемого в саботаже. Ваша сестра… Екатерина Сергеевна… она тогда дала мне сигнал скрыться. Сказала, что это ловушка, и я следующая цель.»

Он говорил правду. Или то, что считал правдой. Анна кивнула, жестом пригласила его сесть. Он опустился в кресло, сгорбившись.

«Почему пришел сейчас?»

«Потому что слышал, что она погибла. И потому что… я кое-что нашел. Пока скрывался, я не сидел сложа руки. Я пытался выяснить, кто подставил меня. И вас. И… наткнулся на кое-что большое.»

Он вытащил из внутреннего кармана куртки потрепанную флешку, положил на стол.

«Здесь все. За последние три месяца я вел цифровую слежку. Не за вами. За теми, кто следил за вами. И за вашей сестрой.»

Анна нахмурилась. «Что ты нашел?»

«Максима. Его цифровой след. Он осторожен, использует каскады прокси, анонимные сети, криптовалюты. Но он совершил ошибку. Один раз. При атаке на серверы верфи месяц назад. Он использовал точку входа, которая… которая была защищена не просто корпоративным фаерволом.» Лев посмотрел на нее прямо. «Он вошел через выделенный, зашифрованный канал. Который физически идет из здания городской администрации. Из кабинета мэра.»

Воздух в комнате словно загустел. Анна медленно опустилась в свое кресло.

«Что… что это значит?»

«Это значит, Анна Сергеевна, что у Максима был — или есть — сообщник. В администрации Екатерины Сергеевны. Кто-то с высоким уровнем доступа. Кто-то, кто мог предоставить ему защищенный канал, внутреннюю информацию, документы для тех статей…» Лев помолчал, давая ей осознать. «И это также значит, что взрыв на испытательном стенде… тот, в котором обвинили вас и искали меня… Он был слишком точен. Кто-то знал расписание, знал уязвимости системы, знал, как обойти охрану. Кто-то внутри.»

Слова падали, как камни, в тишину кабинета. Враги снаружи — это одно. Враг внутри, среди тех, кому ты доверяешь, кому доверяла Екатерина…

«У тебя есть… подозрения?» — с трудом выдавила Анна.

Лев кивнул, наклонился вперед. «Есть. Но это не конкретный человек. Это… схема. Я проследил несколько сеансов связи. Они шли не напрямую с одного адреса. Использовался промежуточный сервер, который маскировался под легитимный трафик мэрии. Чтобы вычислить, кто именно на другом конце… нужен был физический доступ к серверной администрации. Или… к рабочему месту того, у кого были права.»

Он выдохнул, потер лицо ладонями. «Я думал, это кто-то из IT-отдела мэрии. Но потом… когда случился взрыв, и Екатерина Сергеевна погибла… я подумал. А что, если это был не просто сообщник? Что, если это был тот, кто и организовал взрыв? Тот, кто хотел ее смерти, пока она была в кабинете? Максим мстит, да. Но кто-то помогал ему изнутри. И этот кто-то… возможно, все еще здесь. Рядом.»

Анна смотрела на флешку. Внутри нее лежало доказательство не просто внешней угрозы, а предательства. Кто? Заместитель? Кто-то из охраны? Секретарь? Кто имел доступ ко всему и мог так ловко все подстроить?

И тут ее осенило. Взрыв в мэрии… План Екатерины был основан на том, что это инсценировка. Но что, если… что, если кто-то воспользовался их планом? Что, если подставное тело — не подставное? Что, если тот, кто помогал Максиму, знал или догадался о плане Екатерины и… подменил труп на настоящий? Чтобы убить ее по-настоящему под видом инсценировки?

Ледяной ужас пополз по ее спине. Она схватила защищенный смартфон, лежавший в ящике стола. Быстро набрала сообщение.

Архитектор: СРОЧНО. Лев жив. Здесь. Утверждает, что у Максима был сообщник в администрации. Взрыв в мэрии — возможна ли подмена? Ты в безопасности?

Она отправила, уставилась на экран, ждала ответа. Секунды тянулись в минуты. Тишина.

Лев наблюдал за ней. «Вы… связаны с ней? С Екатериной Сергеевной?»

Анна не ответила. Она снова написала.
Архитектор: Отвечай. Это критично.

Прошло пять минут. Ответа не было. Никогда еще «Тень» не молчала так долго в ответ на срочное сообщение.

Анна подняла глаза на Льва. В ее взгляде был уже не страх, а холодная, беспощадная ярость. И осознание.

«Лев. Ты уверен в своих данных?»

«Насколько это возможно. Флешка — все логи, дампы трафика, IP-адреса. Это можно проверить.»

Она кивнула. «Хорошо. Ты останешься здесь. На верфи. Я спрячу тебя. Ты будешь работать. Ты найдешь этого человека. Кто бы это ни был. Используй все ресурсы. У тебя будет доступ ко всем системам. Но никто не должен знать, что ты здесь. Никто.»

Лев кивнул, понимающе. «А вы?»

Анна встала. Она подошла к окну, смотрела на ночную верфь, освещенную прожекторами. Где-то там, в этой темноте, мог прятаться не только Максим. Но и тот, кто помогал ему. Враг, который был ближе, чем она могла предположить. Враг, который, возможно, уже нанес смертельный удар по их плану, убив Екатерину по-настоящему.

«Я, — тихо сказала она, — буду искать тень. И надеяться, что она еще жива.»

Она обернулась к нему. В ее глазах горел тот же огонь, что когда-то горел в глазах ее сестры. Огонь войны. Но теперь война была не с призраком брата. А с предателем в своих рядах. И это меняло все.

Поворот был совершен. Игра вышла на новый, еще более опасный уровень.
ГЛАВА 15: «КУКЛА И КУКЛОВОД»
Три часа. Три долгих, выматывающих часа Анна провела в кабинете на верфи, уставившись в черный экран защищенного смартфона. Льва она отправила в старую резервную серверную комнату на цокольном этаже — место, которое знали единицы, доступ к которому был отключен от общей сети. Дала ему еды, воды, строгий наказ не выходить и не светиться.

А сама ждала. Каждая минута молчания «Тени» всё глубже забивала в ее сознании гвоздь страшной догадки. Ее убили. Смерть была настоящей. Подменили. Игра ведется не по нашему плану, а по чужому. Максим знал. Или его сообщник.

В голове проносились обрывки плана Екатерины, озвученного в бункере. Подставное тело из морга. Согласованность с патологоанатомом. Контроль над экспертизой. Насколько все это было надежно? Если у Максима был человек в администрации, обладающий высоким доступом, мог ли он проникнуть и в эту цепочку? Подкупить или запугать патологоанатома? Подменить биоматериал?

Она взяла обычный телефон, набрала номер отца. Трубку взяли быстро.

«Папа, это я.»

«Аня. Поздно. Что-то случилось?» Голос Сергея был настороже.

«Мне нужно с тобой встретиться. Лично. Срочно. Не по телефону.»

Пауза. «Через час. На старом месте. Знаешь.»

«Знаю.» Она положила трубку. «Старое место» — это была не квартира и не коттедж. Это мастерская в заброшенном ангаре на территории старой судоремонтной базы, куда Сергей иногда сбегал от всего. Там не было связи, только стены из ржавого металла и его чертежи, висящие на стенах, как призраки.

Пока шли эти час и двадцать минут дороги под охраной, с пересадками и проверками на «хвосты», Анна пыталась думать как стратег, как «Архитектор». Но мысли возвращались к одному: где «Тень»? Почему молчит? Первый раз за все время их странного альянса связь оборвалась.

Она вошла в ангар. Воздух пах маслом, металлом и старостью. В центре, под одинокой лампой на длинном проводе, за кульманом стоял Сергей. Не дряхлый, потерянный старик, а инженер, сгорбившийся над чертежом. Он обернулся, снял очки.

«Говори.»

Она рассказала. О приходе Льва. О его данных. О канале из мэрии. О молчании «Тени». Говорила четко, без эмоций, как докладывала бы о срыве сроков по проекту.

Сергей слушал, не перебивая. Его лицо было как каменная глыба, но глаза, маленькие, острые, впивались в нее, будто сканируя на правдивость.

«Лев. Тот самый IT-шник. Ты уверена, что он не играет на две стороны? Что это не ловушка?» — спросил он наконец.

«Уверена? Нет. Но его данные… он отдал флешку. Их можно проверить. И его страх был настоящим. Он боится за свою жизнь.»

«Страх — не аргумент. Его могли запугать, чтобы он принес тебе эту „правду“. Чтобы посеять панику, заставить нас искать врага внутри, пока Максим бьет снаружи.» Сергей подошел к старому верстаку, оперся на него костяшками пальцев. «Но… твое предположение о подмене… Оно имеет право на существование. План Кати был рискованным. Слишком много звеньев. Одно слабое — и цепь рвется.»

«Значит, ты допускаешь, что она… что ее нет?» — голос Анны дрогнул, как не старалась она его контролировать.

Сергей резко выпрямился. «Я допускаю все. Я инженер. Я работаю с фактами и вероятностями. Факт: у нас есть цифровые указания на утечку из мэрии. Вероятность: у Максима был сообщник. Факт: „Тень“ молчит дольше критического времени. Вероятность: либо связь нарушена по техническим причинам, либо… источник связи ликвидирован.» Он тяжело вздохнул. «Мы должны проверить цепочку с телом. Но осторожно. Если предатель в администрации — он может быть где угодно. Даже в полиции, которая вела осмотр места.»

«Что делать?»

«Во-первых, Льва проверить. Дай мне его флешку. У меня есть человек, который разберется, настоящие ли там данные или подделка. Во-вторых, продолжай вести себя как обычно. Ты — скорбящая сестра, взявшая бразды правления. Не проявляй излишней подозрительности. Но наблюдай. В-третьих…» Он помолчал. «…я сам проверю тот канал в мэрии. У меня остались свои ключи. В прямом и переносном смысле.»

«Это опасно.»

«Все опасно. Сейчас опаснее бездействие.» Он подошел к ней, положил руку ей на плечо. Жест был неожиданно тяжелым и теплым. «Аня. Если Катя… если ее план дал сбой, значит, мы одни. Значит, игра изменилась. И мы должны играть по новым правилам. Не как жертвы. Не как преследуемые. Как хозяева. Понимаешь?»

Она посмотрела в его глаза и увидела там не отца, а того Сергея Петрова, который когда-то построил империю из ничего. Жесткого, расчетливого, беспощадного.

«Понимаю.»

«Хорошо. Возвращайся на верфь. Работай. Я свяжусь с тобой, когда что-то узнаю. И… если „Тень“ выйдет на связь, немедленно дай знать. Но не верь слепо. Проверяй. Паролем.»

Она кивнула. Пароли на экстренный случай у них были — личные, детские вопросы, ответы на которые не знал никто, кроме них двоих.

Возвращение было мрачным. Ночь за окном машины казалась бесконечной, враждебной тканью, за которой скрывались глаза предателя и брата.

На верфи ее встретил начальник охраны — новый, присланный Сергеем. Доложил, что все спокойно. Она прошла в свой кабинет, заперлась. Включила компьютер, но не могла сосредоточиться. Взгляд то и дело возвращался к защищенному смартфону.

И тогда, в четыре часа утра, когда город спал глубже всего, экран наконец засветился.

Тень: Канал был скомпрометирован. Вынуждена была сменить точку доступа и протокол. Ты в безопасности? Лев?

Анна схватила телефон, пальцы дрожали от смеси облегчения и ярости.

Архитектор: Где ты была?! Лев здесь. Говорит о канале из твоей мэрии. О сообщнике. Что происходит?

Пауза. Длиннее, чем обычно.

Тень: Данные Льва, скорее всего, верны. Подозревала утечку, но не на таком уровне. Взрыв… мой план мог быть раскрыт. Необходима перепроверка всей цепочки. Я начинаю свою охоту. Твоя задача — удержать верфь. И найти предателя на месте. Он среди твоих. Будь как я: ищи слабости, наблюдай, дави.

Архитектор: Как я могу доверять тебе сейчас? Докажи, что это ты. Пароль: что ты украла у меня в семь лет и спрятала в дупло старой березы?

Минута ожидания. Анна почти не дышала.

Тень: Я не украла. Я обменяла. Твою стеклянную лошадку на мою книгу сказок Пушкина. Ты потом неделю ревела, а я вернула лошадку, сказав, что нашла.

Воздух вырвался из легких Анны. Да. Это была она. Такого не знал никто. Ни отец, ни мать. Только они вдвоем.

Архитектор: Хорошо. Значит, ты жива. Что насчет тела?

Тень: Не знаю. Это теперь главный вопрос. Я не могу проверить морг и экспертизу — слишком рискованно. Этим должен заняться отец. Моя новая цель — найти того, кто воспользовался каналом. Он ведет к Максиму. Или… Максим ведет к нему.

Архитектор: У меня список подозреваемых. Зам. по экономике, начальник моего, твоего, протокольного отдела, глава городской полиции…

Тень: Исключи полицию. Глава — тупой исполнитель, но не стратег. Начальник протокола — трус, не способный на такое. Зам по экономике… возможен. Но у него нет доступа к серверной. Есть еще один. Мой личный помощник, Артем. Он имел доступ ко всему. Исчез за день до взрыва. В отпуск, как он сказал. Не выходит на связь.

Новое имя. Личный помощник. Человек-тень при Екатерине. Анна почти не помнила его лица — всегда в сторонке, с планшетом, тихий, эффективный.

Архитектор: Ищешь его?

Тень: Уже ищу. Он ключ. Будь осторожна, Аня. Если он предатель, то знает о тебе много. И о наших возможных шагах.

Связь оборвалась. Анна осталась сидеть в темноте кабинета, освещенная лишь мерцанием монитора. Диалог с «Тенью» принес не покой, а новую волну тревоги. Предатель был конкретнее, ближе. Артем. Тот, кто видел и слышал все. Исчез.

Она открыла ящик стола, достала ежедневник Екатерины. Нашла раздел с пометками о персонале. Артем. Суховатая запись: «30 лет. Амбициозен. Молчалив. Ценит деньги и статус. Слабость — больная мать в частной клинике в Швейцарии. Дорогое лечение. Привязан ко мне финансово. Надежен, пока плачу.»

Если он предал, значит, Максим предложил больше. Или нашел другой рычаг.

Утром она начала свою игру. Первым делом вызвала к себе в кабинет Виктора Леонидовича, директора верфи. Не как дочь владельца, а как фактическая руководительница.

«Виктор Леонидович, ситуация с безопасностью неудовлетворительна. Инциденты продолжаются. Я хочу провести аудит систем безопасности. Внешний и внутренний. Полный. Доступ ко всем логам, ко всем камерам за последние три месяца.»

Директор, старый морской волк, нахмурился. «Анна Сергеевна, это колоссальный объем. И люди занервничают. Шпиономания начнется.»

«Пусть начинается. Лучше нервы, чем новый пожар или срыв контракта на десятки миллионов. Выделите мне отдельную комнату. И двух ваших самых проверенных IT-специалистов. Я сама буду этим заниматься.»

Он хотел возражать, но увидел в ее глазах тот же стальной отблеск, что бывал у Екатерины, и сдался. «Будет сделано.»

Комната была выделена — небольшой кабинет без окон рядом с серверной. Туда провели выделенную, защищенную линию. Привели двух технарей — молодого и пожилого. Анна представила им Льва как «внешнего консультанта по кибербезопасности, нанятого семьей». Лев, побритый и в чистой одежде, выглядел уже не как беглец, а как специалист. Он кивнул, занял главное кресло у мониторов.

Работа закипела. Лев погрузился в логи сетевой активности, в записи камер. Анна сосредоточилась на людях. Она запросила кадровые файлы всех, кто имел доступ к цеху, где произошел взрыв, к лакокрасочному складу, к сухогрузу. Изучала графики, пересечения, искала аномалии.

Параллельно она вела обычную жизнь «хозяйки верфи». Принимала менеджеров, подписывала документы, выходила в цеха, говорила с рабочими. Но теперь ее взгляд был иным. Она не просто смотрела — она сканировала. Кто избегает встречи глазами? Кто слишком старается? Кто задает лишние вопросы?

Она вспоминала заметки Екатерины. Начальник транспортного цеха боится увольнения — его сын-студент попал в историю с наркотиками, нужны деньги на адвоката. Главный инженер проекта нового судна — скрытый алкоголик, но гений в своем деле. Начальник охраны — честен, но глуповат, любит лесть.

Она играла в кукловода, дергая за ниточки страхов и слабостей. Вызвала начальника транспортного цеха, «случайно» обронила фразу о плановой ротации кадров. Наблюдала, как он побелел. Потом дала понять, что его позиция вне опасности, «пока все идет гладко». Привязала его к себе страхом.

Вместе с тем она чувствовала себя и куклой. От «Тени» приходили редкие, лаконичные сообщения.
Тень: Артем не пользуется своими счетами. Нашла след его матери — ее выписали из клиники неделю назад. Местонахождение неизвестно.
Тень: Канал из мэрии использовался для передачи не только данных. Через него шли команды на оборудование. Взрыв на стенде мог быть инициирован удаленно.
Тень: Будь осторожна с новым поставщиком композитных материалов. Его фирма зарегистрирована на подставное лицо. Возможная связь с Максимом.

Анна действовала. Отменила контракт с тем поставщиком под формальным предлогом. Усилила физическую охрану ключевых объектов. Ввела пропускной режим с двойной аутентификацией.

А Сергей тем временем работал в своей парадигме. Он прислал ей сообщение через адвоката Воробьева: «Данные Льва — чистые. Канал существует. Цепочка с телом… в процессе. Не все звенья отвечают. Есть пробоины.»

И еще одно, личное, в конверте, доставленное курьером: «Аня. Размышляю о нашем противнике. Его действия: точные, выверенные, требующие времени, ресурсов, ясного ума. Симптомы его болезни (по нашим старым данным) — сильная слабость, боли, необходимость в постоянном обезболивании, вероятные когнитивные нарушения на поздних стадиях. Его действия этим симптомам не соответствуют. Либо он нашел чудо-лечение и находится в ремиссии. Либо… диагноз был ложным с самого начала. Или преувеличенным. Зачем? Чтобы мы его недооценивали? Чтобы мы думали, что он действует от отчаяния, а не по плану? И если у него нет смертельного диагноза… тогда какая его истинная цель? Просто месть? Или нечто большее? Подумай.»

Анна перечитывала эти строки, сидя одна в своем кабинете на верфи. Цель. Что могло быть целью, кроме мести? Уничтожение семьи Петровых? Да. Но он атаковал верфь, бизнес. Он пытался очернить репутацию Екатерины даже после смерти. Он хотел стереть все, что они построили.

И тогда ее осенило. Он не просто хотел их смерти. Он хотел уничтожить наследие. Символ. Все, что связывало их с отцом Игорем, с его «Морской звездой». Он хотел стереть память. Сделать так, будто Петровых никогда не было. Или будто они были лишь жалкими ворами и убийцами, не достойными памяти.

Эта мысль оказалась пророческой.

Через два дня, утром, когда она только приехала на верфь, к ней в кабинет вошел секретарь, бледный, с коробкой в руках.

«Анна Сергеевна, это… это для вас. Курьер принес. Без опознавательных знаков.»

Коробка была среднего размера, из простого картона, перевязана бечевкой. На ней — только ее имя, написанное от руки печатными буквами.

Осторожность, привитая последними неделями, заставила ее надеть перчатки. Она развязала бечевку, открыла крышку.

Внутри лежал слой серой, холодной пыли. Пепел. Много пепла. И сверху, на этой золе, как на погребальном костре, лежал предмет. Обгоревший, почерневший, но узнаваемый. Это была фарфоровая балеринка на шарнирах, что стояла на полке в её комнате в их семейном доме. Подарок Игоря Ковалева на ее шестнадцатилетие. «Чтобы ты всегда была легкой и свободной», — сказал он тогда.

Она взяла балеринку. Фарфор был холодным и грязным. Нога отломана, лицо почернело. Из-под слоя пепла выглядывал уголок бумаги.

Она вытащила его. Простой лист, сложенный пополам. Текст, напечатанный на принтере:

«Ты следующая. Но сначала я заберу у тебя всё, что ты украла. Начиная с верфи. По кусочку. По воспоминанию. Пока не останется только пепел. Ты думала, это твой дом? Это была моя комната. И я забрал ее обратно. А твою новую конуру сжёг — М.»

Слова жгли глаза. Она медленно опустила записку, снова посмотрела на пепел. Ее квартира. Сгорела. Он сжег ее. Не просто чтобы навредить. Чтобы стереть. Уничтожить физическое свидетельство ее жизни.

Она взяла телефон, набрала номер управляющей компании того дома. Ей ответила сонная девушка.

«Добрый день, я собственник квартиры 34 в доме на… Хотела бы уточнить… возможно, были какие-то проблемы?»

«А, квартира 34… — в голосе девушки послышалась нотка сочувствия. — Да, там ночью был пожар. Сильный. К счастью, соседи не пострадали, вовремя вызвали МЧС. Но квартира… выгорела практически полностью. Мы пытались связаться с владелицей по данным в договоре, но телефон не отвечает…»

«Я… я владелица. Я была в отъезде. Спасибо.»

Она положила трубку. Руки снова потянулись к коробке. Она запустила пальцы в пепел. Он был мелким, холодным, безжизненным. В нем попадались мелкие, оплавленные кусочки — может, от электроники, может, от посуды. Все, что осталось от ее прошлой, неустроенной, но своей жизни. От книг, от одежды, от фотографий (их, к счастью, было мало), от безделушек, которые хранили её тепло.

Он не просто угрожал убить ее. Он методично уничтожал все, что было ей дорого. Все, что связывало ее с миром, в котором она была Анной Ковалевой, дочерью Игоря, а не Петровой. Начал с материального — квартира. Потом, наверное, будет верфь — символ успеха и власти Ковалевых. А потом… Лидия? Сергей? Она? —

Он хотел оставить после нее только пепел и дурную славу.

В этот момент в ней что-то сломалось и собралось заново. Страх испарился, оставив после себя пустоту, которую быстро заполнила холодная, концентрированная ярость. Не истеричная, не слепая. Методичная. Такая же, как у него.

Она аккуратно закрыла коробку, отодвинула ее на угол стола. Достала защищенный смартфон.

Архитектор: Получила посылку. Пепел моей квартиры. Его цель — не убийство. Полное уничтожение наследия. Стирание памяти. Ты это понимала?

Ответ пришел не сразу, но быстрее, чем обычно.

Тень: Да. Это логично. Он не мститель в классическом смысле. Он ревизионист. Он хочет переписать историю. Стереть нас из нее. Это сложнее, чем убийство. И опаснее. Значит, его план долгосрочный. И у него есть на это силы.

Архитектор: У него есть сообщник. Возможно, Артем. И, возможно, кто-то еще на верфи. Я их найду. Но мне нужна твоя помощь с другим. Отец предположил, что его болезнь может быть фикцией или в ремиссии.

Тень: Интересно. Если он здоров… его ресурсы и выносливость значительно выше. И мотивы могут быть шире мести. Контроль над верфью? Наследство Игоря? Не уверена. Сконцентрируйся на внутренней угрозе. Я ищу Артема. Как только найду — выйдем на Максима. Одно цепляется за другое.

Анна отложила телефон. Она подошла к окну, смотрела на верфь. На краны, цеха, суда. Это было не просто предприятие. Это был памятник. Памятник амбициям Игоря Ковалева, инженерному гению Сергея Петрова, хватке Екатерины. И ее, Анны, страху и вынужденной силе. Максим хотел превратить это в пепел. В буквальном или символическом смысле.

Она не позволит.

Она вернулась к столу, набрала внутренний номер.

«Виктор Леонидович, ко мне. Срочно.»

Когда директор вошел, она указала ему на коробку.

«Это пепел от моей квартиры. Ее сожгли. Наши недоброжелатели. Это объявление войны. Не саботажа, а войны на уничтожение. Мне нужны изменения. Немедленно.»

Она говорила тихо, но каждый звук был как удар молота по наковальне.

«Во-первых, с сегодняшнего дня на верфи вводится режим чрезвычайной ситуации. Полный запрет на вход и выход без моего личного разрешения для всех, включая вас. Все сотрудники остаются на территории. Организуйте временное жилье в общежитиях, столовую. Оплата — тройная. Отказ — увольнение и подозрение в саботаже.»

Директор раскрыл рот, чтобы возразить, но она его перебила.

«Во-вторых, все текущие проекты замораживаются. Все силы — на проверку каждой системы, каждого механизма, каждого сантиметра проводки на предмет диверсионных устройств. Привлекайте специалистов со стороны, каких нужно. Платите сколько нужно.»

«Анна Игоревна, это… это паранойя! И колоссальные убытки! Контракты! Штрафы!»

«Лучше убытки, чем взрыв, который убьет сотни людей и похоронит верфь навсегда. Контракты я беру на себя. Договорюсь с заказчиками. В-третьих, — она встала, подошла к нему вплотную, — среди нас есть предатель. Кто-то помогает им изнутри. Я его найду. И когда найду… он пожалеет, что вообще родился. Вы мне поможете. Или вы окажетесь в той же коробке, что и он. Понятно?»

Она смотрела на него, и в ее глазах горел огонь, которому позавидовала бы Екатерина. Огонь тотальной, беспощадной решимости.

Виктор Леонидович, поседевший на верфи волк, отступил на шаг. Он увидел в ней не девочку, не наследницу. Он увидел хозяйку. Такую же жесткую, как ее отец и сестра. И, возможно, даже более опасную, потому что ей нечего было терять.

«Понятно, — хрипло сказал он. — Будет исполнено.»

«Хорошо. Действуйте.»

Он вышел. Анна снова осталась одна. Она подошла к коробке, снова открыла ее. Взяла обгоревшую балеринку. Легкая и свободная… Какая ирония. Она никогда не была легкой. А сейчас свобода означала только одно: свободу уничтожать, прежде чем уничтожат тебя.

Она положила балеринку на стол, рядом с компьютером. Как напоминание. Как тотем.

Ей позвонил Лев с внутреннего телефона.

«Анна Игоревна, я… я кое-что нашел. В логах камер. Недалеко от лакокрасочного склада, за час до срабатывания сигнализации. Человек. Не наш. Но он прошел, потому что его пропустил…»

«Кто?» — резко спросила она.

«Начальник смены охраны в тот день. Иван Щербаков. У него… у него в тот день был дублер по журналу. Но на камерах видно, как он лично открывает боковую калитку и впускает того типа. А потом делает вид, что проверяет периметр.»

Щербаков. Еще одно имя. Не высокое. Не Артем. Но важное. Звено на земле.

«Есть запись лица того, кого он впустил?»

«Смутная. В капюшоне. Но походку зафиксировали. И… я сверил с другими камерами за последний месяц. Похожий силуэт появлялся у верфи еще два раза. Всегда в те дни, когда потом случались инциденты.»

Кукла нашла одну из ниточек, ведущих к кукловоду. Маленькую, но важную.

«Хорошая работа, Лев. Не выходите из комнаты. Щербаковым займусь я.»

Она положила трубку, взяла ежедневник Екатерины. Нашла пометку про охрану. Про Щербакова ничего не было. Значит, он был мелкой рыбкой. Наемным исполнителем. Но через него можно выйти на более крупную.

Она вызвала нового начальника охраны, того, что был от Сергея. Отдала приказ: взять Ивана Щербакова. Тихо. Без шума. Доставить в старый складской ангар №5. «И чтобы он мог говорить.»

Пока это происходило, она получила еще одно сообщение от «Тени».

Тень: Нашла след Артема. Он в городе. Но не один. Встречался с человеком, похожим по описанию на Максима. Одет нормально, двигается уверенно. Подтверждает гипотезу отца. Болезнь — прикрытие. Будь готова к любому развитию.

Анна смотрела на сообщение. Максим здоров. Или почти здоров. Это меняло все. Он не был загнанным в угол, отчаявшимся зверем. Он был полноценным противником. С ясным умом, ресурсами и долгосрочным планом.

Она посмотрела на обгоревшую балеринку, на коробку с пеплом.

«Хорошо, брат, — прошептала она. — Ты хочешь стереть нас. А я… я собираюсь стереть тебя. Начиная с твоих корабликов.»

Она встала, поправила пиджак. На лице не осталось и тени сомнения или страха. Было только холодное, отточенное намерение. Она шла на допрос. Первый шаг в ее контрнаступлении. Война кукловодов началась. И Анна больше не собиралась быть просто куклой в чьих-то руках. Теперь у нее были свои ниточки. И свои марионетки.
ГЛАВА 16: «ПОСЛЕДНИЙ РЕЙС „ТЕНИ“»
Кошмар начался с того, что утром Анна обнаружила исчезновение отца. Охранник у коттеджа был найден с проломленной головой в кустах, камеры наружного наблюдения на подступах к дому — ослеплены профессионально, без шума. Внутри царил идеальный порядок, кроме одной детали: в кабинете Сергея на массивном дубовом столе лежал старый морской навигационный планшет. На его экране горели единственные координаты и время: 21:00. Рядом — смятая фотография: Анна лет десяти, Максим лет пятнадцати и Екатерина лет двенадцати на палубе первой «Морской звезды». Все улыбаются. На обороте детским, но уже твердым почерком Максима: «Мы бы могли быть семьей».

Ни требований, ни угроз. Только время, место и удар по самому больному — по призраку того, что могло бы быть, но никогда не было.

Анна онемела. Потом хлынула волна страха, сменившегося беззвучной яростью. Он пересек последнюю черту. Он взял отца. Дряхлого, больного, но все еще ее отца. Того, кто в последние недели стал ее единственной опорой в мире света.

Она бросилась к защищенному телефону.

Архитектор: Он взял отца. Координаты в заливе. 21:00. Баржа «Тень». Я иду.

Ответ пришел почти мгновенно, будто «Тень» ждала.

Тень: Это ловушка. Очевидная. Он хочет выманить тебя одну. Я просмотрела спутниковые снимки. Баржа стоит на мертвом якоре в трех километрах от берега. Вокруг — никого. Идеальное место.

Архитектор: У меня нет выбора.

Тень: Есть всегда. Я могу вмешаться. У меня есть ресурсы.

Архитектор: НЕТ. Если он увидит хоть намек на полицию или твоих людей, он убьет отца. Или сбросит его за борт. Он требует меня. Один на один. Я иду.

Пауза была долгой, мучительной.

Тень: Тогда я буду рядом. Но не так, как он ожидает. Доверься мне в этом, Аня. Как в старые времена.

Как в старые времена? Какие старые времена? Когда они доверяли друг другу? Этого никогда не было. Но сейчас это не имело значения. Анна отправила последнее сообщение: «Не вмешивайся. Это мой выбор.»

Остаток дня прошел в лихорадочных, но бессмысленных приготовлениях. Она не могла взять оружие — его бы нашли. Не могла надеть бронежилет — слишком заметно. Она надела темную, непромокаемую одежду, практичные ботинки. Спрятала в карман складной нож и миниатюрную «тревожную кнопку», которую дал ей Сергей на случай крайней необходимости. Она понятия не имела, сработает ли она в открытом море.

В 20:00 она была у старого рыбацкого причала на окраине города, откуда когда-то ушла в свой последний рейс первая «Морская звезда». Воздух был холодным, влажным, с запахом гниющих водорослей и мазута. Туман, частый гость в это время года, начинал стелиться по воде, превращая огни на противоположном берегу в размытые желтые пятна.

У причала ее ждала маленькая, потрепанная моторная лодка — ключ лежал под сиденьем, как было указано в анонимном СМС, пришедшем час назад. Она завела мотор. Звук показался ей невероятно громким в ночной тишине. Она отчалила и направилась в туман, в темноту, в пасть к брату.

Путь занял около сорока минут. Туман сгущался, видимость упала до нескольких десятков метров. Анна сверялась с GPS на телефоне. Координаты вели в пустоту. И вот, из молочно-белой пелены, стал проступать силуэт.

Баржа «Тень» была похожа на призрака. Старая, ржавая, списанная много лет назад. Ее некогда красный корпус выцвел до грязно-коричневого цвета, надстройки облупились. Она стояла на якоре, покачиваясь на легкой зыби, как огромный, мертвый кит. На корме горел одинокий, тусклый фонарь, отбрасывая дрожащие отражения в воду.

Сердце Анны бешено колотилось. Она заглушила мотор в двадцати метрах, позволив лодке по инерции подойти к низкому трапу, свисавшему с борта. Тишина была абсолютной. Только всплески воды и далекий крик чайки.

Она взяла нож в руку, спрятав его в рукаве, и начала подниматься. Трап скрипел под ее весом. На палубе было пусто. Разбросаны ржавые цепи, обрывки троса. Ведра с дождевой водой. Она двинулась к единственному источнику света — дверце в надстройку.

Дверь была приоткрыта. Из щели лился желтый свет.

— Заходи, сестра, — раздался голос изнутри. Голос, который она давно не слышала живьем. Он был низким, хрипловатым, но удивительно спокойным. — Мы ждем.

Она толкнула дверь ногой.

Каюта капитана, если это помещение можно было так назвать, была освещена керосиновой лампой и парой аккумуляторных фонарей. В центре, привязанный к металлической стойке, сидел Сергей Петров. Его лицо было бледным, под глазами — глубокие тени, но в его позе не было паники. Он смотрел на Анну, и в его взгляде читалась… нет, не мольба. Предостережение? Усталость?

А рядом с ним, прислонившись к столу с морскими картами, стоял Максим.

Анна замерла, впившись в него глазами. Она искала в его чертах того мальчика, которого помнила смутно: худого, вечно грустного, смотрящего на них, веселых дочерей Сергея, со смесью тоски и ненависти. Перед ней был мужчина. Ему было за сорок, но выглядел он старше. Лицо изможденное, щеки впалые, кожа сероватого, болезненного оттенка. Но глаза… глаза горели. Не лихорадочным, умирающим светом, а холодным, сконцентрированным пламенем абсолютной ясности и решимости. Он был одет просто: темные штаны, толстовка, на ногах — прочные ботинки. Ничто не выдавало в нем немощного больного.

— Привет, Анна, — сказал он, и уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. — Или тебе больше нравится «Архитектор»?

Ледяная струя пробежала по ее спине. Он знал. Значит, знал многое.

— Отпусти его, Максим, — сказала она, и ее голос прозвучал тверже, чем она ожидала. — Ты получил то, что хотел. Я здесь. Одна.

— Одна? — он усмехнулся. — Боюсь, моя вторая сестра никогда не отличалась послушанием. Но давай пока забудем о ней. У нас есть дела поважнее.

Он сделал шаг вперед, и свет лампы упал на его руки. Они были худыми, с выступающими суставами, но не дрожали.

— Я устроил небольшой суд, — продолжил он. — Суд чести. Или суд справедливости. Как хочешь. Подсудимые… — он махнул рукой, будто представляя невидимую публику, — …все налицо. Отец-убийца. Сестра-предательница. И… сестра-убийца. Сегодня мы вынесем приговор.

— Что ты хочешь, Максим? — спросил Сергей, его голос был хриплым, но ровным.

— Правды — мягко ответил Максим. — Простой, неприукрашенной правды. Мир должен знать, кем вы были на самом деле. Вы построили свою империю на костях моего отца. Вы воспитали из своих дочерей таких же монстров. Вы думали, что я сгнию где-то в далекой больнице, унося вашу тайну с собой? Нет. Я вернулся. Чтобы все ваши грязные секреты увидели солнце.

Он повернулся к Анне. — И начнем мы с самого свежего греха. С Кирилла. У тебя есть шанс, Анна. Сделать это достойно.

Он достал из кармана небольшой гаджет, похожий на спутниковый передатчик с камерой. Установил его на стол, направив объектив на нее.

— Прямой эфир. Не для зомби-ящика. Для тех, кто действительно хочет знать правду. Для архивов. Для истории. Признайся. Всем. Как ты толкнула его. Почему. И кто тебе помогал скрыть это. Сделай это — и старик сможет уйти с тобой на этой лодке. Не сделаешь… — он взглянул на Сергея, — …море здесь глубокое. И холодное.

Анна посмотрела на отца. Он молчал, его глаза были закрыты. Она смотрела на камеру, этот мертвый стеклянный глаз, готовый зафиксировать ее вечное проклятие. Признаться? Навсегда запечатлеть себя убийцей? Но иного выхода не было. Она не могла позволить ему убить Сергея.

Ее рот открылся, чтобы произнести первые, страшные слова. Голос застрял в горле. Она чувствовала, как все внутри сжимается в тугой, болезненный комок.

— Я… — начала она.

— Стой.

Слово прозвучало тихо, но с такой непререкаемой властью, что Анна вздрогнула, а Максим медленно обернулся.

Сергей Петров открыл глаза. И в них не было ни страха, ни покорности. Была странная, почти отеческая досада.

И тогда он пошевелился. Не так, как должен был шевелиться человек, туго связанный. Он просто… высвободил руки. Ловким, быстрым движением, которое говорило о том, что он мог сделать это в любой момент. Веревки, казавшиеся такими надежными, сползли с его запястий и упали на пол.

Он спокойно встал, потянулся, разминая затекшие мышцы. Потом посмотрел на Максима.

— Всё, — сказал он с легкой усталостью. — Хватит. Игра окончена.

Максим замер. Его лицо, минуту назад сияющее холодным торжеством, стало маской из чистого недоумения. — Что… что ты несешь?

— Я сказал, хватит, — повторил Сергей. Его голос окреп, стал командным, каким был всегда. Он повернулся не к Максиму, а к камере. — Катя. Ты можешь выходить. Все по плану.

И тогда произошло то, чего Анна не могла представить даже в самом кошмарном сне.

Дверь в дальний угол каюты, заваленная рваным брезентом, открылась. И из темноты трюма вышла… Екатерина.

Не «тень», не голос в телефоне. Плотская, реальная. Она была одета так же практично, как Анна: темная одежда, никакого макияжа. Лицо было усталым, но глаза горели знакомым холодным интеллектом. Она вошла в круг света и остановилась, скрестив руки на груди, глядя на Максима с выражением… не триумфа. Скорее, утомленного удовлетворения.

Мир перевернулся. Анна почувствовала, как пол уходит у нее из-под ног. Она схватилась за косяк двери, чтобы не упасть.

Максим отступил на шаг, его взгляд метался от Сергея к Екатерине, к Анне и снова к Сергею. В его глазах бушевала буря: шок, неверие, и нарастающая, всепоглощающая ярость от понимания, что его переиграли.

— Что… что это? — его голос сорвался. — Что это за спектакль?!

— Это не спектакль, Максим, — сказал Сергей, подходя к столу и выключая камеру. — Это финальная стадия операции. Операции по спасению семьи.

— Спасению? — захохотал Максим, и в его смехе слышалась истерика. — Вы… вы все сошли с ума! Ты… — он ткнул пальцем в Екатерину, — ты должна быть мертва! Я проверял! Взрыв… тело…

— Подставное тело было настоящим, — спокойно сказала Екатерина. — Просто не моим. А ДНК-экспертизу папа организовал через своих людей. Ты хотел моей смерти — ты ее получил. Ты расслабился. Стал менее осторожен.

— А твоя болезнь… — Анна наконец нашла голос, обращаясь к Максиму, но глядя на отца.

— Преувеличена, — сказал Сергей. — Но не полностью сфальсифицирована. У него были проблемы. Я обеспечил ему лучшее лечение. За рубежом. В обмен на… сотрудничество.

— На сотрудничество? — Анна почувствовала, как ее тошнит. — На эту… эту игру?

— На выведение настоящей угрозы на чистую воду, — поправил Сергей. Он был спокоен, как инженер, объясняющий безупречный чертеж. — Максим ненавидел нас. Это факт. Но его ненависть была лишь инструментом. Как и твой страх, Аня. Как и амбиции Кати. Все это было нужно, чтобы создать совершенный кризис. Кризис, который сплавил бы вас, моих дочерей, в единый монолит. Который заставил бы вас забыть старые обиды и увидеть в друг друге не соперниц, а единственных союзников в мире, полном врагов.

Анна смотрела на него, и все кусочки пазла с мерзким, невыносимым щелчком встали на свои места. Исчезновение Льва и его «откровение». Паника по поводу предателя. Сомнения в болезни Максима. Все это было частью плана. Плана ее отца.

— Ты… ты все это подстроил, — сказала она, и голос ее был плоским, лишенным каких-либо эмоций. — Взрыв на верфи. Видео с Кириллом. Даже… даже мою квартиру?

— Квартира — это уже его самодеятельность, — кивнул Сергей в сторону Максима. — Мы не планировали таких жестоких жестов. Но это лишь усилило эффект. Заставило тебя стать сильнее.

Максим стоял, дрожа от бессильной ярости. Он был не мстителем, а пешкой. Разменной монетой в чудовищной интриге отца.

— Зачем? — выдохнул он. — Зачем все это?!

— Потому что семья — это самое важное, — сказал Сергей, и в его голосе впервые прозвучала нота чего-то, похожего на искренность. — Но наша семья была треснутой. Расколотой завистью, обидами, разными отцами. Я не мог просто собрать вас за одним столом. Нужен был общий враг. Общая катастрофа. Общая тайна, которую вы будете нести вместе. Тайна, которая свяжет вас крепче крови. Крепче любви. Крепче страха. Вот что я создал.

Он обвел взглядом всех троих: шокированную Анну, холодную Екатерину, уничтоженного Максима.

— Максим, ты получил свое лечение. И свою месть — в управляемом, безопасном для всех ключе. Ты выплеснул свою ненависть, не уничтожив нас физически. Анна, ты перестала быть жертвой. Ты стала воином, лидером. Катя, ты получила шанс сбросить с себя груз публичной жизни и стать настоящей силой в тени. А я… я получил то, что хотел. Семью. Не идеальную. Не любящую. Но сильную. Единственную. Неразрывную.

В каюте повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом баржи и бульканьем воды за бортом. Анна почувствовала, как внутри нее что-то сломалось навсегда. Невинность? Надежда? Вера в хоть какую-то подлинность чувств? Ее страх, ее борьба, ее ужас — все было частью отцовского эксперимента. Даже смерть Кирилла… была ли она тоже как-то вплетена в эту паутину? Нет, этого он не мог предвидеть. Но использовал по полной.

Екатерина первая нарушила молчание.

— План был рискованным, отец. Но эффективным. — Она посмотрела на Анну. — Ты выросла, Аня. Даже больше, чем я ожидала.

Анна не ответила. Она смотрела на Максима. Брат. Жертва, которую использовали так же, как и их. В его глазах она видела ту же пустоту, что начала заполнять и ее. Пустоту от осознания, что твоя боль, твоя жизнь — всего лишь строительный материал для чьего-то грандиозного, бесчеловечного замысла.

— И что теперь? — тихо спросил Максим. Его ярость угасла, оставив после себя лишь горькую усталость. — Вы меня убьете? Чтобы завершить спектакль?

Сергей покачал головой. — Нет. Ты часть семьи. Ты всегда ей был. Теперь ты это понимаешь. Понимаешь, что один ты — ничто. Что только вместе мы можем быть чем-то. У тебя есть выбор, Максим. Присоединиться к нам. К нашей силе. К нашему будущему. Или… уйти. Но если уйдешь, помни: ты знаешь наши тайны. А мы — твои. Это взаимное гарантированное уничтожение. Самый прочный договор.

Максим засмеялся. Горько, безнадежно. — Так вот она какая, прочная тюрьма. Не из памяти о преступлении. Из знания о том, что все, что ты чувствовал, было ложью. Поздравляю, Сергей. Ты клонировал себя. — Он посмотрел на сестер. — Из двух девочек сделал две свои копии. А из меня… сделал пса, которого пнули, чтобы он стал злее, а потом посадили на цепь.

Он повернулся и пошел к выходу. Никто его не остановил. Он спустился по трапу. Через минуту они услышали, как завелся мотор его лодки. Звук удалялся, растворяясь в тумане.

Сергей вздохнул. — Ему нужно время. Он придет. Когда поймет, что другого пути нет.

Потом он посмотрел на дочерей. — А вас, девочки, ждет работа. Верфь. Город. Наше наследие. Теперь вы связаны навсегда. Кровью. Виной. И этой правдой. Вы можете ненавидеть друг друга. Но вы будете защищать друг друга. Потому что гибель одной станет гибелью обеих. И концом всего, что мы построили.

Екатерина кивнула, как солдат, получивший приказ. Анна молчала. Она смотрела в лицо отца, этого архитектора их душ, и не находила в себе ничего. Ни любви, ни ненависти. Только холодное, бездонное понимание.

План Сергея сработал идеально. Он выковал из них то, что хотел. Но то, что он выковал, уже не было его дочерьми. Это были монстры, порожденные его же монструозной любовью. И теперь им предстояло жить с этим. Вместе. В тюрьме, которую он построил не из страха, а из самой страшной, самой циничной правды.
ГЛАВА 17: «ОБЪЯСНЕНИЕ АРХИТЕКТОРА»
Анна стояла, прислонившись к холодной металлической стене каюты. Она не смотрела ни на отца, ни на сестру. Ее взгляд был прикован к пятну ржавчины на полу, где скрученными кольцами лежали отброшенные веревки — фальшивые путы Сергея. Каждая деталь обретала теперь новый, чудовищный смысл. Ложь, упакованная в правду. Театр, где боль была настоящей, но причина — сфабрикованной.

Екатерина нарушила молчание первой. Она не выглядела шокированной. Скорее… утомленно-удовлетворенной, как хирург после сложной, но успешной операции, где пациент выжил, но уже никогда не будет прежним.

«Операция по спасению семьи, — повторила она слова отца, и в ее голосе звучала не насмешка, а холодная констатация. — Цель достигнута. Поздравляю, папа. Это был шедевр инженерии человеческих душ.»

Сергей, стоя у стола с морскими картами, медленно повернулся к ним. Ламповый свет выхватывал глубокие морщины на его лице, но его глаза, эти маленькие, острые буравчики, светились странной смесью триумфа и бесконечной усталости.

«Это была не инженерия, Катя. Это была хирургия. Гниющую, отравляющую ткань нужно было вырезать. Страх, недоверие, зависть, старые обиды… Их нельзя было заговорить. Их нужно было прожить. Пройти через огонь, чтобы переплавиться во что-то цельное.»

«Прожить?» — голос Анны прозвучал хрипло, будто она долго не говорила. Она оторвала взгляд от пола и посмотрела на отца. «Ты заставил нас „прожить“ то, что сам же и срежиссировал? Каждый наш страх, каждую панику, каждую секунду ужаса… это все было по твоему сценарию?»

«Сценарий был гибким, — ответил Сергей, и в его тоне зазвучали нотки лектора, объясняющего сложный проект. — Я задал условия. Конфликт. Угрозу. Цель. Но как вы отреагируете… это было ваше. И вы, обе, превзошли мои ожидания.»

Он сделал паузу, собираясь с мыслями, погружаясь в объяснение, которое копилось в нем месяцами, а может, и годами.

«Начну с начала. С Максима. Да, он выжил в той аварии. И да, он был болен. Но не настолько, как все думали. Диагноз был… преувеличен мной. Я нашел его давно, когда он впервые попытался копать под верфь, искать старые документы по „Морской звезде“. Он был полон ненависти, но одинок, болен и… управляем. Я предложил ему сделку.»

«Сделку, — прошептала Анна. — Лечение в обмен на роль злодея.»

«Не просто злодея. Мстителя. Той внешней угрозы, которая могла бы объединить вас, моих дочерей, больше похожих на двух скорпионов в одной банке, чем на сестер. Он ненавидел нас искренне. Эту ненависть нельзя было сымитировать. Но ею можно было управлять. Направить в нужное русло. Сделать контролируемым взрывом, а не стихийным пожаром.»

Екатерина кивнула, как будто складывая в голове последние пазлы. «Взрыв на испытательном стенде. Это была его работа? По твоему приказу?»

«По нашему общему плану, — поправил Сергей. — Нужно было создать для Анны ситуацию максимального давления, абсолютной безвыходности. Чтобы она перестала быть пассивной жертвой обстоятельств и начала бороться. Взрыв был инсценировкой. Жертвы — подставные, тела подобраны из морга, отчеты подготовлены. Все было безопасно. Но выглядело убедительно.»

Анна вспомнила тот день. Ужас, чувство предательства, падение в бездну. Все — спектакль. Люди в белых халатах, выносившие «тела»… Актеры.

«А видео? — спросила она, и голос ее набрал жесткости. — С Кириллом. Ты знал?»

Лицо Сергея на мгновение дрогнуло. Искренняя боль? Или просто досада на непредвиденную переменную? «Нет. Это была… незапланированная катастрофа. Твой конфликт с Кириллом, его смерть… Я узнал об этом постфактум. От Кати. Это был сбой. Но даже сбой можно превратить в элемент системы. Катя использовала запись, чтобы держать тебя в узде. А я… я использовал сам факт ее существования, чтобы усилить давление. Чтобы ты поверила в то, что Максим мог его заполучить и обнародовать. Чтобы страх стал острее.»

Он говорил так спокойно, так логично, что у Анны захватывало дух. Смерть человека, ее вина — всего лишь «сбой», «элемент системы».

«А „предатель“? Лев? Его данные?» — спросила Екатерина, и в ее голосе впервые прозвучало легкое любопытство, как у коллеги, разбирающего чужой, изящный ход.

«Лев был… осведомителем. Но не в том смысле, в котором вы думаете. Он действительно работал на меня. С самого начала. Его задача была не следить за Аней, а быть каналом, через который я мог направлять информацию. Подбросить нужные данные. Посеять панику по поводу „врага внутри“. Это сплачивает. Общий враг внутри крепости — даже более мощный катализатор, чем враг снаружи.»

Анна вспомнила испуганные глаза Льва, его дрожащие руки. Игра? Возможно. Но в его страхе была искренность. Он, наверное, и правда боялся. Боялся Сергея. Боялся провалить задание. Он был еще одной пешкой.

«А твоя смерть, Катя? — Анна повернулась к сестре. — Ты была в курсе? Всего?»

Екатерина встретила ее взгляд. «Не всего. Я знала, что Максим управляем. Знала, что его атаки — часть плана отца по „закалке“. Но детали… взрыв в мэрии, инсценировка моей смерти… это было мое решение. В рамках общей стратегии. Отец предоставил ресурсы. Но идея уйти в тень, стать „призраком“… это был мой ход. Чтобы освободить тебя от моего прямого давления и дать тебе пространство для роста. И чтобы самой получить свободу действий.»

«И ты согласилась на это, зная, что все это… игра?»

«Это не игра, Аня, — резко сказала Екатерина. — Это война. За выживание семьи. За будущее. Отец выбрал самый эффективный, хоть и самый жестокий метод. Я его поддержала. Потому что видела: иначе мы уничтожим друг друга. Медленно и верно.»

Сергей одобрительно кивнул. «Катя поняла суть. Цель была не в том, чтобы помучить вас. Цель — спасти. Спасти Максима от него самого, от его ненависти, дав ему смысл и лечение. Спасти вас двоих от взаимного уничтожения, переплавив в союз. Жесткий, вынужденный, но союз. Спасти мое наследие — верфь, дело всей моей жизни, — передав его в руки не одной, а двум сильным, связанным общей тайной наследницам. Вы теперь — как две опоры одного моста. Убери одну — рухнет все.»

Он подошел к Анне, попытался взять ее за руку. Она отпрянула, как от прикосновения раскаленного металла.

«Не трогай меня.»

«Аня, пойми…»

«Я поняла всё, — перебила она. Голос ее был тихим, но в нем вибрировала сталь. — Ты взломал наши жизни. Как систему. Нашел слабые места — мой страх, ее властолюбие, его ненависть. И провел „апгрейд“. Через боль. Через ложь. Через предательство всего, что могло быть человеческого. Ты построил идеальную машину. Поздравляю.»

Она обернулась к Екатерине. «А ты. Ты помогала ему. Все это время. Давала мне свои советы, играла в „Тень“… и все это было частью его плана.»

«Мотивы были реальными, Аня, — холодно ответила Екатерина. — Желание сделать тебя сильнее. Желание сохранить верфь. Страх перед Максимом, который, даже будучи управляемым, оставался опасным. Я не врала, когда говорила, что он хочет стереть нас. Он хотел. Отец лишь направил эту энергию в конструктивное русло.»

«Конструктивное?» — Анна фыркнула, и это был короткий, безрадостный звук. Она чувствовала себя опустошенной. Вся ее борьба, весь ее ужас, вся ярость и решимость — все это было реакцией на стимулы, поданные с пульта управления ее отцом. Она была лабораторной крысой в самом изощренном эксперименте.

В этот момент снаружи, сквозь тонкие стенки баржи, донесся звук. Не уходящего мотора Максима. Другой. Более тихий, приближающийся. Шум воды, разрезаемой носом небольшого судна.

Все трое насторожились. Екатерина метнулась к зарешеченному иллюминатору, затянутому грязью и солью.

«Катер. Быстрый. Без огней.»

Сергей не выглядел удивленным. Скорее, ожидающим. «Наше такси. Пора возвращаться. К реальности, которую мы создали.»

«Какую реальность? — Анна заставила себя выпрямиться. Внутри все кричало, но ее воля, закаленная в горниле отцовского эксперимента, уже сработала на автономное поддержание функционирования. — Ты обманул весь город. „Убийство“ мэра. Ты думаешь, это просто так сойдет с рук?»

«Сошло, — сказал Сергей. — Потому что я подготовил почву. „Террористический акт“ против мэра-реформатора. Волна народного гнева. Следствие зайдет в тупик — я позабочусь. А потом… случится чудо. Екатерина Петрова выжила, чудом спасшись в разрушенном кабинете, все это время скрывалась, оправляясь от травм и помогая тайному расследованию. Героическое возвращение. Народная любимица. А рядом с ней — ее сестра, прошедшая через огонь необоснованных обвинений и доказавшая свою преданность семье и городу. Идеальный тандем. Новый миф. Сильнее старого.»

Он говорил это так, будто рассказывал о новом проекте судна. Без эмоций. Только расчет.

Шум катера стих рядом с баржой. Послышались шаги по палубе, голоса — это были люди Сергея.

Екатерина взглянула на отца, потом на Анну. «Он прав. Мифология — мощнейший инструмент. У нас есть шанс переписать все. С чистого листа. Но вместе.»

«Не вместе, — сказала Анна. — Связанные как каторжники одной цепью. Это не союз. Это взаимное гарантированное уничтожение, как ты и сказал, папа. Мы будем защищать друг друга, потому что падение одной потянет за собой всех.»

«Да, — просто ответил Сергей. — И в этом — прочность. Крепче стали. Крепче семейных уз. Крепче любви. Любовь хрупка. Ненависть утомительна. А общая тайна, общая вина, общая необходимость выживать… это навсегда.»

Дверь каюты открылась. На пороге стояли два человека в темной, непромокаемой одежде. Безликие, профессиональные. Ждали.

«Пошли, — сказал Сергей. — Впереди много работы. Нужно отстроить новую реальность. Кирпичик за кирпичиком.»

Екатерина, не колеблясь, сделала шаг к двери. Она уже вошла в свою новую роль — не мэра, не «Тени», а со-правительницы. Части монолита.

Анна задержалась на секунду. Ее взгляд упал на стол, где еще лежал отключенный передатчик Максима, его «прямой эфир». Потом на веревки на полу. На лицо отца — усталого архитектора, довольного своим творением.

Невыносимая тяжесть правды, которая теперь будет вечно давить на плечи, едва физически не приникла Анну к земле. Правды о том, что они все — и она, и Екатерина, и Максим, и даже сам Сергей — были куклами в пьесе, которую он написал, спродюсировал и поставил. И финальный акт был не концом, а лишь началом новой, еще более сложной и бесчеловечной пьесы.

Но уходить было некуда. Уйти — означало предать не семью, а саму структуру реальности, которую она теперь понимала. Оставалось только играть отведенную роль. Играть так хорошо, чтобы однажды, может быть, переписать сценарий изнутри.

Она выдохнула. Холодный пар повис в воздухе каюты.

«Хорошо, — сказала она тихо, но четко. — Поехали.»

И она последовала за отцом и сестрой на палубу, в холодную, туманную ночь, оставляя позади ржавую баржу «Тень» — идеальную сцену для финального акта отцовского спектакля.

На катере, укутанная в плед, молча наблюдая, как огни города приближаются, Анна поймала взгляд Екатерины. В нем не было ни победы, ни сожаления. Было понимание. Понимание того, что они теперь — одно целое. Не из-за крови. Из-за общей, невыносимой тайны, которую они теперь понесут вместе. Две половинки одного монстра, созданного любящими руками отца-архитектора.

Сергей стоял на носу катера, смотрел вперед, на очертания верфи, на огни своего царства. Его спина была прямой. Он выиграл. Он спас свою семью, переплавив ее в нечто новое. Уродливое? Да. Бесчеловечное? Возможно. Но сильное. Живучее. Вечное.

Как морская звезда. Разрезанная на части, чтобы дать жизнь новым. Более жизнеспособным. Более страшным.

Катер резал черную воду, увозя их обратно — в мир, который они должны были теперь заново отстроить. В мир, где правда будет скрыта под тысячей слоев лжи, где сестры будут править вместе, ненавидя и нуждаясь друг в друге, где тень брата навсегда останется с ними, а отец будет наблюдать за своим творением с холодным, удовлетворенным взглядом инженера, завершившего самый сложный проект в своей жизни.

Архитектор закончил свою работу. Теперь начиналась жизнь того, что он построил. И эта жизнь обещала быть долгой, мрачной и бесконечно одинокой — даже когда они будут стоять плечом к плечу.
ГЛАВА 18: «НОВАЯ ЛЕГЕНДА»
Возвращение к нормальности было похоже на надевание театрального костюма, сшитого из старой кожи и лжи. Костюм сидел идеально, но дышать в нем было невыносимо.

Чудо-спасение Екатерины Петровой стало главной новостью страны на две недели. История была вылизана до блеска: она чудом выжила в разрушенном кабинете, пролежала под завалами несколько часов, была извлечена самоотверженными спасателями и тайно доставлена в закрытую клинику с тяжелейшими травмами и амнезией. Пока город скорбел, она «боролась за жизнь». Пока Анна «держала удар», сестра «находилась в коме». А когда общественное напряжение достигло пика, произошло второе чудо: Екатерина пришла в себя. И первыми ее словами, как сообщили СМИ, были: «Город. Сестра. Отец. Как они?»

Это был шедевр пиара, достойный пера самого циничного драматурга. Народ ликовал. История о героине-мэре, выжившей при полном отсутствии шансов, затмила все старые сплетни. К ее возвращению готовились как к национальному празднику.

Анну, тем временем, официально оправдали. «Настоящий виновник» взрыва на испытательном стенде был найден — бывший инженер, уволенный за пьянство, который, якобы, мстил компании. Он «сознался» и «покончил с собой» в камере. Дело закрыли. Видео с Кириллом было окончательно дискредитировано: группа независимых IT-экспертов, щедро спонсируемых через подставные фонды, выпустила подробнейший разбор, доказывающий, что это глубокий фейк, собранный из кусочков старых записей и обработанный нейросетью. В общественном сознании Анна превратилась из подозреваемой в еще одну жертву гнусной кампании против семьи Петровых.

Оправдание и возвращение сестры совпали по времени. На первой совместной пресс-конференции они стояли плечом к плечу: Екатерина — еще бледная, с тростью, но уже с тем же стальным блеском в глазах; Анна — сдержанная, с достоинством вынесшая все испытания. Они обнялись перед камерами. Объятие было жестким, быстрым, лишенным тепла. Но оно выглядело убедительно.

«Мы прошли через ад, — сказала Екатерина, глядя в объективы. — Но выстояли. Вместе. И теперь мы вернемся к работе. Вдвоем. Для нашего города. Для нашей верфи.»

«Верфь — это наша семья, — добавила Анна. Ее голос был тише, но тверд. — И мы сделаем все, чтобы она процветала.»

Идеальный тандем. Сильная, волевая старшая сестра-политик и преданная, технически подкованная младшая, взявшая на себя оперативное управление. Пресса тут же окрестила их «стальным дуэтом», «наследницами стали и воды». Образ был вылеплен, отполирован и запущен в массы.

Внешне все было безупречно. Они вместе приходили на верфь, вместе проводили совещания, вместе появлялись на светских раутах. Анна занималась производством, контрактами, логистикой. Екатерина, постепенно возвращая себе формальные полномочия мэра, занималась административным ресурсом, лоббированием, связями с общественностью. Они дополняли друг друга как шестеренки в отлаженном механизме.

Внутри же этот механизм скрипел от напряжения. Их общение сводилось к сухим, деловым диалогам. Они не обедали вместе. Не оставались наедине дольше, чем того требовали дела. Между ними висела невидимая, но плотная стена из всего, что произошло. Из знания, что их союз — не выбор, а приговор. Из взаимного отвращения к той роли, которую каждая сыграла в отцовском спектакле, и к той, которую теперь была вынуждена играть. Но было и другое — вынужденное уважение. Катя уважала ту силу и хладнокровие, которые Аня приобрела в горниле лжи. Анна уважала в Кате беспринципную эффективность и умение держать удар. Они ненавидели необходимость быть вместе, но презирали бы друг друга еще больше, если бы одна из них сломалась. Это была связь, крепче ненависти и слабее любви. Связь обреченных.

Сергей Петров отошел на второй план. Формально — из-за здоровья. Неформально — он наблюдал. Его кабинет на верфи стал похож на командный пункт. Он следил за дочерьми, за бизнесом, за городом. Удовлетворение на его лице было подобно удовлетворению скульптора, глядящего на завершенную статую. Некрасивую, даже уродливую, но прочную. Вечную.

И все вращалось вокруг подготовки к главному событию, которое должно было стать апофеозом их «новой нормальности»: спуску на воду и первому рейсу нового флагмана верфи, гигантского круизного лайнера класса «luxury».

Лайнер строили пять лет. Его заложили еще при Игоре Ковалеве, но достраивали уже под руководством Петровых. Это был символ. Символ возрождения верфи после всех потрясений, символ мощи семьи, символ нового начала. И ему дали имя. Не «Петров», не «Екатерина Великая». Ему дали имя «Максим».

Ирония была настолько горькой, настолько циничной, что, когда Анна впервые услышала это название от Екатерины, она чуть не рассмеялась в голос. Но это был гениальный ход. Примирение через память. Покаяние через величие. «Мы называем его в честь моего погибшего брата, — говорила Анна на предварительных брифингах. — Чтобы его дух всегда был с нами. Чтобы мы помнили о хрупкости жизни и прочности семейных уз.»

Общественность рыдала. Пресса захлебывалась от восторга. Сергей, присутствовавший на объявлении, кивал со скорбным, благородным видом. Анну тошнило от этой сладкой, ядовитой лжи. Они хоронили живого человека, делая из его имени бренд. Завершали отцовский спектакль идеальным, душераздирающим финальным аккордом.

Церемония открытия была назначена ровно через год с того дня, как Анна вышла из бункера. Символично.

День выдался на удивление ясным для поздней осени. Солнце, бледное, но упрямое, отражалось в гладкой, как зеркало, воде акватории. Гигантский белый корпус «Максима» возвышался у причала, сверкая свежей краской. Его палубы, украшенные флагами и гирляндами, кишели нарядной публикой: чиновники, бизнес-элита, журналисты, избранные рабочие верфи. Звучала живая музыка. Воздух дрожал от предвкушения праздника.

Анна стояла на открытом мостике лайнера рядом с Екатериной и Сергеем. Они были в центре всеобщего внимания. Екатерина — в элегантном костюме цвета морской волны, уже без трости, излучала привычную властную уверенность. Сергей, в строгом темном костюме, выглядел старше своих лет, но его осанка была прямой, а взгляд — острым. Анна выбрала простой, но безупречный черный костюм. Она улыбалась. Улыбка была отработана до автоматизма — сдержанная, немного грустная, благородная.

Они разрезали символическую ленту. Раздался гудок судового горна, оглушительный и торжественный. Толпа аплодировала. Камеры щелкали. Казалось, это пик. Триумф. Восстановленная семья на борту корабля, носящего имя примирения. Идиллия, выкованная в аду.

И в этот момент, когда Екатерина начинала свою речь о «новой эре», к Анне бесшумно подошел ее личный помощник. Молодой человек с бесстрастным лицом, нанятый и проверенный ею лично за последние месяцы. Он наклонился к ее уху. Его губы почти не шевелились.

«Все готово. Судно выведено на заданный курс. Через два часа сигнал будет потерян в зоне, где последний раз видели первую „Морскую звезду“. Никаких следов.»

Воздух вокруг Анны не изменился. Музыка не стихла. Солнце продолжало светить. Но в ее внутреннем мире рухнула последняя стена, за которой она прятала свой настоящий, тихий, безумный план. План, рождавшийся все эти месяцы вынужденного «примирения». План, который требовал бесконечного терпения, тотального контроля и абсолютной беспощадности.

Она кивнула помощнику, едва заметно. Он растворился в толпе.

Сердце не заколотилось. Ладони не вспотели. Она наконец обрела спокойствие, которому научил ее отец. Спокойствие Архитектора, видящего завершение своего главного проекта.

Она дождалась, пока Екатерина закончит речь под оглушительные аплодисменты. Пока Сергей произнесет несколько сентиментальных слов об Игоре и вечной памяти. Пока волна народной любви и восхищения достигнет своего пика.

Затем она сделала шаг вперед, к самому краю мостика, туда, где их было хорошо видно всем. Екатерина и Сергей смотрели на нее с легким удивлением — она не должна была выступать.

Анна повернулась к ним. Улыбка не сошла с ее лица. Но глаза… глаза стали другими. Пустыми. Как поверхность океана в безветренный день перед штормом.

«Папа. Катя, — ее голос был тихим, но какая-то странная акустика мостика донесла его до них четко. Микрофоны были отключены, речь была только для них. — Спасибо. Спасибо за все, что вы для меня сделали.»

Екатерина нахмурилась. Сергей прищурился, в его взгляде мелькнула тень тревоги.

«Вы сделали меня сильной, — продолжала Анна, и в ее словах не было ни капли сарказма, только констатация. — Вы выковали меня в огне ваших интриг и вашей „любви“. Вы научили меня видеть суть. Видеть людей как переменные. Видеть мир как чертеж.»

«Аня, что ты…» — начала Екатерина, но Анна ее перебила. Спокойно, вежливо.

«Вы научили меня главному: чтобы выжить, нужно быть готовым отрезать от себя все, что мешает. Даже если это части твоего собственного тела.»

Она подняла руку. В ее пальцах был маленький, элегантный брелок от машины. Ничем не примечательный.

«И я научилась. Я стала Архитектором. Не вашим. Своим.»

И она нажала единственную кнопку на брелоке.

Ничего не произошло. Ни взрыва, ни вспышек. Только где-то глубоко в недрах гигантского лайнера, в его цифровом мозгу, сработала крошечная, смертельная команда.

А потом раздался звук. Оглушительный, пронзительный, замораживающий кровь в жилах. Это была не обычная судовая сирена, а сигнал «Человек за бортом!» — три протяжных, воющих гудка, повторяющихся снова и снова.

На палубах воцарилось мгновение ошеломленной тишины, а затем всё взорвалось хаосом. Крики! «Что случилось?», «Кто упал?», «Где?». Гости бросились к леерам, заглядывая в воду. Члены команды в панике засуетились, нарушая все протоколы. Музыка смолкла.

В этот момент всеобщей паники и неразберихи Анна повернулась и быстрыми, уверенными шагами направилась к запасному трапу на корме — тому, что вел не на причал, а прямо к воде, где в тени огромного корпуса ее ждал небольшой, но мощный скоростной катер темно-синего цвета, почти невидимый на фоне воды.

Екатерина, опомнившись первой, метнулась за ней. «Анна! Стой! Что ты сделала?!»

Сергей, побледнев, пытался остановить, схватить ее. Но толпа, охваченная паникой, мешала. Анна уже была у трапа.

Она обернулась в последний раз. Встретила взгляд сестры — в нем бушевала буря из ярости, страха и внезапного, абсолютного понимания. Встретила взгляд отца — в его глазах читался не гнев, а… что? Разочарование? Уважение? Гордость? Она не стала разбираться.

«Прощайте, — сказала она. И спустилась по трапу в катер.

Мотор завелся с первого раза, с низким, мощным рычанием. Она отдала швартовы, перерезав толстые канаты одним движением ножа. Катер рванул с места, отпрыгнул от исполинского борта «Максима» и понесся в открытую акваторию.

На мостике лайнера хаос начал приобретать новые, жуткие очертания. Пока все искали «упавшего за борт», капитан и вахтенные офицеры обнаружили нечто ещё более страшное. Системы управления отказывались слушаться. Навигационные экраны замерли, а потом начали показывать бессмысленный набор символов. Автопилот, вопреки всем командам, упрямо вел восьмидесятитысячетонное судно не в сторону выхода на фарватер, а в сторону открытого моря. И не просто в море. Курс, просчитанный и заложенный Анной за месяцы кропотливой работы, вел «Максим» прямиком к зоне «Пяти Рифов» — месту коварных подводных скал и свирепых течений, печально известному морякам. Именно там, в тумане и шторме, пять лет назад пропала без вести первая «Морская звезда».

И как по зловещему заказу, с моря, нагоняя холод, пополз густой, молочно-белый туман. Он окутывал лайнер с поразительной скоростью, поглощая его белые палубы, скрывая берег, заглушая крики. Радиосвязь начала шипеть и прерываться.

Анна на своем катере уже была далеко. Она мчалась на полной скорости, оставляя за собой пенный след, который тут же поглощал туман. Она не оглядывалась. Она смотрела вперед, в белесую пелену. В руках у нее был планшет с картой и единственной пульсирующей точкой — сигналом с «Максима». Она наблюдала, как точка медленно, неуклонно движется к зоне рифов.

Позади, в тумане, на борту обреченного гиганта, началась настоящая паника. Сотни людей метались по палубам. Слышались крики, приказы, плач. Екатерина и Сергей, пробившись на ходовой мостик, требовали от капитана ответа, пытались перевести корабль на управление вручную. Но рулевая система не отвечала. Вирус, внедренный Львом по приказу Анны за месяц до этого, заблокировал все. Это был цифровой рак, поразивший нервную систему корабля.

«Полный назад! Дайте полный назад!» — орал Сергей, но гигантские винты, подчиняясь изуродованному алгоритму, продолжали толкать судно вперед, набирая ход.

Екатерина схватила судовую рацию. «Mayday! Mayday! Это лайнер „Максим“! Мы теряем управление! Нас несет на рифы! Координаты…» Но ее голос тонул в треске помех. Анна позаботилась и об этом, активировав глушилки.

Анна на катере слышала в наушнике обрывки этих переговоров. Искаженные, полные ужаса голоса. Она выключила звук.

Она вышла из зоны тумана в чистую воду. Солнце здесь еще светило. Она заглушила мотор, дала катеру замедлиться, покачиваясь на легкой волне. Затем поднялась и обернулась.

Туман лежал на воде плотной, непроницаемой стеной. Из него доносился лишь приглушенный, нарастающий гул сирен «Максима» и далекий, многоголосый крик, похожий на вопль раненого исполина.

Потом был звук. Не крик, не взрыв. Низкий, протяжный скрежет. Звук тысяч тонн стали, рвущейся о камень. Звук, который знало это море. Он повторился — громче, ужаснее. Послышались глухие удары, хлопки — это лопались переборки, взрывались котлы.

И тогда, в основании туманной стены, вспыхнул огонь. Сначала один. Потом другой. Потом целая цепь оранжево-красных вспышек, освещающих туман изнутри жутким, инфернальным светом. Гигантский огненный факел стал рваться сквозь пелену, все выше и выше, окрашивая белую дымку в кровавые тона. Грохот усилился, превратившись в сплошной, всепоглощающий рев. Это горело топливо. Это взрывались резервуары. Это умирал «Максим» — символ, тюрьма, семья.

Анна стояла у руля катера и смотрела. Ее лицо в свете далекого пожара было похоже на маску. Ни радости, ни торжества, ни горя, ни сожаления. Только пустота. Абсолютная, бескрайняя пустота. Она смотрела, как горит ее прошлое, ее тюремщики, ее жизнь. Как море забирает свое.

Она достала из кармана свой телефон — и обычный, и защищенный. Посмотрела на экраны. Потом, одним плавным движением, швырнула оба аппарата за борт. Они упали в темную воду, блеснули на мгновение и исчезли.

Она подошла к корме, открыла небольшой водонепроницаемый кейс. Там лежали новые документы на другое имя, пачка разной валюты, карта мира. Ничего лишнего. Ни одной фотографии. Ни одной безделушки. Ничего, что связывало бы ее с Анной Ковалевой или Петровой.

Она запустила двигатель. Звук был негромким, покорным. Она взяла руль, глядя на компас, а потом — на звезды, начинавшие проступать в темнеющем небе.

Куда? Не имело значения. На восток. На запад. Лишь бы подальше отсюда.

Она развернула катер, набрала скорость и растворилась в наступающих сумерках, оставляя за собой лишь темную воду и далекое, догорающее зарево, которое постепенно терялось за линией горизонта.

На месте катастрофы, в тумане, полном криков и шипения пара, в ледяной воде, среди обломков, билось за жизнь то, что еще минуту назад было непобедимым. Но море было безжалостно. Оно принимало все: и сталь, и амбиции, и ложь, и любовь.

Крошечный катер Анны, казалось, был лишь точкой на безграничной глади океана. Он уходил все дальше, пока не стал неразличим. Пока не осталось только море. Бесконечное, равнодушное, вечное.

И где-то в эфире, в последний раз, прорвавшись сквозь помехи, прорезался обрывок чьего-то голоса — искаженный, полный нечеловеческого ужаса и понимания. Это мог быть крик Екатерины, в последний раз пытавшейся что-то приказать, проклясть, понять. Или хрип Сергея, осознавшего, что его самый совершенный проект, его дочь, превзошла учителя самым страшным из возможных способов. Крик терялся в треске, в шуме волн, в вечном шепоте моря.

А потом наступила тишина. Полная. Абсолютная.

Море берет свое. Всегда.