Священная война. Глава 2 Затишье

Молодой лейтенант Талиб, сын коменданта, склонился над хрониками в душной казематной комнате. Пыль веков щекотала ноздри, а пот, стекая по виску, оставлял темные пятна на пожелтевшем папирусе. Жара стояла плотная, тяжелая, пронизанная запахом старого пергамента, пота и остывшего воска. Он водил пальцем по колонкам цифр, и цифры эти, проступая сквозь туман усталости, начинали складываться в зловещее предначертание.

«Атака триста двенадцатого года от Основания Кале: осада сорок семь дней, штурм отбит. Атака триста сорок седьмого года: штурм двадцать восемь дней, аджары добрались до ворот, подавлены горячей смолой…»

Раз в тридцать лет. Раз в поколение сатиров. С момента последнего штурма, описанного его дедом, прошло уже тридцать два. Цифры бились в висках навязчивым, неумолимым ритмом. Где-то там, в предгорьях, выросло новое поколение сатиров, выкормленное легендами о поражении и мечтой о реванше. Они уже точили копья. Они уже смотрели на огни Кале.

Талиб встал так резко, что грубая скамья скрипнула по каменному полу. Бережно свернув свиток, он зашагал по сумрачным коридорам цитадели. Отзвук его шагов тонул в толще древних стен, будто крепость была живым существом, спящим тревожным сном.

Комендантская башня была обращена к горам. Здесь всегда гулял ветер, неся с собой запах нагретых камней и далекой полыни. Зафар, отец Талиба, стоял у узкой бойницы, неподвижный, как один из каменных зубцов. Его взгляд был устремлен туда, где бурые склоны переходили в сизую дымку предгорий.

— Отец, аджары готовят атаку, — выпалил Талиб, едва переведя дух.

Зафар медленно обернулся. Лицо его, изрезанное морщинами и ветрами пустыни, не выразило удивления. Лишь в уголках глаз запеклась усталая, почти отеческая улыбка.

— Сын мой, ты пришел поведать то, что я уже тридцать лет ношу здесь? — Он постучал пальцем у виска. — Обрати внимание на почерк на последней записи в твоей хронике. Я сам ее делал. Сидел на этом же месте, с пером в руке, пока мой отец, твой дед, отмывал от смолы и крови Южные ворота.

Талиб застыл по стойке «смирно», но в его глазах, широко открытых, плескалась растерянность юноши, нашедшего ответ раньше, чем сумел понять вопрос. Он действительно не обратил внимания на почерк.

— Жизнь аджаров коротка, не чета нашей, — продолжил Зафар, вновь глядя в щель бойницы. — Я видел их с этой башни, мальчишкой, пока отец командовал. И ты увидишь. Они сильны, но прямолинейны. Яростны, как песчаная буря, и так же предсказуемы. Живут быстро и ярко. Если жизнь человека — это свеча, ровно горящая в покоях, то они… они горят, как ветвь, охваченная пламенем. Ослепительно и недолго.

— Прости, отец. Я думал… это важно сообщить.

— И я так думал в свое время, — голос Зафара стал тише, почти задумчивым. — Но меня терзают другие сомнения. Не сама буря, а тишина перед ней. Часть доставщиков не добирается до крепости. Не так много, чтобы гарнизон голодал, но достаточно, чтобы тихой сапой ослабить нас. Кто-то перехватывает их в барханах. Метко. Без следов. Это не спроста. Это не стихийный разбой. Это — подготовка поля.

Зафар наконец оторвался от бойницы и посмотрел прямо на сына. В его взгляде не было страха, лишь тяжелая, выстраданная трезвость.

— А ты выяснил, кто пускает слухи об аджаре с огненной гривой, что сливается с песком?

Талиб потупил взгляд.
— Я расспрашивал колесничих и уцелевших возчиков. Они говорят… что не видели ничего подобного. Только копья из ниоткуда и стрелы из песка.

— Вот именно. «Из ниоткуда», — Зафар произнес эти слова с леденящей отчетливостью. — Эти слухи — как червь, точащий бревно. Они вредят духу гарнизона больше, чем настоящее копье. Я не хочу, чтобы мои мамлюки дрожали от страха перед призраком. Пусть лучше боятся реальных рогов и стали, что скоро будут рваться к нашим стенам. Видит Ардатана, настоящих опасностей нам хватит.

За окном башни, над грядами Рогатых гор, медленно наползала лиловая тень. Затишье подходило к концу.