Незабываемое

Часть первая
Академия Жизни
               
Введение

Это был настоящий летний день! Солнце уже ярко светило и грело совсем по-июльски. Я бодро шел по шестой-седьмой линиям Васильевского острова, моего острова, и в моей голове звучала какая-та озорная мелодия. Вокруг было множество людей и мне казалось, что все они смотрят лишь на меня и улыбаются лишь мне! Бывают в жизни дни, их очень мало, и это правильно, когда живешь самой душой. Ты ее буквально физически ощущаешь и это был именно такой день! Я шёл в сторону Невы и слушая свою музыку всё вспоминал...
Родился я в Ленинграде, в архитектурной семье, той есть в семье, где почти все были архитекторами. Да какими! Мой дедушка, по папиной линии, еще в глубокой молодости переехав из Новохоперска в Ленинград, мечтал лишь об одном: поступить в Академию Художеств на факультет живописи, но этим планам не суждено было исполниться, хоть и рисовал он великолепно, лучше большинства, а поступить не удалось - родословная подвела! Дело в том, что тогда, в советской России, на факультеты живописи, графики и скульптуры могли поступать только дети рабочих и крестьян, а отец деда был одним из основателей железной дороги, стоял у ее первоистоков, и занимал, соответственно, огромную должность, а это уже совсем другая история, это вам не рабочий класс, и тогда дедушке, Васильеву Александру Викторовичу, предложили для поступления факультет архитектуры, туда мол пускаем любой "сброд" и это очень многое объясняет, ведь именно архитекторы всегда были "голубой" крови, так сказать интеллигенция с большой буквы "И". И конечно же дедушка поступает, а Ленинград, тем самым, приобретает, в его лице, одного из самых значимых зодчих своего времени. Он всю свою жизнь проработает руководителем четвертой мастерской в Ленниипроекте, построит множество прекрасных зданий и станет автором "Пискаревского Мемориального кладбища", а его рисунки до сих пор хранятся в музеи города. Деда несколько раз будут звать на должность главного архитектора города, но каждый раз будут получать от него категорический отказ, как можно променять творчество, на какое-то там, никому не нужное, руководство? А ещё, дедушка родит сына, Васильева Георгия Александровича, моего отца, который станет не менее талантливым архитектором. Окончив СХШ, среднею художественную школу при Академии Художеств, отец в Академию же и поступит, но после второго курса, его, как лучшего студента, сошлют в Прагу, где он и закончит пражскую Академию. Вернется отец красавцем, европейцем, и сразу же в пятую мастерскую, а там уже работает фантастическая Эля, моя будущая мама! Можно много кого вспомнить, и Попова Владимира Васильевича, в том числе, но мама выбрала папу, Спасибо маме!
А я все шел и шел по шестой-седьмой линиям, пытаясь вспомнить мелодию, которая так докучала меня с самого утра...
Сегодня удивительный день - объявление оценок (балов) за вступительные экзамены на архитектурный факультет Академии Художеств. Это была уже моя вторая попытка стать студентом Академии, первая не увенчалась успехом: балы по искусству набрал проходные, но вот математику, чтоб ей пусто было, завалил и сейчас, казалось, я должен был дико нервничать, ведь в случаи провала - это верная армия и уже буквально этой же осенью, но я был на столько в себе уверен, прямо поразительно, что даже и мысли не допускал о срыве, да и не было на это ни каких причин, ведь за спиной была годовая и очень серьезная подготовка: каждый день я ходил вольнослушателем в СХШ, два раза в неделю посещал мастерскую великолепного питерского художника, Гижи Николая Андреевича, где по два-три часа рисовал и писал акварелью, и это не считая под курсов в самой Академии и каждодневных рисований интерьеров ее сказочного вестибюля и вот теперь, что вполне логично, у меня все получилось! На вступительных экзаменах я выложился на все сто! Конечно по рисунку мне очень помогли, был у меня тогда такой друг Головин Антон, мы с ним познакомились еще год назад, на первых вступительных, которые он, в отличии от меня, успешно сдал, так вот он, Антон, под шумок, пробрался в аудиторию, где мы, сидя на головах друг у друга, рисовали гипсовые головы, мне достался Геракл, и буквально выгнал меня с моего места, за что я ему безумно благодарен. Он быстро и четко все мне наметил, проделал самую важную и самую сложную работу. Спасибо Антон! С живописью я справился сам - это вообще был мой "конек", как говорил сам Гижа. Мой папа частенько интересовался у него как мои успехи, на что тот, отвечал - "Проще зайца научить рисовать, чем твоего сына, но вот живопись у него прекрасная с природным чувством цвета, только из-за неё и держу его!" Был такой, в нашем городе, прекрасный скульптор, Нейман Ян Яныч, они очень дружили с отцом и много вместе работали, так вот он, за несколько месяцев до моих вступительных ездил в Париж от куда и привез мне лист фантастической акварельной бумаги, крупно зернистый torshon ручной работы. Мне никогда не доводилась писать по такой бумаге, это слишком дорогое развлечение, и я не на шутку нервничал, но зря, бумага вела себя восхитительно, сохраняя цвет каждого моего мазка. Экзамен по живописи шел три дня, но в конце второго, ко мне подошел Гижа.

– Завтра, даже не бери планшет с натюрмортом, отдыхай, все получилось!
С интерьером академического вестибюля я тоже справился достаточно легко, ведь за спиной таких было нарисовано, да еще и под чутким контролем отца, уже не меньше десяти. Последний творческий экзамен - композиция и мы были первые, кто ее сдавал, до этого было черчение, потому все конечно же безумно волновались, как комиссия так и абитуриенты, ведь никаких параметров выработано еще не было. По-какому принципу, те самые композиции, судить? От чего отталкиваться? Эх, первым, всегда тяжелее всего! Начался для меня этот экзамен с серьезной встряски. Дело в том, что мы были обязаны заранее, за несколько дней до вступительных, сдавать комиссии все свои планшеты, а выдавали их нам за час до экзамена, так было и на композиции, только вот ватман на моем планшете лопнул и это за час до начала экзамена! Жесть! Мне повезло, планшет нашелся и я выдал композу! Она несколько лет висела в приемной комиссии для абитуриентов, как пример, было очень приятно!
 Вот так, за этими приятными воспоминаниями я и вошел в прохладный вестибюль Академии, и тут же столкнулся со своим знакомым и со своим теской, Носиковым Денисом. Он как-то слегка надменно на меня посмотрел.
– Поздравляю! – Выдавил из себя Носиков и скрылся за дверьми.
Я подошел к высокому стенду, у которого уже толпились абитуриенты, на нем висел список всех поступивших. Я стал судорожно искать свою фамилию, но почему-то в нижней его части.
– Выше смотри, Диня, выше! – Раздался, прямо у уха, знакомый голос.
Я пробежал глазами весь список, уставившись в первую фамилию - она была моей!
– Поступил! – Мелькнуло у меня в голове, – Первым номером?
Да, я набрал тридцать три бала из сорока возможных - это была Победа!
Общие предметы, русский и математику, я сдал не задумываясь, легко! И вот так, в тысяча девятьсот девяноста втором году, я стал студентом Санкт-Петербургской Императорской Академии Художеств, звучит? А как же!
Лето девяноста второго, я, конечно же, провел на даче, а как же без неё! Без неё любимой не обходилось ни одного лета в моей жизни. Там всё, но главное, там мои самые любимые, знакомые с рождения, друзья!
Наш поселок, под названием СНТ Ленпроект, находится в трех километрах от Рощино, в великолепном, дремучем, почти таежном, лесу. Домов тогда было не больше девяноста, очень небольшой, камерный поселок и в этом его главная прелесть. Мы всегда жили, как одна семья, зная всё друг про друга, а дружить начинали с того момента, как более менее уверенно вставали на ноги. Первый друг, в поселке, у меня появился, когда мне было чуть меньше трех лет и звали его, Житин Лёша. Мы с ним познакомились на так называемом "пяточке", это своего рода поселковая мини площадь, мы тогда катались на своих трехколесных "конях" под чутким контролем родных и любимых бабушек. Наша дружба растянулась на долгие года, тем более, что мы оба болели одной страстью - это Рыбалка. Вскоре, буквально через пару лет стали подтягиваться, точнее вставать на ноги, и другие члены нашей будущей поселковой "банды". Самым лучшим и верным другом мне стал Димант Пашка и самое главное, что эта дружба прошла все испытания и с годами только окрепла, превратившись, на сегодняшний день, в нерушимую, сверкающую на солнце, скалу из алмазов. Пашка всегда был и, слава Богу, есть, очень спортивный и физически сильный, человек, чего не скажешь обо мне, поэтому, когда мы в детстве с ним дрались, скорее боролись, как правило причиной выступала какая-нибудь очаровательная девочка, а у нас их хватало, то победа однозначна была за Пашей, но долгих и серьезных ссор у нас не было и уже через несколько часов мы вновь куда-нибудь шли, с четким намерением, где-нибудь и как-нибудь по-хулиганить. В общем постепенно наша компашка росла и в какой-то момент нас было уже около двадцати подростков. Мы все были бесконечно разные, но нас объединяло теплое лето и счастливое детство, а ещё детская и чистая любовь друг к другу!
Вот и тогда, сразу же после своего триумфального поступления в институт я тут же рванул на свою любимую дачу. Я, буквально, как заведенный рисовал, рисовал и рисовал... И конечно же ходил на рыбалку, которая для меня с пяти лет была важна, как воздух! Я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете и каждый день жил, предвкушая будущую Учебу, Дружбу и Любовь!
Наступила осень.
Учеба в Академии всегда начиналась с первого октября и это было связано с тем, что июнь и июль, после каждого курса, это практики, сам же летний студенческий отпуск активно проходил в августе и в сентябре.
 И вот в мою жизнь постучалось, то самое, Первое Октября!
По каменным и высоким, с готическими сводами, коридорам степенно перемещались студенты, держа в руках еще чистенькие, ничем не испачканные, планшеты. То и дело, среди них, появлялся, как "яркое пятно", какой-нибудь профессор. Надо сказать, что нашему курсу несказанно повезло, ведь мы застали настоящих "зубров" ленинградской архитектуры и именно они нас учили и далеко не только архитектуре, а главным образом любви! Любви к творчеству! Жук, Вержбицкий, Прибульский, Андреев, Волансевич - все они внесли свой огромный вклад в неповторимый облик нашего величественного Ленинграда - Санкт-Петербурга!
Я хорошо запомнил тот день, когда впервые оказался внутри этих, почти Святых, стен... Это был конец мая и я заканчивал девятый класс в школе при ЛИСИ, это как СХШ при Академии. Мы каждый день ходили в здание института, рисовали там и слушали лекции о величии профессии "Архитектор". И каждый день для меня был "черным"! В прямом и переносном смысле. Я ненавидел этот институт! Само здание мне напоминало гигантский человеческий муравейник-лабиринт, где по его узким коридорам, покрашенным сопливой краской, обязательно зеленого цвета, стремительно перемещались, сбивая друг друга с ног, студенты со всего мира, особенно запомнились студенты из южно-африканских стран со своей иссиня-черной кожей и белоснежными, буквально светящимися, зубами и белками. Мне настолько все это претило, что в конце концов в моей душе поселилось, съедающее меня изнутри, страшное сомнение - а моё ли это всё? И нужна ли мне эта архитектура? Сомнение развеялось мгновенно, в один из дней конца мая, когда мой отец, который будучи очень мудрым человеком, а потому он прекрасно видел, как меня ломает от этого "международного" института на техноложке, предложил мне сходить с ним в Академию, где он, каждый год, рецензировал дипломников. Рецензент - это, своего рода, адвокат выпускника и его главная цель выступить перед всей кафедрой с речью, которая бы всячески восхваляла все таланты его дипломника и его финального проекта. И папа это делал великолепно! Возможно, он обладал некими таинственными, я бы даже сказал эзотерическими, секретами владения публикой, зрителями, а может быть всё "проще" и дело лишь в его природной, Богом ему подаренной, харизме, так или иначе, но на его выступления, которое всегда проходило в одной и той же аудитории метод фонде, собирался весь архитектурный факультет, от мало до велико. Все, в полной тишине, внимали папиным словам, произнесенным максимально чувственно и эмоционально, а за тем, наполняли зал бурными аплодисментами. В общем, для неискушенного зрителя, защита нашего диплома - это своего рода театральное действо времен древней Греции! Это было прекрасно!
Я заранее прошу прощения у своего читателя за свои, возможно порой слишком резкие перепрыгивания с одной темы на другую, это сделано вполне сознательно. Ведь именно так и устроена наша память: вспоминая одно событие, мы тут же вспоминаем и те чувства с эмоциями, которое оно у нас тогда вызывало, плюс ассоциативный ряд, да сравнительный анализ предшествующих этому событию действий, ведь память - это безбрежный океан, точнее, это его ласковые волны, на покатых плечах которых, ты уплываешь в глубь своего сознания, в глубь себя и возвращаться от туда, как и из осознанного сна, крайне сложно, да и особо не хочется, ведь там и было Всё!
Сие произведение исключительно автобиографическое, личностное эссе, в котором очень хочется поделиться со всеми собственными воспоминаниями и впечатлениями на те или иные события, явления и их последствия.
Вспоминать собственную жизнь - разрешается!
И вот мы стоим с отцом на Университетской набережной у входа в институт живописи, скульптуры и архитектуры им. Репина (Императорская Академия Художеств) и любуемся восхитительным видом: высокое и прозрачное небо, очень много неба, сверкающий золотом и роскошью купол Исаакиевского собора, в далеке же, величественным фоном игла Адмиралтейства и Зимний дворец, он же Эрмитаж, широкая и спокойная Нева, покрытая мелкой рябью от, достаточно сильных и резких, порывов горячего ветра и конечно же древнеегипетские сфинксы, найденные в Фивах еще в начале девятнадцатого века и выкупленные у египетского правительства нашим российским путешественником Муравьевым специально для набережной у Академии... Меня не перестает удивлять наш город!

– Нравится? – Спросил меня отец и хитро улыбнулся.
– Очень! – Тихо ответил я.
– Ну пойдем, я уже опаздываю...

Мы с трудом открыли высоченную, резную дверь и оказались в центральном вестибюле Академии Художеств - и тут меня накрыло окончательно! Очень светлый, с каменным полом и круглый в плане, вестибюль, казался по настоящему царским. По периметру шел ряд белоснежных колонн, между которыми находились две широкие, гранитные лестницы, ведущие в музей. По оси же входа стеклянная, метров пять высотой, дверь, за которой и находился тот самый, открытый всем ветрам, круглый двор Академии. Одно меня смутило и сильно, каменный бюст Ленина, ну ребята, где Ленин и где Академия, но тут уж ни чего не поделаешь, время было такое, без Ильича никуда! Мы с папой прошли через все это великолепие, свернули налево и, пройдя по узкому, длинному, но очень светлому, благодаря большому количеству высоких, арочных окон, коридору, поднялись по каменной, винтовой лестнице на третий этаж, оказавшись на архитектурном факультете. Первый кого мы встретили, была небольшого роста, с прической, как Мирей Матье, среднего возраста, женщина, Шолохова Галина Леонидовна. Мы потом с ней все шесть лет очень дружили, часто разговаривая, буквально на любую тему, она была очаровательна и сильно помогла мне на дипломе, когда я попал в настоящие жернова. Архитектурный факультет произвел на меня не менее сильное впечатление, чем первый этаж: достаточно узкие, но очень высокие, со сводчатым потолком и каменным полом, коридоры, были светлыми из-за большого количества окон, выходящих на небольшие, внутренние дворы. Помню, как меня поразило количество дверей, их действительно много и за всеми за ними сидят настоящие студенты и не просто института имени Репина, в народе просто Репа, а Академии. У меня сильно кружилась голова, на столько сильно, что даже мутило, но моей радости не было предела!

– Вот это да! Вот это я понимаю! – Кто-то истошно кричал у меня в голове. – Вот здесь действительно можно и нужно учиться архитектуре! Ты должен... Ты обязан сюда поступить и здесь учиться! Это Твое место Силы!

Папа ушел к своим дипломникам, а я, весь дрожа, продолжил путешествие в ещё совершенно мне незнакомый, но уже такой любимый, мной, мир. Я заглянул в несколько мастерских, везде стояли столы с поднятыми столешницами на которых стояли планшеты, студенты же, небольшими компаниями, сидели на высоких табуретках, тихо общались и, как мне показалось, выпивали. Но они могли себе это позволить, ведь они, без пяти минут, Архитекторы! Я шел по каменному коридору и буквально визуализировал, представлял себя местным студентом и от этого внутри всё ликовало! Проходя мимо курилки, а куда без нее, большая часть студентов курила, я увидел, до боли, знакомое лицо, да-да это был Сперанский Антон, внук известнейшего ленинградского зодчего Сергея Борисовича Сперанского. Нельзя сказать, что мы были с Антоном прям таки друзьями, все таки разницу в возрасте никто не отменял, Антон уже студент, а мне еще год страдать в школе, но увидев друг друга, мы оба очень обрадовались, но и удивились, одновременно. Антона я знал с глубокого-глубокого детства. Как я уже говорил, свои летние каникулы я всегда проводил с удочкой на любимой реке на даче, но ведь еще существовали и другие каникулы, так вот они проходили в фантастическом месте - в доме отдыха "Архитектор", в Зеленогорске. Непосредственно в лесу было построено, ещё в середине двадцатого века, несколько зданий, одно из кирпича с длинными, вдоль всего фасада, балконами и несколько деревянных коттеджей, что в ту, советскую, пору было диковинно, по центру же застройки стояла настоящая "Жемчужина", куда по три раза в день стекались все отдыхающие, чтобы вкусно и сытно поесть, а заодно и пообщаться. Назвать это здание столовой, язык не поворачивается, скорее это был ресторан при пятизвездочном отеле. Войдя в небольшой, но очень уютный, вестибюль, первое, что мы лицезрели, так это широкую, с забежными ступенями, дубовую лестницу, ведущую в сказочную, по своей красоте, всегда тихую и пахнущую книгами, библиотеку. Из этого же вестибюля, можно было зайти и в бильярдную, с приятным для глаз зеленоватым светом и с вечным запахом дорого табака, архитекторы всегда курили импорт. Но, как правило, все устремлялись не туда, так как свежий воздух, да и вообще отдых всегда способствовал отменному аппетиту. И вот, пройдя через рекреационный зал, так сказать "предбанник" обеденного зала, хоть конечно же данное помещение так назвать нельзя: высокое, светлое, с эркером и мраморной скульптурой в нем, огромным черным роялем и с большим телевизором, данный "предбанник" больше напоминал гостиную какого-нибудь богатейшего мецената, но и это еще не все, главное нас ждало за высокими, стеклянными и двойными дверями, которые в определенное время распахивались, приглашая всех войти! А дальше роскошь, уж какой там социализм... Десятки столов и над каждым из них хрустальная люстра на несколько рожков, официантки, сбиваясь с ног, обслуживали нас всегда приветливо улыбаясь, ведь жлобов среди нас не было, одна богема! И конечно же и там у меня была компашка, да ещё какая! В девяностые я почти со всеми с ними буду учиться в Академии. Основная компания состояла из четырех человек, включая меня: Аллане Кирилл был ниже меня, но ловкий, как горная лань, я никогда не мог его догнать, что меня бесило и выводило из равновесия, но не смотря на это я Кирилла очень любил, как друга и безусловно уважал, так как он великолепно рисовал, как никто из нас, он с отличием закончит графический факультет Академии Художеств. Были и девочки: Пиир Маша и Черняк Аня. Девчонки были очень бодрые и веселые, особенно Маша, наши родители дружили, а ее отец, вместе с моим, семь лет будет заместителем главного архитектора города, Булдакова Геннадия Никонорыча. В общем резвились мы, как могли: лыжи, финские сани, а вечерами кино, в доме творчества был свой кинотеатр, а после, не совсем веселые, но такие какие-то очень нежные и трепетные прогулки по широкой, заснеженной дороге с родителями. В общем настоящая сказка! Но была и еще одна компания, но уже более взрослая, они уже курили и выпивали. Предводителем той компании и был тот самый Антон. Нас они близко к себе не подпускали, что с нас возьмешь, да мы особо, по-этому поводу, и не расстраивались. Была правда в той компании девочка, которая лично со мной всегда общалась, Трофименкова Маша. Мы с ней даже поучимся на первом курсе в Академии. Родители ее так же дружили с моими и тоже были архитекторами. Маша всегда была очень фигуристая, но сами знаете, дружба, чаще всего, любовь к себе не подпускает, она как бы сильнее и важнее, хоть это и не точно. Вот так все школьные каникулы и прожили: весело и беззаботно! И никакого голодного и злого социализма!
Мы с отцом вышли из Академии, когда солнечное пятно уже скрылось за крышами домов, но в Ленинграде настала пора "Белых ночей" и было светло и тепло, как днем.

– Пап, я хочу здесь учиться!
– Уверен?
– На все сто!
– Ну хорошо! Но для того, чтобы сюда поступить, надо очень серьезно подготовиться, очень серьезно! Ты готов?
– Да!
И понеслась душа в Рай...
Я ушел из школы при ЛИСИ, и не поверите, стал счастливейшим из живущих! Но школу надо закончить и получить это среднее образование и тогда я пошел в школу Вечернюю, а что, почти как Бродский! Вокруг сплошь взрослые люди, так сказать контингент тридцать плюс: днем они, как правило торговали на рынках, а вечерами получали знания, очень удобно, тем более, что и учиться та надо было, лишь три вечера в неделю, все остальное время каждый принадлежал сам себе, я же принадлежал одному лишь рисунку! Как я уже писал, в первый раз я не поступил, сорвался на математике, но сейчас, первого октября, я стою в курилке архитектурного факультета Императорской Академии Художеств и курю со своими однокурсниками. Мы все уже давно перезнакомились, еще на вступительных экзаменах и даже сформировались в определенные общества, так сказать по харизмам и интересам. Наше общество, наша компания, безусловно была самая харизматичная и веселая: Игнатова Катя, Марченко Света, Землякова Наташа, Смелков Николай, Старый, он же Старощук Игорь, он был значительно старше нас, вот и прилипло к нему, ну и конечно же у меня был главный друган, за все время учебы в Академии, мы с ним пуд соли съели - это Иванов Гриша...
Именно о дружбе, любви и чрезвычайно сложной, но безумно интересной, учебе и пойдет повествование в данном произведении, поехали...
 
               
Первый курс.
(1992-1993 гг.)
 
Торжественное собрание, с выдачей нам студенческих билетов, закончилось и нас, почти, как первоклашек, отвели в нашу аудиторию. Об этом помещении хочется рассказать по подробнее: оно было огромное и полукруглое и называлось "циркуль". Его окна выходили на тот самый круглый двор, а противоположная стена использовалась для семестровых выставок. Циркуль делился ровно пополам: в первой его половине, сидели мы, первокурсники, во второй же восседал второй курс. Нас поделили на несколько групп и каждой дали своего преподавателя, моей группе, первой, достался Гавричков Алексей Алексеевич. Он был давним другом моего отца, они вместе учились и папа временами рассказывал мне массу смешных и интересных историй про него. Одной из них хочу с вами поделится. Семидесятые годы. Мой дед готовит к подаче проект жилой застройки Свердловской набережной, не успевает, хоть он и был предельно организованным человеком. Он призывает к себе на помощь моего отца, а папа, в свою очередь, берет с собой того самого Алексея Алексеевича. Ночь без сна. Папа красит огромную развертку, длинной три метра, Гавричков же завис на рисовании байдарки, плывущей по Неве, но как же красиво он ее нарисовал, каждый её байдарочник был прорисован. И в этом весь Гавричков! Мы все очень уважительно к нему относились - это ведь настоящий, действующий график, да, архитектором он не стал, но стал - художником! Первые месяцы, вплоть до нового года, а значит и до конца семестра с его ужасными экзаменами, я не помню, а вот мои первые студенческие каникулы удались, во всех смыслах! Я был отправлен с Машей Т. в некий, нет не Богом забытый, а в очень даже крутой, буквально на самом берегу Финского залива, дом творчества "Театральный" в Молодежном, да и что значит отправлен, нет, естественно мы с Машей оба этого очень хотели. Мы хотели провести наши первые студенческие каникулы вместе. И вот мы на месте. Нас поселили, официально, в один номер, как мужа и жену, но я наверное не оправдал Машиных надежд! У меня всегда было четко - дружба или любовь! Глупый юнец!
 Уже через пару дней, мы с Машей, познакомимся с удивительными людьми, студентами Театральной Академии на Моховой: с Дмитрием И. но все его звали Митей, Кириллом М., Лешой Б., Лосем, Ильей и их девочками, Викой и Настей. Компания была большой и шумной, одно слово - богема и наши судьбы надолго переплетутся, очень надолго!
 В один из дней мы все сидели в местном баре и вдохновенно рассказывали друг другу истории про себя любимых и про свою учебу, смеялись, шумели и конечно же пили, а Илья фантастически играл и пел на гитаре. Двойные двери резко распахнулись и в обнаженном проёме появились двое: "квадратная голова" и "бычьи глаза". Они были в спортивных костюмах, а в то время это была "визитная карточка" определенного слоя населения, именуемого в народе - бандиты. Они быстро осмотрели весь бар и остановив свой взгляд на нас, жестко и цинично улыбнулись. И тут на рисовался мужчина в малиновом пиджаке, ну прям "сказка" какая-то! Классика жанра! Он подошел к бару и, наклонив к себе бармена, стал ему что-то шептать, квадратная же голова и бычьи глаза подошли к нам.

– Культурные ля, сегодня,часикам к десяти ля, у нас в тридцать втором. – Прошипела квадратная голова. – И шарманку ля свою прихватите, будем петь.

Кто-то из нас попытался что-то возразить, но что толку, они все с пушками и все безпредельщики в беспредельное время!
Оставшись в баре одни мы еще долго молча и испуганно переглядывались. Каждый из нас много слышал жутких историй о бандитах, да таких от которых кровь в жилах стынет, но чтоб вот так, средь бела дня, да еще где-в доме творчества "Театральный", ну это уже слишком.

 – Что делаем? – Тихо прошептал Илья и отставил гитару.
 – Надо идти... – Ответил ему Леша и осмотрел всех.
 – Вы с ума сошли, это же бандиты, они убьют вас. – Громко сказала испуганная Вика и нервно закурила. – А если в милицию по-звонить?
 – Менты их сами боятся, надо идти! – Подытожил Митя и опрокинул в себя рюмку водки.

 Маша, слегка стукнула меня в плечо.

 – Пойдешь с ними, убью!

Мы, аж до самого ужина, гуляли по Финскому заливу, но былого веселья уже не было, каждый думал лишь о себе, ну и в целом о ситуации в стране.
И вот настал час "X"! Вечер нашего первого, запредельно серьезного и взрослого, испытания. Все девчонки, естественно, остались в своих номерах, мы же, в составе: Митя, Леша, Илья, ну и ваш покорный слуга, молча стояли перед дверью с номером "тридцать два" и готовились морально, ну и конечно же физически, открыв эту злополучную дверь, окунуться с головой в такой неизведанный нами мир демонов и чертей.
 Номер был большой, видимо люкс. В центре стоял стол, сплошь заставленный бутылками, а за ним сидело пять настоящих братков, все лысые, сильно пьяные и по пояс голые, благодаря чему можно было рассмотреть все их многочисленные тюремные наколки. И это вам не художественный фильм "Место встречи изменить нельзя", пятая серия, и это был недешевый сериал "Улица разбитых фонарей" и не сон - это была, самая что ни на есть, настоящая жизнь девяностых. Наша действительность, которая в считанные месяцы сменила тот самый беззаботный и счастливый, хоть и голодный, социализм. Какое-то время мы все молча друг на друга смотрели, присматриваясь и как-будто бы чего-то ожидая. У меня сильно вспотели ладони, на столько сильно, что я даже не мог сжать кулаки, пальцы скользили, а распрямляясь их сводило в судороге.

– Знали бы мои, с кем я сейчас! И в обще, куда они, своего любимого сыночка, отправили – Мелькнуло у меня в голове и от этого стало чуть легче и даже как-то веселее.

Веселье же в момент испарилось, когда я увидел кровати с мятыми и рваными на них покрывалами, на которых лежало несколько стволов, автоматический автомат системы "узи" и ножи.

– С таким арсеналом любой банк можно взять!

Молчание прервал браток, сидевший отдельно ото всех, в торце стола. Он был самый худой, но являлся явным лидером среди всей этой шоблы.

– Бабы где?

Мое сердце застучало так часто и сильно, что от этого заболели ребра, во рту пересохло, а губы слиплись.

– Да они у нас такие, не любят шумных компаний. – Ответил Леша, пытаясь говорить громко и нагло, но голос подводил, дрожа и срываясь.
– Драть их надо, по самое не хочу. – Сказал Лёше главный.

Все братки громко заржали, наполнив воздух настоящим смрадом, состоящим из запахов сивушной водки, дешевого табака и кисло-сладкого пота. В общем настоящий ад!
В общей сложности мы у них провели три часа и тяжелее всех пришлось Илье, если мы просто глушили стаканами водку, то Илья еще при этом пел, да под заказ, да с выражением... В какой-то момент входная дверь распахнулась и в комнату, буквально влетела, как фурия, моя Маша и наша спасительница. Она подошла ко мне.

 – Денис, если через минуту ты не придешь, я подаю на развод, хватит уже бухать!

 Главный посмотрел на нее и пьяно улыбнулся.

– А ты кто?
– Жена! – Зло и бесстрашно ответила главному Маша и вышла из номера.

Какая же, Машенька, умница! Спасительница! Вот они женщины, способные испугать самых конченных бандитов. Главный посмотрел на меня.

– Ну чё, парень, у тебя походу проблемы! Ладно, расходимся, пора спать.

Мы вышли из номера и Илья, как подкошенный рухнул, мы буквально тащили его на руках. Но мы были живы! Жизнь продолжалась!
В город пришла Весна! Воздух наполнился птичьим гомоном, а белоснежный снег превратился, с начало в серый и шершавый лед, а за тем в мутные и густые лужи. По Неве поплыли небольшие и рваные айсберги, ледоход с Ладоги. Учеба шла своим ходом, но если честно, то меня тогда больше занимала дружба и ее хватало, только вот главного, в моей жизни, пока не было. То, от чего по ночам плохо спится и совершенно не аппетита. Любви! А я уже к ней привык. Она всегда у меня была. Хорошо помню свою третью школу номер двести шесть по Марии Ульяновой. Всех учителей: Ирину Викторовну, нашу классную, именно такой она и была, Наталью Владимировну, ее муж вел уроки труда у девочек, удивительное дело и конечно же нашу Горгону, Марину Давидовну, алгебра и геометрия, ну да Бог с ними со всеми, речь о любви и дружбе. В той школе был у меня друган, Костя С. и был он самый крупный в классе, такой типичный псковитянин. Жил он на Невском в районе кинотеатра "Нева" и я часто захаживал к нему в гости. В один, по истине прекрасный день, Костя познакомил меня со своими соседками, сестрами, Олей и Леной и я, как тогда говорили, сразу же втюрился в старшую, в Олю. Теперь уже я ходил в гости не к Кости, а к Оли. Она была моей ровесницей и была очень стройной и привлекательной. Мы виделись почти каждый день, гуляли, ходили в кино и в кафе. Как-то она мне позвонила и пригласила в гости, через десять минут я уже стоял у ее двери. Мне открыла Лена, доброжелательно улыбнулась и, извинившись не понятно за что, побежала вниз по лестнице. Я вошел в квартиру и первое что увидел, это сидящую, почему-то на полу, Олю. Она была в легком, коротеньком халатике и с красивой прической. Оля, как-то по-особенному, мне улыбнулась и пригласила сесть рядом с ней, чего я, в полной растерянности, и сделал. Она нежно погладила мои волосы.

– Как твои дела?
– Нормально. А где твои родители?
– Все ушли, мне стало скучно и я решила позвать тебя. Нравится мой халатик? – Спросила Оля и, сильно приподняв его подол, полностью обнажила свои стройные ноги.

У меня закружилась голова и участилось дыхание, а в голове раздался гул, от которого замутило.

– Очень – Ответил я, заикаясь.

Оля взяла мою руку и медленно провела ей по своей ноге, я сидел фактически в полуобморочном состоянии, но все только начиналось. Она приблизилась ко мне на столько близко, что я почувствовал ее теплое дыхание, а за тем наши губы и во все слились...
Я не помню, как выскочил из ее квартиры, как слетел с лестницы, как пролетел через двор, а очнулся лишь на Невском проспекте, я быстро бежал, сшибая всех на своем пути. Тогда нам было по тринадцать лет, а мальчики в этом возрасте, в отличие от девчонок, еще совсем дети и я, на собственной шкуре, в этом убедился! Больше мы с Олей не виделись.
И вот я уже пол год, как учусь в Академии, а любви всё нет и нет, может я что-то не так делаю? И, как только я так подумал, меня сразу же познакомили с девушкой, с Леной С., мы вместе поступали, но она не набрала нужных балов, а главное, почему я совершенно ее не помню? Мы стали общаться и даже один раз ездили с ней вдвоем на дачу, удивительное дело, телесной близости не было, видимо я действительно всё делал, в то время, неправильно. И вот мы сидим с ней и с Гришей в нашем излюбленном кафе, тогда слово бар не употреблялось, и пьем дешевую водку, стипендии только на такую хватало. В небольшом, с низким потолком, помещении дым стоял коромыслом, а от разговоров сидящих вокруг алкоголиков было даже музыку плохо слышно, в общем та еще романтика. В какой-то момент Гришка куда-то слинял и мы с Леной остались одни за столиком. Она внимательно посмотрела мне прямо в глаза и нежно погладила по волосам. Мы уже были сильно нетрезвые.

– Денис, поцелуй меня...

Уже через два часа мы с Леной страстно тискали друг друга на узенькой лестничной площадке на чердачной лестнице нашего архитектурного факультета, это было известное всем место: страстей либо задушевных разговоров. Наши отношения длились всего несколько месяцев и закончились они очень не хорошо, с моей стороны не хорошо, вот сейчас пишу все это и как заново переживаю. Очень стыдно! Очень...
Месяц май выдался очень теплым и мы каждый вечер с Леной гуляли, учеба была временно отложена, как говорится до худших времен, ведь учатся, как и работают, лишь одинокие, но моему, хоть тогда еще и очень молодому, но все же уже мужскому самолюбию это придтило, короче хотелось по взрослому! По настоящему! А это как? Да очень просто! Гуляешь, гуляешь с любимой, с которой мне кстати очень нравилось общаться, а потом бац и в ресторанчик, но на что? И тогда у меня созрел план! И он был чудовищный! Мои родители никогда не были супер состоятельными людьми, ну той есть богатыми, хоть папа и был семь лет заместителем главного архитектора города, однако кое-какие сбережения все-таки имелись и я узнал где они хранятся. Я украл у них то ли десять, то ли двадцать долларов и сводил Лену в ресторан, она была счастлива! О чем я думал? О Любви! И конечно же я собирался вернуть эти деньги, так как мы со Старым собирались заняться бизнесом и рисовать на продажу картинки, в то время это было чрезвычайно модно, но пока мы собирались мое воровство открылось и обнаружилось. Скандал был страшный! И все понятно, детей за такие поступки надо, как минимум, ставить на горох в темный угол, а взрослых детей пороть, но одно дело разбираться внутри семейно и совсем другое - выносить сор из избы! Поступок папы мне тоже не вполне понятен, ведь он позвонил Лене и фактически ее обматерив, все ей рассказал, зачем? Ведь она даже и не догадывалась о происхождении этих денег, но так или иначе, а наши с ней отношения закончились. Было и еще одно событие на нашем первом курсе, которое всех тогда потрясло... Конец апреля. Суббота. В этот день лекций не было, а была лишь архитектурная графика с утра и до позднего вечера. Мы сидели в своем любимом циркуле и рисовали здание в перспективе, каждый свое, у меня вроде был Парфенон. К нам зашел наш Гавричков и мы все заметили, что на нем буквально не было лица.

– Ребята, у нас на факультете ЧП – Произнес он каким-то не своим голосом.
– Что случилось?
– Вчера вечером, студент второго курса, Саша Шретер, упал с крыши института... и разбился...
– Насмерть? – Спросил кто-то из нас.
– Нет, но он в реанимации в тяжелейшем состоянии – Ответил Гавричков и, трагически замолчав, сел к одному из нас и стал молча помогать с перспективой.

Мы переглянулись. Уже позже мы узнаем все подробности, но никаких серьезных выводов никто из нас не сделает, ведь мы раз сто будем гулять по той самой крыше и каждый раз будем не совсем в трезвом состоянии. Ведь там так красиво! А тогда случилось вот что... Пятничный вечер в нашем институте никогда не проходил незамеченным, ведь не зря даже в древности пятницу называли питнецей, а значит надо пить! И вот наши второкурсники, а их было трое: Антон Г., тот самый, который так сильно помог мне на вступительных с гипсовой головой, Саша Шретер и Андрей Л. решили по тихому отметить конец рабочей недели. Выпили, видимо очень хорошо выпили и решили насладиться видами любимого Питера сверху. Поднялись на крышу и стали там усиленно гулять. Ярко-оранжевый закат с полыхающим куполом Исаакиевского собора, Зимний дворец, игла Адмиралтейства, зеркальная Нева и небольшое, похожее на деревенский парник, стеклянное строение на самой крыше, да еще и с открытой дверью, ну как туда не зайти! Но есть одна проблема: пол в этом "парнике" тоже стеклянный, так как это фонарь над мастерской монументальной живописи, но разве это проблема? Сашка, разбежавшись, невероятно эффектно, будто в каком-то Голливудском триллере, заскользил по-тому самому стеклянному полу, но фонарь длинный и конечно же ему не хватило разбега, пролетев шесть метров, Саша рухнул на каменный пол. Говорят, что в этой жизни надо через все пройти, я не знаю, но через такое я бы не хотел проходить!
Лето пролетело, как один прекрасный день! Дача, всего четыре буквы, но за ними кроются и лучшие друзья, и рыбалка, и лес с грибами и с синими тенями - Сказка!

Второй курс.
(1993-1994гг.)

И вот мы второкурсники! С ума можно сойти, я и на втором курсе Академии Художеств, ну ладно, тогда еще института имени Репина. Мы все в том же "циркуле" и у нас уже, хоть и малая, но уже архитектура. Моей группе достался не самый лучший преподаватель, Василенко. Он мне сильно напоминал одного персонажа из моей еще школьной жизни. Учась в своей уже четвертой школе, которая была при ЛИСИ, у нас были занятия по рисунку, живописи и азам архитектуры и был там такой Беляков: маленький, полу лысый и очень злобный, непонятного возраста, мужичок. На нем всегда были валенки и старая, заношенная чуть ли не до дыр, жилетка. Он всегда дико ругал мой рисунок, но когда началась живопись, он будто курица наседка бегал вокруг моего натюрморта, восхищаясь им.

– Васильев... И это Васильев... Посмотрите, это написал Васильев... Не верю своим глазам...
Вот и наш Василенко, всегда был при "параде", правда вместо валенок на нем были стоптанные башмаки с вечно развязанными шнурками и мятый, старый, безвкусный костюм, естественно советского производства. Он был такой же маленький, полу лысый и злобный; а вместо буквы "г", он постоянно произносил "х".

– Васильев, наш хород прекрасен, а вы хосподин лепите такую чушь...

Наверное не хорошо смеяться на такие темы, ведь это были девяностые и в магазинах не было нормальной одежды, никакой не было, но шнурки та уж можно завязать! Да и мне, привыкшему с детства к элегантному и, можно сказать, изысканному архитектурному обществу все это было дико, ну ладно ЛИСИ, с ними все понятно, какой институт, такие и преподаватели, но оказывается такое есть и в Академии!
Учеба шла своим ходом: с утра лекции, после обеда мучительные потуги... И опять нет любви и полное отсутствие чувств, а значит и учеба без эмоциональна! Но вот пришел декабрь и все мгновенно изменилось! Мой однокурсник и по совместительству лучший друг, Игорь С., он же Старый, познакомил меня со своей, уже тогда, бывшей девушкой Мариной и ее подругой, теской, Маринкой А.. И в тот же вечер я, в эту самую Маринку А., и влюбился, да так сильно, прямо по настоящему! Моё, истосковавшееся по чувствам, сердце, прямо таки на лету поймало любовный сигнал, а душа его растворила в себе! Я вновь Любил, но что самое главное - я был Любим! Мы встретились двадцать седьмого декабря в кафе, выпили, перекусили и пошли гулять на Финский залив. Мы с Маринкой А. постоянно отставали от ребят, так как наслаждались дыханием друг друга и губами, да так наслаждались, что наследующий день мои губы опухли, а язык посинел, буквально, как у Чау-Чау. Ночевали все у Марины в общаге. Это была незабываемая ночь в любви и страсти! Но, как говорится, все когда-то заканчивается, закончилось и это, да так быстро! Буквально через неделю Маринка А. уехала от меня, вернувшись на свою малую родину, на Урал, в далекий и такой невеселый Челябинск. И опять одиночество! И опять внутри пустота! Уж какая там учеба, водка и обязательная пробежка до центрального Главпочтампа с очередных душещипательным, полным любви и нежности, письмом с именем получателя на конверте: Челябинск, Марине Алаевой. Определенным спасением стали зимние каникулы. Папа всю жизнь обожал санатории и как только появлялась возможность отдохнуть от работы, он сразу же брал путевку и мчался туда сломя голову. Никогда не понимал в чем кайф проводить свой единственный отпуск в больнице! Но тогда, той зимой, после расставания с любимой я готов был ехать хоть в ад, лишь бы отвлечься от тяжелых и гнетущих душу мыслей. Папина смена закончилась и в его номер вселился я. Это был необычный санаторий, дорогой, элитный. Вокруг меня чинно расхаживали, хоть уже и пожилые, но когда-то чрезвычайно важные люди или же их близкие родственники. Молодые девочки в белых халатах постоянно суетились, бросая в мою сторону неоднозначные взгляды и робко улыбаясь мне. Я это замечал, но внутренний вакуум молчал. Днем я один катался на лыжах, благо санаторий был в Репино, а это мои родные пенаты и я там знал каждую кочку, а вечерами смотрел телевизор, отчетливо понимая, что если так пройдут все мои каникулы, то в город я вернусь дряхлым и ворчливым стариком, уж больно там была гнетущая обстановка. Но друзья меня никогда не бросали, не бросили и в этот раз. Ко мне в гости приехал Старый, да еще и со своим родным братом, прибывшим к нему из Красноярска, от туда был и сам Старый. У него у единственного на курсе была своя машина, старенькая "копейка", на ней они и приехали с двумя тяжеленными пакетами выпивки и еды. Мы кутили у меня в номере до самого утра, пили и играли на гитаре, за окном же минус тридцать, тогда еще были зимы, и так как мой номер был на первом этаже, мы каждый час перелезали через ограждения балкона, шли к "копейки" и разогревали ее, ведь такой мороз, для ее старенького двигателя, мог бы оказаться смертельным. На утро я воскрес, друзья - это наше всё!
 В Питере опять весна и Слава Богу! Я физически и морально вернулся в институт, к своим любимым и забытым на время, однокурсникам. Как я уже писал, я никогда не мог полноценно жить без любви, ведь в сущности вся наша жизнь - это есть Любовь: к близким и родным, к единственной и неповторимой, к друзьям, к истинному призванию, по ошибки называемое профессией, ну и наконец к Родине! И в моей душе вновь зрело это божественное чувство, на этот раз оно будет настолько сильным и мощным, что доживет вплоть до наших дней, а его виновницей станет моя однокурсница, Катя И.. Летом, после окончания второго курса и сессии, я сгоношил всех на двухдневный поход, и не куда-нибудь, а в свои любимые "пенаты", на свою любимую Рощинку, на место, которое испокон веков называлось "Старица". Небольшая и от того очень уютная лесная поляна, полукружием, будто непроходимой стеной, окруженная вековыми елями и соснами, полностью раскрывалась в сторону мерно-беззвучной, живописной реки и необъятных просторов полупрозрачного, высокого неба, благодаря чему поляна "Старицы" всегда была очень солнечной и сухой, с минимальным количеством кровососущих, так мешающих настоящему душевному отдыху. "Старица", как бы нависала над рекой песчаным обрывом высотой около десяти метров, что придавало ей особою поэтичность. Тогда нас собралось около десяти человек и конечно же среди них была Катя, в которую я уже тогда был сильно влюблен, Света со своим молодым человеком, Имедом, из самого Марокко, Ленка, Николай и конечно же наш Старый, куда без него, а вот был ли тогда Гришка совершенно не помню, подозреваю что был, ведь без него не обходилось не одно "культурно-просветительское" мероприятие. Мы поставили палатки, разожгли костер и сразу же стали культурно просветляться. Ближе к вечеру мне безумно захотелось Кате и Николаю показать свою дачу, благо от Старице до нее двадцать минут спокойного шагу. И мы, оставив свою компашку, незаметно смылись.
Мои родители были на даче и папа, увидев Катю, стал метаться по дому в поисках белой рубашки и галстука, мы до сих пор вспоминаем с мамой этот инцидент и смеемся. Длинные, вьющееся волосы, лучезарные глаза и стройная фигура - что еще надо, чтобы привлекать к себе мужские взгляды? Подробная экскурсия была проведена и Катя удивленно на меня посмотрела.

– Денис, и ты имея такую классную дачу ходишь в походы кормить комаров? Ну уж фиг, лично я у тебя останусь!

Мы с Николаем вернулись в наш лагерь одни, без Кати. Конечно же я очень хотел остаться с ней, но, привезти своих друзей в лес и бросить их там, было бы с моей стороны настоящим предательством! Пили, купались и веселились до самого утра. Старый играл на гитаре и мы невероятно духовно все сблизились, а Она все спала, спала и спала на моей кровати, а я все думал, думал и думал о ней... Я влюбился!
Наступила середина лета. Горячий июль. Творческая практика, которая заключалась в рисовании на пленэре, в самой Александро-Невской Лавре, подходила к своему логическому концу и в ее последний день весь курс собрали в одной из аудиторий нашего архитектурного факультета. Декан, Константинов Валентин Иванович, поздравил нас с успешным окончанием второго курса и раздал всем некие анкеты, как они выглядели я конечно же уже не помню, да и не в этом суть, а суть была в том, что каждый из нас должен был в ней указать фамилии двух профессоров у которых бы он хотел продолжить свое обучении матери всех искусств - архитектуре. Почему двух? А вдруг первый не возьмет, тут же подберет второй! Всего профессоров на нашем архитектурном факультете было пять: Жук А.В., Вержбицкий Ж.М., Волансевич В.С., Прибульский и Андреев. Все они были безусловно Зодчими с большой буквы, но самыми значимыми из них были Жук Александр Владимирович и Вержбицкий Жанн Матвеевич, первый из которых был вообще заведующий всей архитектурной кафедрой. И конечно же я видел себя лишь у одного из них, но за несколько дней до этого у меня на эту тему был серьезный разговор с отцом, который искренне посоветовал мне идти к Вержбицкому, так как Жука, я не потяну. Если честно, безумно обидно было это слышать именно от родного отца! Решилось все просто и как всегда в курилке. Николай, Света и Катя все решили идти в мастерскую к Вержбицкому, ну и меня к нему затащили, друзья ж все таки!
Как же я потом буду жалеть, что поддался тогда коллективному разуму и не пошел в мастерскую к Жуку!

Третий курс.
(1994-1995гг.)
 
Первого октября мы все собрались в своей новой мастерской - это было очень просторное и светлое помещение, площадью двадцать пять квадратов и с аж тремя окнами, а столы такие же старые, как и в "циркуле", но это никого не смущало, ведь кто только за ними не сидел и они, столы, своими деревянными поверхностями, впитали в себя каждого своего хозяина, а значит и его идеи и мысли, в общем умные они были. Каждый выбрал себе рабочее место, а за смехом и возбужденными разговорами никто из нас и не заметил, как в центре мастерской, будто из воздуха, совершенно бесшумно, он это умел как никто, сформировался наш новый руководитель, Жанн Матвеевич Вержбицкий. Он, улыбаясь, с большим интересом нас рассматривал. Жанн Матвеевичу было тогда уже за шестьдесят. Он был небольшого роста и совершенно седой. Будучи крайне спокойным человеком, ходил очень медленно, а говорил тихо, как-то вкрадчиво. За все четыре года, которые он меня обучал азам архитектуры, лишь единожды я смог по-настоящему вывести его из себя, это будет на дипломе, но об этом позже. А сейчас мы знакомились друг с другом и мило общались. У каждого руководителя мастерской на архитектуре были еще и личные помощники, так сказать "оруженосцы", были такие и у Вержбицкого и они тогда тоже нас посетили: Юшканцев, Серебровский и Орлов.
Началась настоящая архитектура!...
Первое задание: спроектировать здание обычной средней школы. Я рьяно взялся за работу! Много эскизировал и в результате пришел к выводу - школа обязательно должна быть в классическом стиле, так-то оно так, дети со своих первых сознательных шагов должны привыкать к прекрасному и вечному, да вот только классику то я совершенно не знал, как впрочем и другие стили и у меня получилась буквально пародия на великую Грецию и Рим. Получил я свою заслуженную тройку, но именно благодаря ей, я моментально понял на сколько же все непросто, а точнее безумно сложно. Честно говоря, я надеялся, что именно "классика" меня подвела, спроектируй я современное здание, все было бы по другому, но второй проект первого семестра мало чем отличался от моей школы, хоть колонны там и отсутствовали. Наступил холодный ноябрь с его мокро-ледяным снегом, а нас со Старым пригласила на свое день рождения студентка реставрационного факультета, Настя. Красавицей Настю не назвать, но её талант и природная харизма приводили всех в восторг. И вот мы прибыли к ней в назначенный час, когда там уже сидели гости и всё девочки, сплошь студентки Академии. Я тут же обратил внимание на одну из них, Машу, да и она частенько на меня посматривала, заманчиво улыбаясь. Мы сидели за длинным столом, который ломился от алкоголя и разнообразной закуски, это было удивительно, ведь то время было по-настоящему голодным, но Настя сделала все, что бы ее гости были, и сыты, и пьяны. Постепенно алкоголь сделал свое коварное дело, расслабил, одновременно развязав язык. Я много говорил и постоянно шутил, в общем был в центре внимания, как говорится "на ковре" и, незаметно для самого себя, оказался рядом с той самой Машей. Мы буквально "сцепились" с ней языками и уже через час у каждого из нас было полное ощущение, что мы очень давно знакомы, бывает же такое! Было уже в районе десяти вечера, когда мы втроем, я, Старый и Маша, оказались на улице, сплошь покрытой первым, еще кристально чистым, льдом. Настроение у всех было приподнятое и вот так брать и разъезжаться по домам совершенно не хотелось, особенно нам с Машей.
 
– А поехали ко мне в общагу, на "Парк Победы" – Вдруг произнес Старый и улыбнулся.

 Я посмотрел на Машу и взял ее за руку.

– Ты как?
– А, поехали, домой совсем не хочется – Ответила Маша.

У Старого была небольшая, но достаточно уютная, а главное чистая, комната с двумя кроватями, хоть он и жил один, был конечно и небольшой стол. Мы сидели с Машей на одной из кроватей и эмоционально рассказывали друг другу о себе, в то время, как Старый что-то там колдовал на общественной кухне. В какой-то момент наши глаза встретились и мы замолчали... Секунда, две, три и наши губы слились в страстном и горячем поцелуи!
Мы с Машей начали встречаться. Гуляли, сидели в кафе и всегда выпивали, иногда даже много, а потом я провожал её до дома, она жила у метро "Пионерская", а сам возвращался к родителям. Шли дни. Мы сдали последний проект, мой, в очередной раз не порадовал не меня, не Вержбицкого, не папу, но так или иначе семестр был закончен. Я был, как мне тогда казалось, уже растворен в Маше, правда, как только видел Катю, переставал дышать и забывал обо всем и обо всех. Ведь я её действительно любил, но что-то у нас не срасталось, что-то не получалось, что-то постоянно шло не так, и Маша, как болеутоляющее, заставляла меня вновь жить и творить. Впереди новый год и очень хотелось его провести в компании Маши и друзей. И тогда родилась идея, собрать несколько друзей, Машу и всем рвануть на нашу дачу, ведь в новый год в нашем поселке народу больше, чем в летние выходные, а главное все свои, родные, и большая их часть - архитекторы. Я так и сделал, правда была еще одна проблема - это родители, а точнее папа, который прекрасно знал в каком виде и в каком состоянии пребывают студенты творческих вузов в новый год, да и про Машу он уже все знал и ему естественно безумно хотелось с ней, побыстрее, познакомиться. И папа принял, на мой взгляд, единственно правильное решение - он поехал с нами.
И вот мы в таком, прекрасно-творческом, составе: папа, Маша, Николай, Костя Щ., он был на курс старше меня, но мы с ним были чрезвычайно дружны и его жена Маруся и рванули на нашу родную в Рощино. А рванули мы еще и на Костиной машине, как "белые" люди!
Белоснежный снег и такое же небо, а между ними стена из темных, почти черных, высоких и густых елей - что еще надо для праздника! Поселок действительно гудел: на каждом участке своя ярко-блестящая и естественно натуральная ель, а по дороге, то и дело сновали, не очень уверенно стоящие на своих ногах, веселые компашки.
Мы прибыли на дачу засветло, как и планировали, ведь в доме примерно такая же "жара", как и на улице, а на улице минус двадцать. Все засуетились, ведь дел полно, только Маша, как села, так и сидела не сходя со своего места, почему? Папа, каждый раз пробегая мимо нее, одаривал ее своим "добрым" взглядом, а он это умел, ох, как умел, когда я ловил этот взгляд на себе, то мне хотелось мгновенно провалиться сквозь землю, стать невидимкой, ну или просто сбегать в туалет, хотя как правило уже можно было этого и не делать! И вот, исключительно благодаря Маруси, стол накрыт, а благодаря папе температура в доме уже поднялась выше нуля, можно было садиться за праздничный стол и провожать "старый" год, что мы и сделали. Папа часто бросал свой взгляд на Машу, точнее это сложно было назвать взглядом, скорее это были яркие молнии Зевса Громовержца. Меня это очень напрягало и одновременно расстраивало, как же так, а ведь у нас с Машей, возможно, все более чем серьезно, правда моё знакомство с её отцом тоже было, мягко говоря, нестандартным, комичным, но об этом позже. На следующий день водка закончилась и нам пришлось, с Костей и с Николаем, ехать в Рощино благо была своя машина. Вернувшись, я обнаружил совершенно заплаканную Машу и довольного отца и все понял, папа высказал ей все, что о ней думал. В обще, честно говоря, знакомить своих родителей со своей девушкой зимой и на даче, наверное не самое правильное решение, мы все выглядели достаточно стрёмно, а Маша как-то даже особенно запущено, но так или иначе, но все померились и снова уселись за праздничный стол отмечать первый день нового тысяча девятьсот девяноста пятого года.
Праздник пролетел, как одно мгновение. Прошла сессия, каникулы, которые я совершенно не помню и вновь началась учеба - второй и последний семестр третьего курса. У меня по-прежнему ничего не получалось в архитектурном проектировании и меня всё чаще посещали нехорошие мысли: "Что я тут делаю? На своем ли я месте? То, что мои предки: дед и отец, архитекторы и очень хорошие архитекторы, это же не значит, что я в них?" Вержбицкий терпеливо, но каждый раз сильно краснея, пытался мне объяснить саму суть проектирования и постоянно требовал показывать ему наши творческие альбомы, которые конечно же никто не вел, ну разве что Николай. Уже гораздо позже, когда я действительно влюблюсь в архитектуру, я всегда буду начинать с творческого альбома и со сбора максимального количества информации, а тогда на все было плевать, как так можно? Совсем по-другому обстояло дело на личном фронте, я окончательно переехал к Маше и к ее родителям, но момент переезд был комичным.
Мы тогда праздновали двадцать третье февраля и хоть никто из нас и не служил в армии, но этому празднику мы всегда отдавались с полной выкладкой. Я был с Машей плюс еще человек двадцать любителей излить свою душу под горячительное. И конечно же все напились, а потом гуляли, а мы с Машей постоянно целовались, но при этом я наблюдал за Катей и мечтал увидеть в её глазах хоть капельку ревности, но так и не увидел.

– Ну что ж Кать, пусть будет так, насильно мил не будешь... – Подумал я про себя и поехал провожать Машу.

По дороге мы с ней еще выпили и к моменту, когда наконец-то оказались у дверей её квартиры, были уже окончательно разгорячённые, тогда-то я и оказался впервые дома у Маши. Её родители уже давно спали и мы, сильно покачиваясь, нельзя сказать, что бесшумно, я свернул какую-то этажерку и она предательски и с грохотом, рухнула на пол, вползли в ее комнату. Ночь была прекрасной и безумно страстной, и на утро, несмотря на дикую головную боль, я чувствовал себя совершенно влюбленным. Маша еще спала, когда мне срочно приспичило и я, крайне плохо соображающий, но совершенно уверенный в том, что ещё глухая ночь и все спят, отправился, в одних трусах, в туалет. Подойдя к заветной двери, я, боковым зрением, увидел на кухне свет и повернувшись к нему своим помятым лицом оказался лоб в лоб перед папой Маши, Чаркиным Альбертом Серафимовичем.

– Здрасьте – Промямлил я.
– Привет, Денис.– Ответил мне Машин папа и засмеялся. – Иди, иди, а то терпеть вредно...

Вот так и произошло мое первое знакомство с будущим тестем.
Через пару недель я уже жил с ними и у меня сложились прекрасные и очень доверительные отношения с Машиными родителями. Альберт Серафимович был высоким и очень крепким человеком, ведь он был скульптором и постоянно имел дело с камнем, но характер у него был достаточно мягкий, во всяком случаи внутри семьи и веселый. Вставал рано, в районе шести утра, и налив себе большую кружку чая, садился в свое кресло, брал пачку бумаги, острый карандаш и эскизировал, обдумывая очередной памятник. Он безумно любил Машу и свою жену, Галину Ивановну. Она была небольшого роста, с черными кудряшками и глубокими морщинками у глаз, которые говорили о её любви к смеху, правда больше всего, она любила по-говорить, и ладно бы вечером, когда спешить уже некуда, но ведь ее прорывало и с утра и тогда я знал, что первая лекция в институте пройдет без меня, на вторую бы успеть! Возможно, эта неподдельная любовь к словоблудию, была связана с тем, что, Галина Ивановна, всю свою жизнь проработала домохозяйкой, правда благодаря этому в доме всегда царила чистота и было много вкусной, домашней еды. Ещё у Маши была родная, старшая сестра, Аня, и она была замужем за художником, Дмитрием Пахомовым. И вот, в последний день зимы, они пригласили нас к себе в гости, в свою творческую мастерскую на Печатников, так сказать, в продолжение семейного знакомства. Мы с Машей радостно приняли приглашение и в нужный час прибыли к ним.
Мастерская состояла из нескольких больших и светлых помещений, ведь ребята в ней и жили, а все стены были завешаны картинами хозяина. Что я могу о них сказать? Сочно и со вкусом! Такие, своего рода, "Митьки", тогда чрезвычайно популярные, но исполненные гораздо профессиональнее и концептуальнее, умнее что-ли. Слоники, шуты в разноцветных колпаках, озера с идеальным отражением - всё это было каким-то тревожно-кричащим и, казалось, жило свою неповторимую и самостоятельную жизнь, лишь частично допуская до неё своего зрителя. В общем настоящее современное искусство в самом хорошем смысле этого слова. Дима, ты молодец! Потом был праздничный ужин и долгая ночная беседа в густом табачном дыму, под тихий джаз и дорогой виски. Утром, нас с Машей, разбудила не на шутку испуганная Аня.

– Ребята, вставайте, Влада Листьева убили!

Помню, какое на всех произвело неизгладимое впечатление это страшное, возможно даже роковое для всей страны, событие, ведь Влад был невероятно популярен и всеми любим, а его "Взгляд" смотрели все думающие люди, а тогда таких было большинство. Я мгновенно вспомнил свои первые зимние каникулы, дом творчества "Театральный" и тех, на всю голову отмороженных бандитов, которых мы развлекали, только нас они отпустили, а Листьева, нет... И сразу же стало так тоскливо и безнадежно на душе! Мы пережили такую страшную войну и не просто пережили - мы победили в ней... Мы уцелели во времена этих чертовых репрессий, когда ссылали, а там чаще всего убивали лучших из нас, самых лучших и вот опять, такое страшное повторение, только сейчас уже никто никого и никуда не ссылает, а тупо убивает на улице, и всё, но опять самых лучших - страшно...
Во истину говорят: "История развивается по спирали!"
Пришла весна! Постоянная "борьба" с архитектурой и с руководителем, сменялась приятными, уже почти семейными, утехами. Весь год мы слушали массу разных лекций, их было много, но все они были в радиусе моего понимания, лишь одна из них, самая страшная - Вышка, та самая высшая математика, эпюры и все такое, была для меня недосягаема, от слова совсем. Боже, я арифметику та долго не мог понять, а тут, что-то уже совсем запредельное. Я ровным счетом ничего не понимал, но вдруг, на удивление самому себе, мне так дико захотелось сдать именно этот экзамен на "отлично". Я рассказал об этом Старому, а тот в свою очередь предложил пожить у него в общаге и как следует подготовиться, я радостно согласился… Маша на удивление просто меня отпустила и мы со Старым переехали, на несколько дней, к нему, в ту самую комнату, на Новоизмайловском проспекте, где мы с Машей уже понастоящему и познакомились. До самого экзамена оставалось три дня! Мы усиленно занимались до позднего вечера, изучали теорию и тут же пытались постичь ее на практике. Вечером же, разлекшись по кроватям, Старый читал в слух Кастанеду, тогда я помню этот роман про Дон Хуана был невероятно популярен, но я осилил лишь первые три его книги, они самые простенькие и то, в моей жизни начала происходить какая-та мистика, я все время ощущал рядом с собой чьё-то присутствие, и я бросил это чтиво. Утром мы встали рано, еще восьми не было. Старый пошёл "колдовать" на кухню, а я прибрался и сел за стол с четким намереньем быстро вернуться в "волшебный" мир эпюр, когда дверь открылась и в комнате оказался мой отец. Сказать, что он был злой, ничего не сказать.

– Денис, что ты тут делаешь?
– Занимаюсь. У нас скоро серьезный экзамен и мы решили подготовиться.

Папа очень внимательно осмотрел всю комнату, на предмет определенных стеклянных предметов, но ничего не найдя, удивленно посмотрел на меня и на стол, за которым я сидел, а он был по настоящему рабочим: тетради, книги и небольшой макет, состоящий из двух спичечных коробков и лежащей на них, деревянной линейки, так мы пытались опытным путем понять принцип сопротивления материалов при критической нагрузке.

– Когда экзамен?
– После завтра, времени совсем не остается...– Ответил я папе и расстеряно ему улыбнулся.
– Ну ладно, занимайтесь. ¬– Уже тихо, как-то особенно уважительно, произнес папа и вышел из комнаты.

Этот экзамен я сдал на Пять и очень этим гордился.
Наступило лето. Какие были тогда практики совершенно не помню, да и мне было не до них. Тогда, в нашем Питере, аж с восемьдесят девятого года, каждое лето, проходил международный фестиваль документального, игрового, короткометражного и эксперементального кино, где главным художником был тот самый Дмитрий Пахомов, муж Машиной сестры, он меня и пригласил там по-работать - художником оформителем. Я с радостью согласился, ведь я с детства обожал кино, да и что скрывать, деньги тоже были нужны. Фестиваль назывался "Послание к человеку" и проходил он в Доме Кино на Манежной площади. Работа была непыльная: перед каждым фильмом надо было писать, естественно в ручную, плакат, рекламу этого фильма. Иногда, прямо с утра, выдавали весь список и я, плюс еще пару человек, быстро, но очень художественно, буквально за час, выдавали все плакаты, остальное же время я проводил исключительно в кинозале, ведь те фильмы, которые в ходили в программу фестиваля, больше нигде и никогда не увидеть, а были замечательные картины, прям таки гениальные! 
Я сполна насытелся настоящим искусством, неплохо заработал, ну и сильно сдружился с Димой.

Четвертый курс.
(1995-1996гг.)

В город пришла осень! А с ней темное время суток с проливными дождями и... четвертый курс. В архитектурном проектировании я все еще плавал, не находя хоть какой-то твердой почвы под ногами и всех это безусловно очень расстраивало и главным образом меня самого. Я часто смотрел на Николая, благо наши столы стояли рядом, и поражался тому, как у него все быстро и достаточно красиво выходило, правда он всегда был приемником классики, а это было совсем не моё. Периодически я прасиживал свои штаны в нашей академической библиотеки, которая мне так напоминала библиотеку в моем любимом доме творчества "Архитектор", что в Зеленогорске, меня уже, безусловно, очень интересовала архитектура, толку пока было мало, но я не сдавался! Ещё у папы появился великолепный помощник, я бы даже сказал коллега - Геннадий Ч.. Он защитился как раз, когда я закончил третий курс и папа рецензировал его диплом и как всегда виртуозно, а после пригласил его к себе. Теперь Геннадий жил и работал в папиной мастерской. Мастерская - это отдельная и очень занимательная история! Когда-то, моему деду, за огромный вклад в архитектурный облик Ленинграда, выделили большое помещение на первом этаже, обычно такие дают скульпторам. Оно находилось на Охте, рядом с кинотеатром "Ладога", я там пару раз был. И вот, в начале восьмедисятых, мы с родителями переезжаем с той самой Охты на Стремянную улицу, самый центр города, до Невского проспекта минута хотьбы, в двух комнатную квартиру. Всем всё нравится, ведь в то время жить в центре, в отдельной квартире, была привелегия, лишь большого начальства, коим папа и являлся, он как раз вступил в должность заместителя главного архитектора города. Поднявшись на последний этаж нашего дома, папа увидел аккуратную, металическую дверь, явно не чердачную. Позвонил в неё и ему открыл интеллегентный мужчина с покладистой бородой и длинными волосами. Они разговорились, мужчина оказался художником, графиком, живущем на Охте. Вот ведь курьезы жизни, бывает же такое! Ну и конечно же тут же произашел обмен, папа отдал художнику помещение на Охте, а себе забрал его мастерскую. Теперь у нас был полный комлект: прекрасная квартира, а через этаж мастерская, площадью шестьдесят квадратов, да еще с видом на наши, такие колоритные крыши, а-ля достоевский и колокольню Владимирского собора. Вот в этой-то мастерской Геннадий и поселился. Мы с ним быстро сдружились и, время от времени, темными и холодными вечерами, за бутылочкой чего-нибудь вкусненького, сидели и общались, так сказать говорили за жизнь. Он был, как в народе принято говорить, неместный, а приехал к нам из далекой, в то время совершенно нам незнакомой, Хакасии. Геннадий был небольшого роста с размером обуви, как у ребенка, с круглым лицом и узковатыми, с черными маслинами зрачков, глазами. Он был, да и есть по сей день, невероятно талантливым архитектором-художником и мог за считаные минуты, обычной гелевой ручкой, нарисовать здание, которое запоминалось очень на долго. Мы, как я уже выше написал, часто общались: Геннадий знакомил меня с гениальными современными архитекторами, такими, как Тадо Андо, Заха Хадит, Фостер, я же, в свою очередь, все больше рассуждал о нашей классической литературе, так как всегда много читал и за это отдельное Спасибо отцу. Надо отдать должное Геннадию, он невероятно сильно повлиял на моё становления, как архитектора, да и в обще, как творческой личности! Спасибо тебе, Геннадий Карпович!
Как-то мы сидели с Машей в её комнате, я рисовал, а она, полу лёжа на кровати, безучастно смотрела на экран включенного телевизора, явно не понимая, что там происходит.

– Денис – Тихо произнесла Маша. – А ты помнишь какой завтра день?
– Понедельник. – Не отрываясь от рисунка, невозмутимо ответил я.
– А число?

Я на пару секунд завис.

– Двадцать пятое, вроде...
– А месяц?
– Ноябрь, естественно – Тут я запнулся и повернулся к Маше.¬ – Боже, как я мог забыть, завтра же годовщина нашего знакомства.

Я подсел к Маше и поцеловал её. Она нежно потрепала меня по волосам, взлахматив их и, посмотрев мне прямо в глаза.

– И что ты мне подаришь?
¬– Себя!
– Ну это понятно, а ещё?
– Букет, а вечером посидим где-нибудь.
– И всё? – Маша вопросительно на меня посмотрела.
– Маш, ты вспомни, какая у нас стипендия, её только на это и хватит.
– А причем тут деньги? Я не про них...
– А про что?

Я снова подсел к своему рисунку, взял в руку карандаш и продолжил наводить аккуратный штрих.

– Денис, родители не понимают наших отношений и очень переживают, особенно папа. Они люди консервативных взглядов, понимаешь?

И тут я всё понял и перебил Машу.

¬– Конечно понимаю, у самого такие же, давай их успокоим?
– Давай,а как?

Я вновь подсел к Маше и обнял её.

– Ты выйдешь за меня?

У Маши ярко засветились глаза. Они уверенно ответили мне "ДА"!
На следующий день, вся семья собралась на кухне и я при всех сделал Маши предложение, её родители воистину стали счастливы, особенно папа. Свадьбу было решено не откладывать в долгий ящик, а отпразновать в этом же году, в конце декабря, перед самым новым годом.
27 декабря 1995 года.
Погода с самого утра была морозной и солнечной, прямо как у нашего Гения! Я смутно помню всю подготовку и как мы в обще с моими родителями добрались до дворца Брака сочетания номер один, что на Английской набережной, прямо напротив нашего института, что конечно же тогда нам казалось очень символичным, ведь мы оба от туда, разве что с разных факультетов, Маша училась на искусствоведческом.
Дворец покорил меня своим великолепием, но на то он и дворец! Тонны мрамора и хрусталя, вперемешку с полированным гранитом и бронзой - роскошь, да и только! И невольно задумаешься, а ведь так раньше жили люди, да, далеко не все, но ведь жили же!
Народу, желающего нас поздравить с потерей свободы, но взамен с приобретением новой семейной ячейки, собралось много, около тридцати человек и всё друзья, что было особенно важно и приятно. С моей стороны были все мои любимые одногрупнички, а Николай был моим свидетелем. Была и Света с Катей, которая уже в колуарах, даже пообщалась с моим отцом.

– Поздравляю вас со свадьбой сына! – Торжественно сказала Катя папе и чокнулась с ним бокалом с шампанским.
¬– Спасибо, Катюша, но, если честно, рядом с Денисом, я всегда видел только тебя.

Катя расстеряно улыбнулась, сильно порозовев.

– Георгий Александрович, у вашего сына все будет отлично, я в это Верю!

Неофициальную часть нашей свадьбы, а попросту пьянку, отмечали в квартире Чаркиных, благо её площадь позволяла единовременно принять нужное количество дорогих сердцу гостей. Не все поехали, но Гришка, Старый и еще несколько самых-самых конечно же, в такой значимый и судьбоносный день, были рядом. А ещё был Сергей Шведов, он был на курс старше меня, но это, конечно же, не мешало нашему душевно-дружескому излиянию. Высокий, стильный, с длинными, вьющимися, золотистыми, а-ля Есенин, волосами, он постоянно привлекал к себе внимание слабого пола и всегда отвечал им взаимностью. Сергей, буквально задавил всех своей природной харизмой, исполнив на гитаре несколько, всем известных тогда, хитов. Ну и какая свадьба без драки! Сергей и Старый задумали похитеть мою невесту, точнее тогда уже жену, задумано - сделано, да вот только у входа в парадную к Сергею пристали какие-то молодые отморозки, в то время их хватало, но не на того напали, шакалы беспомощны против льва! В общем праздник удался на славу и гости стали потихоньку расходиться по домам. Мои мама с папой тоже оделись и пожелав, в очередной раз нам с Машей любви и верности, поехали к себе, правда не без приключений. У метро "Пионерская" уже во всю работал ёлочный базар, огромные горы свежих и душистых ёлок лажало прямо на снегу и папе, конечно же прямо сейчас, в эту самую минуту, захотелось купить одну такую зеленую и обязательно пушистую. Он, будучи не совсем трезвым, свадьба сына не предпологает сухого закона, да и с Чаркиным они сильно сдружились, полез на одну из таких колючих куч, в поисках самой красивой и неповторимой. И мало того, что пока папа по ней лазел, он переломал кучу молодых деревьев, так он ещё умудрился туда правалиться, прямо в центр, скрывшись в ней с головой. Доставали папу весело и всем рынком!
Опять стремглав пролетели все праздники, за ними очередная сессия, каникулы и начался второй семестр четвертого курса. Я его встретил уже совсем в другом статусе - Женат! Все наши профессоры меня поздравили и мне даже показалось, что весьма искренне, да и все мои однокурсники стали смотреть на меня с неким неподдельным пиететом. Первым номером поступил и вот он опять Первый! Знай наших! Я действительно очень быстро менялся, прямо на глазах, взрослел. Мои движения стали более стремительные, речь громкой, а в глазах появился блеск и жажда жизни. Меня впервые посетила какая-то неподдельная уверенность в себе и в том, что я все правильно делаю и что у меня обязательно всё получится! Правда мои неудачи в архитектуре по-прежнему дико расстраивали и напрягали.

– Что же такое, я же тебя так сильно по-любил - моя архитектура! Ты же, в свою очередь, совершенно не отвечаешь мне взаимностью! Ты меня как-будто бы не замечаешь! Игнорируешь! Меня как-будто бы нет для тебя, но по-чему? Ответь! – Думал я, быстро вышагивая по шестой-седьмой линиям. – Вот и сегодня, придет Вержбицкий, Орлов, что я им покажу? Да ничего! Вержбицкий опять будет краснеть синея, едва сдерживая себя, иногда мне кажется, что он меня искренне, всей своей душой, ненавидит, а Орлов опять будет его успокаивать, а затем сядет на мою высокую табуретку и, закинув нога за ногу, его любимая поза, и взяв в руку мой остро заточенный карандаш, на долго склонится над моими кальками. Он несколько минут будет, молча покачиваясь, думать, пытаясь понять, чем руководствовался автор, рисуя тот или иной вариант планировки, фасада, перспективы, но так и не поняв этого, начнет эскизировать, чем безусловно мне поможет и в очередной раз спасет утопающего.

Я всей своей, уже порядком измученной душой, искренне ждал ответа на свой вопрос и вот, как-то весной...
Я заехал к своим родителям и остался у них ночевать, что тогда уже было большой редкостью и тут же понял - папа опять что-то учудил! Мама грустная и молчаливая, а папа нарочито весёлый и бодрый, он всегда такой был во время ссор. В обще папа, именно в семейной жизни, был далек от совершенства и при всей моей любви к нему и уважению, и как к отцу, и как к архитектору-художнику, настоящему творцу, жить с ним было испытанием не для слабонервных, это все равно что запереть себя в клетке со львом! Уж больно он был непредсказуем, как погода на Эльбрусе, прибавьте к этому неудержимую эмоциональность и рецепт готов - перед вами мой отец! Мы никогда не знали в каком настроение он встанет с утра или вернется с работы. Визувий, чистой воды! Ещё с детства помню, как я любил, когда папа приходил домой под шафе, "под мухой", короче под внешним воздействием "Зелёного Змия", он становился настоящим весельчаком и нежным отцом и мужем. В этот вечер в нашем доме царила Доброта и Веселье! Но это было не часто и слава Богу, алкоголизм гораздо страшнее сложного характера! Так что, основное время мы с мамой принимали "контрастный душ" и сейчас, когда уже прошло столько времени и папы давно уже нет, я всё думаю, а какое чувство к родному отцу у меня тогда преобладало: Страх или Любовь? Есть такое поверие, что где есть страх, там нет места любви, так что вопрос остается открытым...
И вот я сижу на кухне, на нашей Стремянной и ужинаю со своими родными. Мама постепенно оттаивает, а я взахлеб, пытаясь не акцентировать своего внимания на их отношениях, сами разберутся, чай не дети уже, рассказываю о себе, о Маше и её родителях, о Вержбицком и Академии.
Я тогда рано лег спать, так как уже в девять утра первая лекция и закрыв глаза, я моментально провалился, куда? А Бог его знает! Лишь помню голос, такой густой и глубокий, как сама вселенная.

– Ты всё ещё ждёшь ответа? Так слушай же и запоминай!

Утром, открыв глаза, я остро ощутил непреодолимую потребность и жгучее желание проектировать. Я, впервые в своей жизни, действительно захотел, я себя увидел, буквально ощутил настоящим строющимся архитектором! Действующим зодчим! Всё тело изнутри горело, как и сам мозг. Я, как-будто бы что-то понял, что-то осознал! Это был тот самый  "рубикон" или "красная черта" переступив через которую, меняешься безвозвратно и на всегда! И так и случилось и что особенно приятно, что это произашло в отчем доме!
Четвертый курс я закончил с уверенной четверкой по архитектуре, но не это главное, я понял саму суть проектирования и теперь, когда я смотрел на план, я видел, и разрез, и фасад, и перспективу - я стал Архитектором!
И ещё одно очень значимое событие произошло со мной на четвертом курсе. Как-то в апреле ко мне подошел Николай.

– Денис, ты хочешь помочь с дипломом нашему Сергею?
– Падалке? Я? Помочь?

Я был совершенно обескуражен таким предложением в свой адрес, еще совсем недавно я еле-еле карабкался в архитектурном проектировании, выплывая исключительно благодаря идеям Орлова, а сейчас меня зовут помогать дипломнику, да какому! На тот момент - лучшему! И конечно же я, согласился! Уже через час я стоял у метровых планшетов, коих было аж двенадцать штук, и слушал Сергея Падалку, который, обрадовавшись моему визиту, объяснял мне конепцию своего, красивейшего, проекта. Тема его диплома была "Музей современного искусства" на Муринском ручье. Отдельно надо рассказать про самого Сергея: высокий, крепкого, прямо скажем богатырского, тело сложения, с высоким и широким лбом, в больших очках, он был невероятно харизматичен и так же талантлив. Чертил быстро и резко. Он тоже был у Вержбицкого и помню курьезный случай, как-то заходит к нам Жан Матвеевич в каком-то растеряном, скорея даже напуганом, состоянии и сразу же подходит к нам с Николаем.

– Я только что был в мастерской у Сергея Падалки, зашел посмотреть его диплом, вы знаете, я боюсь его! Он такой большой и резкий, как Маяковский! Мне надо его консультировать, а как? К нему же близко не подойти, страшно.

Мы с Николаем переглянулись, еле сдерживая смех.
Я уже несколько дней, как помогал Сергею. Мне было поручено очень важное место, а точнее разрез "моста" через Муринский ручей, который соединял два, гипер современных здания музея. "Мост" был крытым и тоже являлся экспозицией, а еще он был многоуровневым с множеством эскалаторов и лестниц и я, как говорится, "поплыл", заливал неразрезные линии, а разрезные оставлял беленькими, архитектура в очередной раз меня проверяла! Сергей был крайне терпелив со мной, он смеялся, хотя мне было не до смеху. Я конечно все равно ему помог, но уже с генпланом.
Защита прошла великолепно! И конечно же на ней был и мой отец, в качестве рецензента, жаль только, что не у Сергея.

– Пап, как тебе музей Сергея?
– Это на Муринском? Ну он состоявшийся архитектор, очень талантливый, только вот жалко мне его?
– Почему?
– Да тяжело ему будет у нас пробиться, вот где-нибудь в Европе его бы с руками оторвали.

Но, к счастью, на этот раз папа ошибался. Сразу же после диплома Сергей и несколько его однокурсников, не менее талантливых, откроют свою архитектурную мастерскую, под названием: "Витрувий и сыновья" и это будет настоящим прорывом в Санкт-Петербургской архитектуре!
Сразу же после защиты архитекторов, началась защита искусствоведов, в том числе и моей Маши. Ух, горячее тогда было время! Ведь каждая защита - это обильный стол с множеством выпивки, а потом еще ночные гулянья по уже светлому Питеру! Ведь Белые ночи были в самом разгаре!
Настал июль, а с ним жара и очередной фестиваль кино: "Послание к человеку". Я взял с собой нескольких друзей, но вот кого, точно? Гришку? Старого? Сергея Шведова? Пусть они все меня простят, но я действительно всё подзабыл, ведь это было аж тридцать лет назад...
Я вернулся в Дом Кино, буквально, как к себе домой! Обожал это, по-настоящему творческое, мероприятие! Ведь по сути я из одного волшебного мира - мира Архитектуры, попадал в другой, в сказочный мир фантазии и грёз! Мы делали свою работу быстро и качественно, писали и рисовали плакаты, тут же вывешивая их на стенды при входе, все остальное же время, я, как всегда, проводил в кинозале. Я посмотрел несколько десятков фильмов и все они были очень необычные, но один фильм был особенным. Он буквально сразил меня своей операторской работой и актерской игрой главной героини. Снят он был в Австралии, на её бесконечно - белоснежных пляжах, нашими соотечественниками, эмигрировшими на этот солнечный остров. Главная героиня, была неприлично молода, а о её стройности и грациозности и вовсе говорить не приходилось. Она на столько врезалась в мое подсознание, что несколько раз снилась и конечно же это были крайне будорожащие сны. И вот кинофестиваль подошел к концу. Масса новых знакомств и исключительно положительных эмоций! Я был почти счастлив! Почти, для полного счастья мне не хватало лишь одного знакомства, но на прощальном банкете мне обещали его устроить. И я его ждал всей своей страстной душой!
В день закрытия кинофестиваля мы уже не работали, так как новых фильмов не было и нам разрешили весь день просидеть в кинозале, голосуя за своих любимцев. У каждого был свой любимый фильм, за какой голосовал я, думаю говорить не надо, конечно же за солнечную Австралию с её полу обнаженной "Музой", задумчиво гуляющей по ласково-шипящей, белоснежной пене, оставшейся от бирюзовых волн. И вот мой любимец получает гран-при кинофестиваля и именно за операторскую работу и главную женскую роль. Я был счастлив и испытал настоящую гордость, будто бы стоял вместе с ними на сцене и лично получал, красивую, из чистого хрома, статуэтку! Сердце у меня билось так громко, что за этим стуком я ничего не слышал, да и Бог с этим, слова не главное, главное, что я тогда видел!
Вечером того же дня...
К пяти часам вечера солнце раскалилось до максимума и асфальт стал мягким и пахучим. Манежная площадь, будто улей, гудела от детей и их родителей. Мы сидели на ресторанном балконе и обсуждали фильмы, попивая, из ледяных кружек, темное пивко.
И вот нас пригласили, непосредственно, в зал ресторана. Там было чрезвычайно уютно и прохладно. Старинная, красного дерева, мебель, толстый и от того мягкий, ковралин, фарфоровая посуда и разноцветный, такой игривый, хрусталь потолочных люстр, всё это создавало неповторимую и торжественную, почти царскую, атмосферу. Народу нагнали множества и все, распределившись по своим компаниям, бурно общались. В воздухе стоял гул, запах дорогого алкоголя и табака. Я же всё больше и больше нервничал и искал среди приглашенных ту, единственную победительницу кинофестиваля и моего сердца.

– Денис, да не нервничай ты так, они обещали быть – Сказал мне тихо, уже изрядно подвыпивший, Дима.
– Денис, но ведь ты тогда был женат? – Спросите вы меня и будете правы, но когда речь идет о стонущей сердечной мышце и кипетке, несущемся по венам, забываешь обо всем на свете!
Широкие, с витражными вставками, двери, открылись. В проеме стояла вся съемочная команда победителей из той самой Австралии, во главе с режиссером и главной героиней моего сердца. Сейчас она была особенно хороша! На ней было бордовое и длинное, буквально в пол, идеально подчеркивающее её стройную фигуру, платье с двумя, до самых бедер, разрезами, при ходьбе обнажающими её загорелые ноги. Она была настоящим Ангелом воплоти.

– Познакомились ли мы? Хватило мне духу подойти к живому "Божеству" и заговорить? Хватило!

И уже через час, мы с Миланьей, именно так её и звали, правда все сокращали  и обращались к ней, как к Миле и ей безумно шло это имя, так вот уже через час мы с ней сидели на мягком, кожанном диване и взахлеб рассказывали друг другу весёлые, ни к чему не обязывающие, истории. Она часто, с нескрываемым интересом, на меня смотрела и от каждого такого взгляда меня буквально бросало в дрожь, ведь её необыкновенно красивые глаза обладали каким-то сверх пронзительным и сверх глубоким взглядом! Каждый раз, когда я что-нибудь, даже слегка, преувеличивал, короче врал, она особенно громко смеялась, и клала свою нежную и горячую руку с тонкими, длинными пальцами мне прямо на ногу. Это меня безумно возбуждало!
К нам подошел, мужчина средних лет с небольшой и покладистой бородой и длинными волосами, собранами в увесистый хвост, все звали его Стасом и он был их, Австралийским оператором. Он тоже с интересом на меня посмотрел и, доброжелательно улыбнувшись, протянул в мою сторону руку.

– Стас. Оператор.

Я привстал и пожал ему руку.

– Денис. Художник-оформитель.

Стас перевел свой взгляд на Милу.

– Милочка, здесь всё заканчивается, а душа требует продолжения, ты с нами?

Мила кивнула Стасу и тот сразу же отошел от нас.

– Денис, мне кажется, что мы ещё сильно не договорили, составишь нам компанию? – Спросила меня Мила, своим низким  и таким уже родным, голосом.
– Я был бы счастлив, а где вы хотите продолжить?
– На нашем катере. – Произнеся это, Мила, как-то робко улыбнулась и блеснула на меня своими волшебными глазами.
– На вашем? У вас свой катер?

Меня, в тот момент, бесил собственный голос, произносящий такие идиотские вопросы, хоть меня и можно было понять, ведь еще несколько лет назад в нашей стране был социализм и всенародная бедность, уж какие там катера.

– Да, мы его пригнали из Австралии, специально для сегодняшней ночи, идем?

Мы встали и Мила взяла меня за руку, от чего я фактически взорвался изнутри.

– Какая у неё нежная кожа! – Мои мысли путались, а затем и вовсе замерли.

Мы сидели на великолепнейшей, просторной, отделаной деревом, палубе и быстро шли по акватории Невы в сторону залива. Солнце уже скрылось, но "Белые ночи" никто не отменял и было очень светло, а крупные капли, периодически попадающие на мое лицо, тут же с шипеньем испарялись, я весь "горел" и так как сегодня, я пожалуй ещё никогда не нервничал, даже когда меня взасос поцеловала Оля, соседка однокласника. Громко играла испанская инструментальная музыка, все, друг с другом, общались и выпивали, а я ещё и постоянно курил, чтобы хоть как-то унять дрожь во всем теле, от частых и пронзительных взглядов Милы, которая сидела прямо напротив меня и общалась со Стасом. О чем они говорили услышать я не мог, но он частенько на меня поглядывал, с чего было не сложно сделать вывод: речь шла обо мне, но не много ли чести, мы знакомы то несколько часов как, а если она испытывает ко мне такие же чувства, как я к ней?...
Мы, на приличной скорости, вошли в залив. Горячий и тугой ветер трепал волосы и душу! Наступили сумерки, сколько было времени, я конечно же не знал - счастливые часов не наблюдают! В какой-то момент Мила подсела ко мне и, сильно прижавшись, заговорила. Мы были "не разлей вода", аж до полудня следующего дня: много говорили, танцевали, пели, у Милы был чистейший и завораживающий меццо-сопрано и конечно же купались, как говорится, "в чем мать родила", обнимаясь и жарко целуясь!
Когда-то, ещё в Ленинграде, её мама устроилась швеёй на ткацкую фабрику, но будучи очень красивой женщиной, стала манекенщицей. В одной из заграничных поездок, мама Милы познакомилась с состоятельным итальянцем, вышла за него и благодаря этому и появилось на свет это чудо - Миланья!
Этой ночью у нас с Милой было всё, кроме уверенности в том, что сама Вечность расскроет нам свои Врата! И конечно же этого не произашло. Около одинадцати утра, наш катер подплыл к пристани и мы, уставшие, но безумно влюбленные, вышли на берег. Как я с ней прощался, не помню, думаю, что мне было настолько тяжело, что мой мозг сам стер этот момент. Я вошел в квартиру на Стремянной, она была пустой, рухнул на кровать и рыдая, уснул.
Мила уехала через два дня, даже не позвонив мне, и больше мы с ней никогда не виделись. Говорят, чем выше взлетаешь, тем больнее падать, а теперь представьте как больно падать из самого Рая в котором провел целую ночь!
Многие описанные здесь события, никогда не предовались мной оглазке и о них не знали даже мои самые близкие друзья и родные, но мы в этой жизни столько врём и не договариваем, что на страницах данной рукописи хочется быть предельно честным, хоть я и допускаю, что многим это может не понравиться и потому заранее прошу у них прощения!
Ну, поехали дальше...
Маше очень тяжело дался тот дипломный год, а мне предстоял преддипломный курс, последний учебный, пятый и потому мы решили как следует отдохнуть и поехать к её друзьям, художникам и скульпторам, в великолепнейший причерноморский город Одесса. И он действительно таковым и оказался: широкие, чистые и светлые аллеи с растущеми на них, бестыже-раздетыми, каштанами, белоснежные здания в стиле нео-классики и множество небольших, но очень уютных кафешек, в каждой из которых, под звуки французского шансона, улыбчивый бармен накормит тебя жаренными каштанами и напоит прохладным, местным вином! Люди, в легких и предельно ярких одеждах, были максимально приветливы. То и дело раздавались звуки смеха и поцелуев. Этот город, как и Париж, создан для любви и творчества! Наша компания была подстать окружающей действительности: молодые и красивые, талантливые и дерзкие студенты, либо Репы, либо Мухи (училище им. Мухиной). И конечно же мы веселились, как могли: художественные мастерские, ко их в Одессе тогда хватало, белоснежные пляжи и ночные бары с клубами! Бурный горный поток, до краёв наполненный крымским портвейном, музыкой и танцами, нес тогда нас, но а мы и не сопротивлялись, ведь мы были так чертовски молоды и беззаботны! Казалось, что всё, что впереди, всё прекрасно и в башке были только светлые мысли!
Только Солнце!... Только Вино!... Только Море Любви!...
Мы вернулись в Питер, когда кроны деревьев уже тронула позолота и во всю бушевало теплое "Бабье лето". С большим трудом, приведя себя и свои мысли в порядок, я взашел на пред Олимп, на последний учебный курс.

Пятый курс.
(1996-1997 гг.)
 
В большом спорте есть такое понятие, как ускорение перед финишем, можно всю дестанцию плестись в середине или даже в конце, но как увидишь финишную ленту, уж будь любезен, если конечно твоя цель - Победа, собери всю свою волю в кулак и вырвесь вперед, именно так я и сделал!
Первого октября, я предстал перед своими однокурсниками и профессурой стройным, загарелым, пол года, как женатым и хоть еще и очень молодым, но уже уверенным в себе, архитектором. Я сильно окреп за лето, как физически, так и духовно и главной причиной тому, как мне сейчас кажется, стала моя любовь к той самой восхитительной "австралийской" актрисе и та самая ночь на катере с ней, оказалась переломной в становлении моей личности.
С первого же дня, я окунулся с головой в архитектуру и не выныревал из неё ещё долгие-долгие годы...
Первый проект первого семестра, был коттедж, точнее вилла. Я получил за нее четыре плюс, но заметил, как переживаю, что не пять, и меня это искренне порадовало - во мне просыпался чистолюбивый отец!
Наступил снежный и холодный декабрь. Последний, но самый праздничный месяц в году. На площадях появились гигантские, обильно украшенные ярко-светящимися гирляндами, ёлки. Народ всё чаще посещал питийные заведения, а в торговых центрах, пахнущих хвоей и ароматным кофе, начиналась предпраздничная суета.
В нашем институте декабрь тоже был месяц непростой, так сказать, первое подведение семестровых итогов и, как правило, блиц-проект, той есть на его разработку давалось, всего ничего, буквально две-три недели. Тема, выданная нашему курсу, была интересная и актуальная по тем временам: "Мемориал расстреляным в годы сталинских репрессий". Заехав в гости к родителям, я рассказал о ней отцу, а тот, в свою очередь, выложил передо мной несколько  старых и толстых альбомов моего деда, один из которых был полностью посвящен "Пискаревскому мемориальному кладбищу". Передо мной, как калейдоскоп, замелькали черно-белые фотографии чертежей и мастерски нарисованных эскизов всех вариантов мемориала, всего их было около десяти, но они были все на столько разные, прямо паразительно, как один архитектор и на одну тему мог так фантазировать, вот оно - Творчество! Вот он творчесский альбом, который так рьяно требовал от нас Жанн Матвеевич и который мы так глупо игнорировали. Конечно же я и раньше все это видел, но быстро пролестнув старые и толстые, сильно потрепанные и от того еще более ценные, страницы альбома, закрывал его, моментально забыв. Сейчас же, я смотрел на каждую фотографию проекта, пытаясь впитать в себя каждый штрих, каждый неповторимый мазок, каждую линию. Мне казалось, что я прямо вижу своего деда, который, склонившись над столом, и максимально сконцентрировавшись рисует всё это...
Я выбрал вариант номер один, да, именно самый первый вариант "Пискаревского мемориального кладбища" меня поразил больше всего, хотя конечно же, то что построенно безусловно можно и нужно называть настоящим достаянием всей нашей страны!
До подачи мемориала оставалась лишь неделя, как сейчас помню, двадцать восьмого декабря, в девять утра, наши планшеты должны были стоять в Методфонде. Всё бы ничего, да вот только двадцать седьмого у нас с Машей годовщина свадьбы, первая, и она на отрез отказалась переносить празднования, заказав столик в одном из лучших ресторанов на Петроградке и пригласив гостей: Гришу Иванова и Олега Привалова. Ну что же, где наша не пропадала! Значит мне ночевать в институте не в последнюю ночь перед подачей, а в предпоследнюю и одному, может так даже и лучше, меньше отвлекающих моментов?
Наш институт, наша Академия всегда была чрезвычайно консервативна и панически боялась всего нового и нестандартного, возможно именно благодаря этому она и дожила до наших дней, сохранив классическую школу образования. Один из устоев архитектурного факультета был непосредственно в подачи проектов: фасады, перспективы и картинки должны быть обязательно в цвете, той есть отмыты акварелью, я же, именно на этом проекте, решил слегка потревожить эту "матрицу" и сделать подачу монохром, исключительно сухими материалами: ретушь и итальянский карандаш (сангина), решено - сделано! Вечером, на кануне подачи, я отдал свои готовые планшеты Николаю, к тому времени моему лучшему другу с курса, мы с ним даже сидели в отдельной, пусть и маленькой, мастерской, под названием "пенал", а сам улетел в ресторан к Маше, Грише и Олегу. Мы прекрасно провели тот вечер: много пили, вкусно ели и громко пели!
Саму подачу я конечно же проспал, но когда всё таки приволок в институт своё бренное тело, то узнал, что все однокурсники уже разобрали свои планшеты с оценками, моих же ни где не было.

– Поздравляю вас, Денис – Тихо произнес Жанн Матвеевич и улыбнувшись, как всегда поразовел. – Прекрасный получился проект, мы забрали его в Методфонд, но мне показался он очень знакомым, вы сами придумали?

Я не решился признаться, видимо что бы не портить впечатление о своей работе, да и о себе в целом.

– Ладно, можете не признаваться, тем более, что кафедру больше всего поразила сама подача, я и не знал, что вы умеете так рисовать, молодец, настоящая победа! – Подытожил Жанн Матвеевич и, как всегда, совершенно, бесшумно, направился к двери, приоткрыв ее, он вновь к нам развернулся. – Представляете, когда рассматривали ваш проект, кто-то из кафедры даже сказал: "А что так можно было?" – Все громко засмеялись.
– Жанн Матвеевич, а кто это был? – Спросил я.
– Секрет!
Мы с Николаем хлопнули по рюмашке, ведь за победу не грех, меня моментально отпустило и одновременно наполнило каким-то сказочным счастьем и легкостью, как же долго я к этому шел! Наконец-то я смог всем, но главным образом себе, доказать, что поступил первым номер неспроста!
Новый год пролетел в шуме и в бегатне по разным гостям и вот уже все у себя повесили новые календари с цифрами "Девяноста семь". Сессию сдал достаточно легко, во всяком случаи никаих негативных воспоминаний о ней нет, а все зимние каникулы, усиленно и самозабвенно про работал в персональной творческой архитектурной мастерской (ПТАМ) Юрия Константиновича Митюрева. Это был незабываемый опыт!
Наступил второй и последний семестр пятого курса и наши профессора решили нас по-настоящему потренировать перед дипломом: за три с половиной месяца мы должны были спроектировать лишь одно здание - гигантский Аквапарк на окраине нашего прекрасного города. Я мгновенно поймал творчесскую волну и на её покатой спине влетел в образ своего будущего здания!
Я сидел на подоконнике в нашей курилке и дымя сигаретой эскизировал в маленьком, карманном блакноте на тему будущего Аквапарка, когда ко мне подошла Алла Ершова. Она была небольшого роста, ниже меня, но была стройной, такой ладной и пропорциональной, с густыми, хоть и короткими, вьющимися, каштанового цвета, волосами, а слегка припухлые щёки и губы придавали её лицу особенную очаровательность. Помню её глаза, они были серо-голубые и искристые, а взгляд веселый и озорной, как и её характер. Мы были знакомы, но как, несколько раз пересекались на разных факультативных посиделках, правда там, мы каждый раз многозначительно переглядывались. Алла была уже дипломницей, да ещё из мастерской моего любимого Валерьяна Степановича Волансевича.

– Как дела? – Спросила меня Алла и подсела рядом. – Мне сказали у вас там какой-то запарный проект, успеваешь?
– Конечно нет, как в обще в архитектуре можно успевать? – Ответил я Алле и посмотрел на нее.

Мы оба засмеялись, но смех Аллы был какой-то неестественный, я бы даже сказал трагичный. Она, своими дрожащими, испачканными акварелью, руками, поднесла ко рту сигарету и сильно затянулась.

– Слушай, мне здесь сказали, что ты хорош в малых архитектурных формах.
– Кто сказал? – Удивленно спросил я.
– Не важно, я видела твой мемориал, шикарно, короче я зашиваюсь, мне кранты... Ты можешь просто посмотреть и хоть что-нибудь мне посоветовать – Голос Аллы сорвался и она закашляла.
– Конечно, Алла успокойся. – Я слегка потрепал её по плечу и встал. – Пошли.

Мы шли по нашему родному, узко-высокому коридору и молчали, Аллу слегка матало.

– А Волансевич тебя очень хвалит. – Вдруг выдавила из себя Алла и кисло улыбнулась.
– Приятно, я тоже его люблю.

В мастерской ярко горел свет, а за столами с поднятыми, почти вертикально, столешницами, чертили дипломниики.

– Вот... - Сказала Алла, подведя меня к своим столам.

Передо мной стояли её планшеты, на которых был изображен план большого, городского парка.

– Боже, чем же я смогу помочь этой несчастной, ведь для меня парк, это... – Метались в моей голове мысли бешенными птицами. – Алла, так у тебя парк?
– Не-не, парк с меня, но по программе мне там надо спроектировать несколько разных обьемов, самой придумать, насытить инфраструктурой, а я...

Дверь резко распахнулась и в мастерскую вошел Волансевич и его консультант Чеклин: маленький, кудрявый и с лицом очень пьющего человека. Он обычно всегда веселый, но когда выпивал, то становился грубым и неуправляем. Волансевич же в любом состоянии был обаятелен, добродушен и интересен.

¬– Привет. Ну что, заманила? – Громко прокричал Волансевич Алле, подашел к нам и поздаровался со мной за руку.
– Ну так... Еще не зная. – Ответила Алла и робко посмотрела сначало на своего руководителя, а затем на меня.
– Денис, помоги ей чем сможешь, я понимаю у вас там сложный проект, почти диплом, но она зашивается, а главное меня не слушается. – Волансевич нежно потрепал Аллу за плечи. – Я ей говорю, давай зоопарк, давай то, давай сё... А она всего боится. Может ты сможешь... Ты её просто подтолкни, она девочка та смышленая и красивая, но трусиха.
– Будто заяц! – Раздался сзади грубый голос Чеклина и в нос ударил тяжелый перегар.
– Валерьян Степанович, я готов, в парках я ничего не понимаю, но объемы спроектируем – Ответил я, хоть и был, как во сне.
– Отлично, очень на тебя надеюсь – Ответил Волансевич и опять пожав мне руку, направился к двери, но открыв её, остановился и развернулся к нам. ¬– А твой мемориал меня просто убил, оказывается у нас так можно было!

Вот так всё тайное, рано или поздно становится явным!
Работа закипела буквально в тот же день. Боже, как же все стремительно под твоими небесами, ещё совсем недавно я учился в вечерней школе с бандитами и торгошами играл с ними в карты в туалете, всегда проигрывал, но они всегда мне прощали все мои долги, они лишь учили меня, и вот я уже на последнем учебном курсе в самой Академии Художеств, но это ладно, у меня своя, личная дипломница, которая тебя ждет, как "Манну Небесную" и счастлива уже только потому, что ты живешь на этом свете.
Я приходил к ней каждый день и все больше и больше проникался её дипломом и влюблялся... в её парк, да, и не только в него... Алла оказалась чрезвычайно женственной и нежной девушкой и мне всё больше и больше хотелось ей помочь и вот я нарисовал эскиз ресторана, несколько картинок, еще и в цвете, который предпологал расположить в центре её парка, на самой живописной поляне: здание было полностью из зеркального стекла, благодаря чему, оно сливалось с окружающей средой, нет, оно растворялось в парке. Полукружье из трех высоких, трех метровых, стеклянных ступеней, чем-то напоминало зиккурат времен древних Майя, именно так мой ресторан и охарактеризовали на самой защите Аллы. Вода, очень много воды! Здание стояло в центре искусственного озера. Каждая ступень - это был деккоративный бассейн, с камнями, с зеленью и фонтанами. Три ступени - три бассейна. Здание было задумано по принципу сообщающихся сосудов: первый, самый верхний бассейн стекал по вертикальной, стеклянной же плоскости во второй, а тот соответсвенно в третий и в озеро - круговорот воды! Мостики и скульптуры в стиле великого Майоля. Я помню выражения лица Аллы, когда она первый раз увидела мои картинки с её будущим рестораном.

–  И это будет у меня? – Спросила меня Алла и первый раз, за весь диплом, искренне улыбнулась.
– Да, Аллочка, и я готов это нарисовать.
– Как красиво, я впервые сама захотела оказаться в своем парке. Денисочка, пожалуйста, молю тебя, нарисуй мне это...

Вечером того же дня к Алле подошел Волансевич и увидел мои картинки. Он их взял в руки, сел на высокую табуретку и долго рассматривал.

– Денис?
– Ага, вам нравится, Валерьян Степанович?
– Очень, только Алла, держи Дениса изо всех сил, только он с этим справится...

Теперь, каждый мой день был расписан по часам: до шести вечера я проектировал свой аквапарк, а затем шел к своей, уже любимой, дипломнице и рисовал ей ресторан. Её диплом состоял из десяти метровых планшетов: семь на парк и три на объемы, но мне не хватало места, мысль летела и летела и ничто её уже не могло остановить. Я потребовал Аллу уложить свой парк в пять планшетов, она радостно согласилась, она была женщиной, а не архитектором. Я взял два планшета, метр на метр и сколотил их, натянул на них единый лист ватмана и... приступил. Идея была слейдующая: нарисовать в сотом масштабе, а это очень серьезный масштаб, свой ресторан в аксонаметрии с прилегающей территорией. И я взялся за это, хоть и сам Волансевич отгаваривал.

– Денис, у Аллы всего месяц до подачи, этого ничего не успеть, тебе же еще свой аквапарк делать.
– Валерьян Степанович, я все успею, я здесь поживу.
– А жена Маша?
– Поймет, а не поймет, значит не любит!

Я больше месяца почти не выходил из стен родного института. Аллочка ухаживала, как могла, я буквально ни в чем не нуждался.
Середина мая. До защиты Аллы, две недели. Девять утра, а я уже часа два, как рисовал свою любимую аксонаметрию. Дверь открылась и в солнечном проеме я увидел своего отца. Сказать, что он был злой, значит ничего не сказать, он был свирепый, а я впервые, видя это, был совершенно спокойным.

– Денис, ты здурел? Ты куда пропал? – Папа подлетел ко мне, облакотившись на планшеты с аксонаметрией.
– Пап, я все время здесь, я никуда не пропадал, дипломнице помогаю.
– Что, дипломнице, а жена?
– Мне пришлось здесь пожить, иначе не успеть, еще аквапарк, скоро подача.

Папа, чуть отошел от планшетов и посмотрел на аксонаметрию. Несколько секунд молчал.

– Твоя?
– Да.

Папа, резко подобрев, кивнул.

– Очень хорошо.

 За папиной спиной раздался нежный голос Аллы.

– Георгий Александрович, вы не волнуйтесь, Денис ни в чем у меня не нуждается и он очень у вас талантливый.

Папа резко развернулся и уважительно поздаровался с Аллой.

– Ну-ка пойдем, выйдем – Тихо сказал мне отец.

По коридору носились студенты с испачканными карандашом планшетами.

– Хорошо, Денис, работай, я то боялся, ну мало ли что, у вас все красиво, а Машку я возьму на себя, сегодня же ей позвоню и успакою ее, давай, держись тут...

Как я тогда все успел, одному Богу известно, но за свой аквапарк, в виде шестидесяти метрового стеклянного конуса, я получил четыре плюс, до пятерки чуть-чуть не хватило. Диплом Алла защитила на четыре и вот смешная ситуация, кафедра должна была обсуждать её парк, а говорили только о ресторане, точнее о его двух метровой аксонаметрии. Папа присутствовал на этой защите, думаю специально пришел, и очень меня хвалил, а для меня это было важнее любой пятерки, да и в обще всего на свете. Вечером же был праздник и жуткая пьянка на которой присутствовала и моя Маша. Помню, как в какой-то момент Алла подошла ко мне и взяла меня за руку, а уже через минуту мы были в чьей-то пустой мастерской, я сидел на стуле, а Алла на мне. Мы общались ещё примерно с месяц, по роковому стечению обстоятельств, Алла жила рядом с нами. Но я, в очередной раз, вернулся в семью!

 Июнь - День рождения любимой одкурсницы!
В пятницу вечером мои родители, как всегда, уехали на выходные на дачу, я же остался в городе, да ещё и выпросил у папы ключи от мастерской и на то была весская причина, у нашей Кати Игнатовой намечался день рождения с большим количеством друзей и это прекрасное мероприятие было решено отметить именно у нас в мастерской на Стремянной. С семи часов вечера стал собираться народ, я позвал и нескольких своих: Пашку с Андреем - дачная тусовка и Лешу Берлина, студента театральной академии, мы дружили ещё с дома отдыха "Театральный", были и все наши институтские друзья, в общем собралось человек двадцать и все пили, пели и танцевали... К четырем утра, остались только самые стойкие, но безусловно по-настоящему любящие друг друга, "алкоголики" и было решено идти гулять, тем более, что солнце уже во всю светило, а до Невского проспекта всего пару минут хотьбы. Уютно разместившись на одном из гранитных спусков к Фонтанки и, взяв в руку гитару, начали петь, и тут я, своим боковым зрением, замечаю, как три наши красавицы: Катя, Света и Наташа, начинают залезать в катер, который был припаркован к пристани, а помогают им это делать два загорелых мужика в тельняшках. Полная жесть! Катер уже начал отходить от гранитной пристани, когда Леша Берлин, разбежавшись, прыгнул на нос катера и схватившись за лобовое стекло и подтянувшись, залез внутрь, мужики были, мягко говоря, недовольны, а Леша в очередной раз показал себя настоящим мужиком! Бельмондо, не меньше! Прошло около двух, очень тревожных для нас, часов. Катер пришвортовался.

– Блин, забирайте ваших сумасшедших! – Прокричал нам один из мужиков.

Из катеры с трудом вылезли все наши, насквозь мокрые, девчонки. Они были дико довольные, громко смеялись и сильно качались, а ко мне сразу же подошел Леша.

– Диня, они у вас реально сумасшедшии! Они купались, прикинь.

Было решено идти к нам на Стремянную, но уже не в мастерскую, а в квартиру, благо она стояла пустая. Там, конечно же, праздник продолжился, правда его подпортил Андрей, который в восемь часов всем заявил, что ему надо уходить на работу, он тогда работал журналистом в одной из Питерских газет.

– Ну уходишь, так уходи, где дверь знаешь? – Сказал я Андрею.
– Динь, а она не открывается.

Все к ней рванули и действительно, замок переклинило, а ключ согнулся. И тут опять выступил Леша.

– Надо с той стороны попробовать, Денис, топор есть?

Меня всё больше и больше всё это напрягало, но на моё искриннее удивление, топор был, мы зачем-то привезли его с дачи. Леша кое-как закрепил топор на поясе и вышел на балкон.

– Что он собирается делать? – Спросил меня кто-то.
– А хрен его знает! Он непредсказуемый человек.

Лёша перелез через ограждение балкона и, по широкому, металлическому откосу, добрался до водосточной трубы. Обхватив её руками, он сразу же начал медленный спуск вниз, звонко стуча об неё ручкой топора. Мы все замерли!... А в этот самый момент, внизу шла очень пожилая женщина, фактически дряхлая старушка, она несла с собой две тяжелые сумки. Дойдя до нашей злосчастной трубы, она решила передохнуть и поставила свои сумки на тротуар, но в эту же самую секунду Лешин топор, предательски выскальзнув, полетел вниз и упал буквально в метре от неё. Старушка внимательно на него посмотрела, подняла вверх голову и, увидела ползущего по трубе мужика.

– Раскольников!... Раскольников!... – Завопила, что есть сил, бабка.

Я никогда не видел, чтоб на столько пожилые люди так быстро бегали! Разрядка напряженности была фееричная!
Леша вырезал замок и открыл дверь. Все гости, продолжая хохотать и вспоминать бедную старушку, покинули нашу квартиру. Мы остались с Катей одни. Она сразу же скинула с себя, ещё совершенно мокрое, платье и одела папин халат. Мы лежали на диване, рядом друг с другом, и ржали, вспоминая балкон, трубу с топором и бабушку... Наши взгляды встретились и мы замолчали, медленно приближаясь друг к другу... Громкий звонок в дверь, мгновенно вернул нас в реальность! Катя убежала в ванную, я же открыл входную дверь, за которой стоял отец. Он смотрел, то на дырку в двери, то на меня.

– Денис, это что? – Спросил меня отец и вошел в прихожую.

Папа был не злой, это по другому называется, но когда он увидел, слегка покачивающуюся, Катю, да еще в её зелёном, по фигуре, платье, моментально подобрел.

– Катюша, что у вас тут происходит?

Мы с ней на перебой стали папе всё рассказывать и постепенно вызвали у него улыбку.

– Денис, ну почему ты всё время так напиваешься? Почему нельзя чуть-чуть выпить, вот как Катюша.

Катя посмотрела на отца своими розовыми белками.

¬– Ну ладно, я смотрю праздник получился у всех, поехали, отвезем Катюшу домой и на дачу, а может и Катя с нами?

Катя, продолжая слегка покачиваться и расстерянно улыбаться, поблагодарила, но отказалась.
Да, наверное это был наш единственный шанс стать по настоящему ближе друг к другу, но жизнь распорядилась совсем по другому.
На том дне рождении была и моя Маша, но она ушла раньше всех, даже не попрощавшись. Она, хоть и вышла за меня, но прекрасна знала, кого я тогда действительно любил. Все это знали! Мне многое Маша прощала! Я был отвратительным мужем и сейчас понимаю, что моя первая свадьба - это лишь желание вырваться из под отцовской строгой опеки, но главное - это была попытка забыть свою настоящую, истинную Любовь! Затуманить те глубинные чувства, которые разрывали меня изнутри. Как же это глупо и безрассудно! Вместо того, чтобы добиваться своей любовью, жить ей, дышать ей, творить ей, мы от неё бежим! Глубцы!
В конце лета, мы с Машей, в знак нашего очередного примирения, решили рвануть на море и не куда-нибудь, а под Севастополь, в чудную украинскую деревушку - Качу. Чаркины там уже когда-то отдыхали и у них остались связи с хозяйкой прекрассного коттеджа. Заранее с ней созвонившись и забронировав себе комнату, мы в нужный день и в нужный час, прибыли на место. Я был дико уставший, а ведь впереди меня ждал самый главный и самый тяжелый год в моей жизни - Диплом! Нужна была полная перезагрузка и она получилась!
Поднявшись на террассу, мы первым делом услышали жалобный голос: "Пить... Пить... ", обернувшись я увидел широкий, низкий топчан, на котором лежал, уткнувшись лицом в падушку, тучный парень. Его рука судорожна рыскала по маленькому, журнальному столику, то и дело промахиваясь мимо бутылки с минеральной водой. Я подошел к нему и помог его руке найти бутылку. Он резко вскочил и испуганно посмотрел на меня своим сильно помятым лицом.

– Ты кто? – Хриплым голосом спросил меня парень.
– Мы ваши новые соседи из Питера.
– Из Питера? Обожаю ваш город, а я из Москвы, выпить хочешь?

И конечно мы сразу же познакомились и Маша не ругалась, она в обще в ту нашу поездку была непривычно ласкова со мной, всё мне разрешая, как-будто бы что-то чувствуя, а может просто боялась меня потерять. В общем звали того парня Сашка и он въехал в этот дом, буквально за час до нас, вместе со своими друзьями, мужем и женой, и оба Жени. Он - высокий, буквально атлетичесского телосложения, с правильными чертами лица, молодой московский ГАИшник. Она - небольшого роста, но с точёной фигурой, с очаровательным, слегка детским лицом и голубыми, задорными глазами, эмоционально-творчесская личность вечно ищущая себя, как же мне это знакомо! Тем же вечером, мы все, сидя на той же террассе, но при свечах и под громкий хор местных сверчков, попивая великолепное домашнее вино и представить себе не могли, что еще этим утром, мы знать не знали про существование друг друга. Бывает же такое! Мы мгновенно срослись! Эти Женьки, была очень красивая пара, но к сожалению они очень часто и очень сильно ссорились, нет они ругались, срались так, что было страшно к ним близко подходить, но мы так сдружились, что они пару раз приезжали к нам в Питер, останавливаясь в мастерской на Стремянной, был и я у них в Москве. Расставаясь, даже атлет Женя, пустил слезу, что уж говорить обо всех остальных, обо мне...                                                

Лето  стремительно и без остатка сгорело. Пришла осень, а с ней и диплом...

Шестой курс. Диплом.
(1997-1998 гг.)

Ещё летом, сразу же после нашей практики, нам выдали темы дипломов и я выбрал, уж выбрал, так выбрал! Дело в том, что буквально годом - двумя ранее в Питере проходил международный градостроительный конкурс на тему:"Реконструкция Крестовского острова", сейчас там самое элитное жилье, наш культурный ответ Москве. И конечно же мой отец в этом конкурсе участвовал, да еще и с самим Геной Челбогашевым, который уже во всю жил в нашей мастерской на Стремянной. Я помню, как заходил вечерами к Гене и наблюдал сам процесс зарождения Красоты - это было великолепно! С Геной было достаточно скучно пить и говорить, он мало начитанный человек, но вот наблюдать за ним, как за архитектором, было одно наслождение! В общем в первые в истории конкурсов было присужденно два первых места: Георгию Васильеву и Евгению Герасимову.
 В тот день я приболел и не пошел в институт и тут раздался телефонный звонок, я взял трубку.

– Ну чё, .ля, художничек. – Услышал я хриплый и до жути мерзкий, мужской голос. – Передай своему бате, что если он ещё раз когда-нибудь сделает что-нибудь подобное, то мы вас всех сожжем на хер, понял, ублюдок!

Вот тебе раз! Вечером, я, естественно, все рассказыл папе. Он два дня молчал, всё ходил и думал, кто да что, а что там думать - всё было понятно! Конкурсы такого уровня, как "Реконструкция Крестовского Острова" всегда, вы слышите, всегда и без каких-либо исключений, устраивались лишь под одного архитектора, уж такава наша система, наша действительность, наша "Матрица", если хотите. Коррупцию никто не отменял! Вот и здесь, должен был победить лишь один, но совершенно не в тему влез Васильев с Челбогашевым, а дальше думайте сами...
Короче, на свой диплом я выбрал тему: "Реконструкция Крестовского Острова". Папа не на шутку напрягся и всё лето пытался меня отговорить от этой темы, а я что, я взял её исключительно для того, чтобы в очередной раз доказать отцу свою архитектурную состоятельность, но я не градостроитель, я объёмщик...
Наш первый дипломный день выдался очень теплым, уже в девять утра было больше двадцати градусов. Университетская набережная была пуста, лишь на трамвайных путях стоял туристический автобус вокруг которого бегали, небольшого роста, японцы и шумно переговариваясь, радостно фотографировали сфинксов и набережную. Настроение у меня было отличное, ведь впереди был целый дипломный год, и никаких тебе там, сильно отвлекающих от творчесского процесса, лекций, и никаких сессий, всё сдано и всё позади, а впереди лишь одна любимая архитектура! Наконец-то можно проникнуться одной темой, расствориться в одном проекте и каждый день, буквально по крупинки, собирать его, шлефовать и усовершенствовать, а не шлепать один за другим, по три-четыре штуки за семестр.
Мы собрались в мастерской вместе с Жанн Матвеевичем и его консультантами, обсуждали темы дипломов, ушедшее лето и личные дела. Я подошел к Вержбицкому и отказался от реконструкции Крестовского острова, а взял тему: "Бизнес центр с гостинецей в пять звёзд у метро Академическая в Санкт-Петербурге", профессор улыбнулся мне и с облегчением вздохнул, да и меня отпустило, уж слишком тяжёлая и скандальная тема была - этот Крестовский!
Вечером того же дня мы, уютно устроившись в мастерской Волансевича, принялись обсуждать темы дипломов, когда дверь открылась и в проёме появился Никита Новиков...
В данном произведении я поставил себе цель: позитив и только он, хоть это будет и не просто, но о данном персонаже, сыгравшем в моей жизни, достаточно большую, хоть и, слава Богу, не роковую роль, правда для этого были все предпосылки и сам он об этом мечтал, могу говорить исключительно отрицательно, и даже не буду перед ним за это извеняться. Уверен, что большинство, знающих Никиту, со мной согласятся.
 Мы с Никитой были знакомы еще с СХШ, но основное наше "общение" пришлось на третий-четвертый курсы. И вот история, которая характеризует данный персонаж, как нельзя лучше!
Второй семестр четвертого курса. Весна. Никита пригласил всю нашу компанию к себе в гости, в комуналку на Конюшенную, у него там были две комнаты. Мы, уже не помню точно в каком составе, но была, и Катя Игнатова, и Света Марченко прибыли в камуналку Никиты. Было весело, но вот в десять вечера Катя уехала домой, меня тут же переклинило и тогда Никита, якобы из сочуствия моему горю, предложил мне несколько таблеток сильно действующего лекарства, это не запрещенка, оно спокойно продается в аптеках, но употребление его с алкоголем запрещено, возможен даже летальный исход, и чтобы мне было нескучно, Никита пьет их со мной, но только типо пьет - все его таблетки потом найдут на полу, а меня вырубило.

– Уберите его от сюда, мне здесь только трупов не хватает! – Орал Никита и носился по комнате.

Меня вытащили на кухню, но Света осталась со мной, и несколько часов отпаивала меня морганцовкой. Я выжил, но только благодаря Свете! Благодарю тебя, мой любимый Человечек!
В общем первый наш дипломный день и, тут же Новиков... Нехорошее начало! Когда-то он учился с нами, на нашем курсе, но потом отстал из-за годового академического отпуска, уж не знаю на кой черт он ему понадобился, рожал что ли? У нас только двое студентов учились вместо шести лет, десять, но они и закончили Академию с золотыми дипломами - Максим Атаянц и Андрей Свистунов, со вторым мы ещё в институте очень сдружились и даже год проработаем вместе, но об этом чуть позже, а сейчас Новиков...
Он тихо ко мне подошел.

– Денис, поздравляю тебя с началом диплома, совсем взрослый стал.
– Спасибо, Никита - Сухо ответил я.
– Слушай, мы тут с другом на весь день катер сняли, собери своих, Катьку, Светку, Гришку, да покатаемся, начало вашего диплома отметим... У нас уже всё куплено...
– Эх, не устаю тебе удивляться, после того, как Никита чуть не отправил тебя на тот свет, ты серьезно рассматриваешь его предложение? Ничему тебя жизнь не учит! – Звучало у меня в голове, но я всех звал, а все отказывались, как только узнавали, что путешествовать придется с Новиковым и только Лена Федорова согласилась.

Мы на огромной скорости шли на катери по акватории Невы, прямо как тогда, после закрытия кинофестиваля с любимой Милой и я всё вспоминал, и из моих глаз ручьями текли слёзы. Продолжение вечера был в той самой каммуналке на Конюшенной, где были пьяные извинения Новикова, за ту страшную ночь и были обещания помощи на дипломе и конечно же я всё принял и всё простил, а потом нас с Леной уложили в отдельную комнату и мы с ней забылись...
Диплом поглатил меня с первых же дней, он буквально сожрал меня без остатка, и всё это благодаря тому, что меня уже не устраивала обычная архитектура с её типовыми, пусть даже и крепкими зданиями, хотелось чего-то невиданного до сели, ну или просто гениального, именно на дипломе во мне, как и при поступлении, проснулось адское чистолюбие - быть лучшим и снова первым!
Как простыми словами описать, что такое муки творчества? Я знаю лишь одного автора, которому удалось это сделать - это писатель Ирвинг Стоун. Именно в своих двух романах "Муки творчества" и "Жажда жизни" он, на примере двух гениев, Микеланджело Буонарроти и Винсента Ван Гога, максимально доставерно описал весь, действительно адский путь, который просто необходимо пройти, чтобы родилось что-то стоящее. Конечно же я не сравниваю себя с этими великими гениями, но так или иначе, весь свой дипломный год именно эти два романа я вспоминал чаще всего, особенно, когда, рано утром, в течении нескольких месяцев подряд, весь грязный и сильно голодный я вылезал из под приоткрытой столешницы и, как ни в чем не бывало, вновь вставал за свои планшеты.
В первые же дни я получил подробную программу, техническое задание (ТЗ), на проектирование моего будущего Бизнес центра с гостиницей. Пятно под застройку находилось прямо напротив метро "Академическая", по ту сторону Гражданского проспекта. Уже на следующий день, выйдя из этого метро, я увидел своё место и ужаснулся... Оно было огороженно четырехметровым бетонным забором, но мусор, который был за ним, был гораздо выше и он, как бы нависая над бетоном, постоянно угражал длинной веренице торговых, грязных и рваных, палатак очередного рынка девяностых, в народе попросту "барахолке". Я долго бродил там, крепко сжимая в руках фотоаппарат "Nikon" и найдя, более менее подходящую точку, начал свою фотосессию, но как я не старался в каждый кадр попадал этот чертов рынок, сплошь состоящий из айзеров, так тогда называли азербайджанцев , которые все были в одинаковых спортивных костюмах. И вот, в очередной раз прицелившись, я увидел в собственном объективе, бегущих ко мне трёх южных "спортсменов". Они, импульсивно размахивая руками, черт возьми, почти, как итальянцы, и на сильно ломаном русском языке стали громко и достаточно по-хамски мне объяснять, что здесь съемка запрещена и чтобы я при них же засветил плёнку и убирался бы от сюда, а то... Что бы последовало за "то" меня меньше всего интересовало, тем более, что один из них уже схватил фотик, пытаясь его снять с моей шеи и одновременно вырвать из рук.

– Слава Богу хоть жив Машин фотоаппарат, тупые торгаши, а фотки я в Академии закажу – Думал я про себя спускаясь в метро – Ну в обще начало какое-то слишком жесткое, сначало Новиков, потом айзеры, что будет дальше?

Уже позже я узнал, что тот самый рынок, на моём пятне застройки, был одной из главных точек, того времени, по сбыту тяжелых наркотиков и оружия... Девяностые!
Кафедра мне предоставила прекрасные фото моего места и начался во истину творчесский процес!
Я никогда не был наркоманом, Бог миловал, но я воочию видел ломки этих несчастных, в том числе и в кино, так вот тогда, как мне казалось, я испытывал что-то подобное! Я приходил раньше всех, а уходил позже. С каждым днем бумажная гора на моем столе, состоящая из: кусков ватмана, разного размера, пищбумаги и кальки, становилась всё выше и выше и к концу октября, спустя лишь месяц с момента старта, меня уже было не видно. Я часами просиживал в Академической библиотеке, калькирую самые знаковые здания, построенные по всему миру. Я обложил себя архитектурными журналами и книгами с проектами самых гениальных мировых зодчих: Джоди Фостер, Валенсия Калатрава, Тадао Андо... Мне, как никогда, захотелось поверить в самого себя и заодно удивить весь мир! Куда всё это делось? Шли дни и недели, а я всё был не удивлен, благо запас прочности и какой-то неиссекаемой энергии, которая буквально била через край, тогда была гигантской. Вержбицкий весь октябрь, смотря на меня, ликовал и время от времени даже приводил меня в пример одногрупникам, ведь сбылась его мечта - один из его студентов, сутки на пролет, изучает "природу" объекта, паралельно формируя, его любимый, творчесский альбом. Как то, он очень аккуратно, проходил мимо моего стола, изо всех сил пытаясь заглянуть за мою творческую гору, и столкнулся там с моим, видимо не совсем адекватным, на тот момент, взглядом.
 
– Денис, вы когда будете готовы мне что-нибудь показать, я с огромным удовольствием ознакомлюсь.
– Жанн Матвеевич, мне надо ещё немного времени...
– Хорошо, хорошо, не мешаю, рисуйте. – Улыбнулся мне профессор и, приветственно порозовев, бесшумно удалился.

Очередной темный и холодный вечер начала ноября. За окном несутся хлопья мокрого снега, залепляя всё на своем лету. Все уже разбежались по своим делам, а я, в полном одиночестве, сидел за своим столом и, без единой мысли в голове, тупо перебирал свои бесконечные эскизы и зарисовки. Как сейчас помню, на столе лежал журнал, посвященный советскому искусству, а точнее советским конструктивистам, а на его обложке был изображен круг, перечеркнутый несколькими, разной длины и толщины, линиями. У меня моментально вспыхнуло лицо, дыхание участилось, а на лбу выступила испарина. Я судорожно стал искать кусок чистой кальки, нашел и быстро повторил эту композицию, я её рисовал и рисовал, в разных вариациях, пока не проявилась та самая, которую я, больше месяца, так ждал: несколько кругов, разного диаметра, с наложенным на них прямоугольником. Боже, я придумал свой диплом! Наверное со стороны это смотрится более, чем дико: человек рисует несколько линий, а потом восторженно утверждает, что это дом! Но мозг архитектора так устроен, что он может мыслить сразу же в нескольких проекциях. Я буквально увидел уже построенным свой бизнес центр с гостиницей и мне он Очень понравился!
Римский амфитеатр, состоящий из пяти, трехметровой ширины и высоты, каменных ступеней-террасс, в которых собственно и распологались офисы, плюс небольшие и уютные кафешки, стильные рестораны и модные бутики, были пронизаны лестницами, ведущими на круглую площадь, в центре которой распологалась стеклянная сфера - рецепшин гостиницы

Над круглым амфитеатром, состоящим из пяти каменных ступеней, в которых находились офисы, рестораны и бутики, стояло белоснежное, пятиэтажное, арочное здание гостиницы, рецепшин которой был решен в виде стеклянной сферы и находился внизу амфитеатра, вот вам и советский конструктивизм: круг и пересекаемый его прямоугольник! А ещё очень хотелось сыграть на контрастах: брутальный, каменный амфитеатр в центре которого...

 Очнулся я в тот вечер от хриплого и не совсем трезвого голоса охранника.

– Сударь, вы домой собираетесь? Институт закрывается и метро тоже... – В нашем институте даже охрана высокопарна.

Я вскочил на ноги, вырвав себя из творческой матрицы, накинул верхнюю одежду, извинился и выбежал из мастерской. Я фактически летел домой к своим родителям, с женой мы опять были в соре, на крыльях любви - у меня теперь, как и у всех, есть свой диплом! И он Лучший!
Следующий день был суббота и это был самый тяжелый день для дипломника. В будни наши профессора вместе с консультантами все свои силы отдавали младшим курсам, а к будущим выпускникам заходили лишь под вечер, уставшие и от этого, как правило, добрые и покладистые, почти всё твоё им нравилось, так как спорить и ругаться, в восемь, а то и в девять вечера, сил у стариков уже не было, совсем другое дело - суббота, с нас начинали и нами же заканчивали.

– Жанн Матвеевич, ну я же вам в четверг вечером уже показывал это место, вы ничего не сказали, я подумал, что приняли...
– Денис, ничего не сказал, это ещё не значит, что принял, просто у меня уже сил не было, давай убирай и никогда мне больше Это, не показывай.

Но именно эта суббота была для меня особенной. Я приехал в институт, в мастерскую раньше всех и сев сразу же за стол стал оформлять свою идею.

– Сегодня, Жанн Матвеевич, вам предстоит увидеть нечто удивительное, такого вы точно еще не видели... – Крутилось у меня в голове и губы сами собой улыбались.

Постепенно начал подтягиваться народ: Николай, Света... Катя... Аня и Маша, интересно, что именно в такой последовательности они, как правило, и приходили. Мастерская быстро заполнялась разными звуками: музыкой, негромким смехом, раздающимся обычно из угла Светы и Кати, шелестом калек и бульканьем закипающего чайника.

– Ну ты Марченко и ду-у-ура... – Раздавался громкий и низкий голос Кати, сразу же сменяющийся приступом всеобщего смеха.
¬– Катька, а ты только сейчас об этом узнала? – Кричал Николай Кати и делал музыку по громче.

Я же, пытаясь не привлекать к себе внимание, тихо сидел и усиленно рисовал, картинку за картинкой.

– Главное успеть аксонометрию, пусть даже маленькую, но там сразу же всё будет видно – Звучал во мне нервный внутренний голос.
– Васильев, а ты домой-то уходил? – Прозвучал надо мной всё тот же низкий, такой знакомый и родной, голос Кати.

Я вздрогнул от неожиданности.

– Кать, а смысл, утром всё равно обратно.
– Ну да, зачем руки мыть, всё равно ж испачкаю – Моментально ответила мне Катя и все засмеялись.

Подходил ко мне и Николай, с интересом рассматривая эскизы, так или иначе ко мне в то утро подошли все. Мы были Очень дружны, а значит и всегда сильно друг за друга переживали. Почти всё, что я тогда планировал нарисовать для максимально эффектной презентации своей идея, я успел и вот настал час "X" и в мастерскую, как всегда медленно и почти не касаясь ногами земли, вплыл Жанн Матвеевич со своей неизменной свитой.

– Здравствуйте, коллеги – Произнес он тихо и радостно всех осмотрел.

Начались консультации. Однозначным лидером в нашей мастерской был Николай, да и не только в мастерской, на всем курсе и это было объективно. Очень хорошо помню его диплом, тема: "Аквапарк". Гигантское стеклянное здание с классическими колоннами и "паутиной" ажурных, стальных конструкций, одно слово - Пиранези! Мощно и талантливо! И вот Вержбицкий со своими помощниками оказываются около меня. Ещё с утра я тщательно прибрался, оставив на столе лишь то, что имело непосредственное отношение к моей идеи. Вещал я не долго, но достаточно эмоционально и только по делу. Вержбицкий молча, и как-то совершенно безучастно, меня выслушал.

– Ладно, Денис, только не забывайте, что скоро первая подача, пора уже начинать чертить – Произнес профессор и покинул мастерскую.

Я остался один на один со своим консультантом, Владимиром Орловым, который бодро плюхнулся на мою табуретку и стал внимательно рассматривать мои картинки.

– Ну что, концептуальненько!
– Так целый месяц страдал.
– Оно того стоило – Ответил мне Орлов и улыбнулся. – Мне нравится!
– А вот Жанн Матвеевич, мне кажется, не оценил.
– Денис, он очень консервативный человек и классик, но если твою идею довести до ума, всех порвешь. – Орлов аккуратно разгладил кальку с аксонаметрией. – На сколько зарываешься?
– На пятнадцать.
– На пятнадцать... – Задумчиво протянул Орлов. – Это же пятиэтажный дом. – Громко сказал мой консультант и весело на меня посмотрел.
– Что  много?
– Я такого не говорил – Орлов встал с табуретки и задумчиво продолжил – Денис, есть идеи, за которые можно и на плаху, продолжай и ничего не бойся. – Он подружески потрепал меня по плечу и быстро вышел из мастерской.
До подачи оставалось чуть меньше месяца и я, в тот же день, натянул три метровых планшета, именно столько требовалось на нашу первую защиту, и начал чертить.
Процесс проектирования шёл у меня чрезвычайно тяжело, ведь одно дело почеркушки, вне каких-то серьёзных привязок и совсем другое дело, это вычерчивание определенных помещений в нужном масштабе и их связи. Вержбицкий каждый раз, молча ко мне подходил и так же молча отходил, мне был объявлен полный байкот, за то мой консультант по-настоящему мне помогал, давал ценные советы по планировкам, по функциям и связям, но никогда не лез в образ, в фасады, что мне безумно нравилось и за что я ему по-настоящему признателен!
За неделю до нашей первой, и без всякого сомнения, наверное самой главной, подачи, в институте объявили архитектурный, студенческий конкурс, тема шикарная: "Реновация круглого двора", того самого, который под открытым небом и который мы лицезреем уже из вестибюля и куда, когда-то въезжала сама царская карета. Я ввязался в него, единственный со всего курса, все конечно же занимались своими дипломами и сейчас я понимаю на сколько это был безумный поступок, но на этом безумие не закончилось. Я отдал свой проект комисси, когда до дипломной подачи оставалось всего два дня, но в тот же вечер ко мне подгреб Никита Новиков.

– Слушай, можешь помочь?
– Смотря в чем – Напряженно ответил я и внимательно на него посмотрел, ожидая очередного подвоха.
– Я сейчас делаю конкурс, с Райхелгаузом, знаешь такого?
– Понятие не имею.
– Ну неважно, есть такой, так вот мы дико не успеваем, а подача уже через два дня.
– Надо же, какое совпадение, а ты в курсе, что и у меня подача ровно через два дня, первая и самая главная!
– Динь, да это ненадолго, просто взгляни, может что-нибудь по-советуешь, мы реально горим.

Я молча закурил, напряженно вспоминая, что мне ещё надо сделать по диплому и придя к невесёлому выводу, что всё, согласился, и в тот же вечер уехал помогать никому не известному, архитектору, Райхельгаузу...

– О чём этот человек тогда думал? А главное чем? Одному Богу известно!

По истечению стольких лет, а прошло аж двадцать восемь, с тех событий, мои действия тогда, сейчас мне кажутся не совсем адекватными, как я мог, перед самой серьезной подачей своей действительно любимейшей архитектурной идеи, коей болею и по сей день, так себя вести, так распыляться...
А тогда мы приехали к тому самому Райхельгаузу и я ужаснулся, и той их концепции, и той их подачи, это был тот самый "детский лепет"! Всю ночь и весь следующий день я провел, не за своими планшетами, а за их и когда мы с Никитой, буквально еле живые вышли на улицу, только там я вспомнил, что завтра с утра у меня у самого подача, первая и главная. Я рванул в институт, а Никита обещал приехать по позже и помочь мне, конечно же этого не случилось!
На факультет я прибыл часов восемь вечера, руки тряслись, глаза слезились и как-то нехорошо кружилась голова, а впереди была, ещё одна, по-настоящему рабочая ночь. Первый кого я встретил, был Николай.

– Ты где был? Вержбицкий уже рвет и мечет и твой Орлов очень расстроенный, Диня, ты пил?

Я вкратце рассказал Николаю где был и с кем.

– Вот сука! Не общайся ты больше с ним. Ты в обще жив? Работать сможешь?
– Надеюсь.

В нашей мастерской громко играла музыка и царила атмосфера расслабленного веселья, ведь у всех моих одногруппников подача была фактически готова, мои же, полуголые, планшеты смотрелись забытыми сиротами. Я выпил огромную чашку кофе и стал возвращаться на свою главную Орбиту с каждым часом стремительно набирая обороты, к десяти утра предстояло ещё очень многое придумать, додумать, изменить, перечертить, а потом всё это ещё покрасить... Вперёд и не секунды сомнения, я всё успею!
Ночь пролетела, как миг, и я не то, что не спал, я даже редко садился, спасало то, что многие однокурсники тоже остались и всю ночь было шумно, а временами даже весело. Мне невероятно помогла Лена, у неё всё было сделано, но она осталась на ночь ради меня, спасибо Леночка! Она обвела рапитогрофом все мои планы и разрезы, развлекала и бодрила, кормила, а порой и наливала, что именно в ту ночь было чрезвычайно в тему. В восемь утра явился Никита, весёлый и отдохнувший, сразу же за ним в мастерскую вошли Вержбицкий с Орловым. Они сразу же подошли ко мне.

– Денис, мы вас потеряли, вы где были столько времени? Вы забыли про вашу подачу? – Спросил меня удивленный Вержбицкий.
– Жанн Матвеевич, меня попросили помочь... С конкурсом. – Ответил я профессору и опустил глаза.

У Вержбицкого округлились глаза и он опять стал пунцовым.

– С конкурсом? Денис, до мая месяца забудьте про всё и думайте только о дипломе, ну или пишите заявление и уходите в академку, понятно? – Вержбицкий резко развернулся и подойдя к входной двери, обернулся ко мне – С конкурсом...– Он вышел из мастерской сильно хлопнув дверью.

Орлов быстро сел рядом со мной и стал внимательно рассматривать мои планшеты.

– Значит так, вроде всё успел, идея видна и она хорошая, а где макет и метровая перспектива?

У меня сильно закружилась голова, а во рту мгновенно пересохло.

– Так по программе же...

Орлов резко меня перебил.

– Да, Денис, вот так бывает, когда долго отсутствуешь и занимаешься не тем, чем надо, два дня назад кафедра решила добавить макет и перспективу, все знали... Но у тебя ещё два часа, успеешь?

Дальше всё было, как во сне! Макет я попросил сделать Никиту, наивный я человек, а сам взял очередной метровый планшет, натянул на него меловую кальку и расслабившись, так как терять уже было нечего, взял самый мощный фламастер...
Подача была как всегда в нашем родном методфонде. Все профессора, во главе с завкафедрой, Жуком Александром Владимировичем, сидели за длинным столом, а я, выставив перед ними свои планшеты, перспектива получилась эффектной и, взяв указку, достаточно быстро, но сильно заикаясь, попытался объяснить им свою идею, и у меня это получилось.

¬– Вы безусловно очень эмоциональный человек и мне импанирует ваше трепетное отношение к архитектуре, это видно по вашей перспективе. – Громко произнес Жук и улыбнулся мне. – Я считаю вашу идею интересной и перспективной, я бы её утвердил, что скажите, коллеги?

Рядом с Жуком сидел Вержбицкий, опять красный и сильно злой. Он резко встал со своего места.

– А где у дипломника макет? Я что-то его не вижу.

У Новикова было два часа на него, но он не успел, хотя в данном случаи успеть было почти не реально.

– Не успел. – Ответил я Жанн Матвеевичу и жалостливо посмотрел на него, но его ненашутку понесло. – Я считаю, что данный проект утверждать нельзя, так как не выполнен весь объём подачи. Да и в обще, последние несколько дней я данного дипломника даже в институте не видел, о чем тут говорить. – Подытожил Вержбицкий и резко сел.
– Ну, молодой человек, если ваш профессор так считает... Забирайте свои планшеты – Тихо сказал Жук и что-то у себя записал.

Начались совершенно безрадостные дни, они липко тянулись один за другим, превращаясь в одну безобразную и бесформенную массу. Во мне произашел сильный надлом, ведь я был настолько уверен в своей идеи, я так любил своё архитектурное детище, а тут, собственный преподователь, с которым ты должен быть одной единой командой, ставит тебе такую подножку, бьет в спину из подтежка, да что там говорить, фактически предаёт, но это были лишь цветочки, если бы я только знал, что меня ждёт впереди!
Мне, буквально, как воздух нужна была поддержка и я решил пойти в ва-банк и показать весь свой материал отцу и если он тоже его не оценит, то полностью менять концепцию, в очередной раз наступив себе на горло, в конце концов - главное защититься и получить диплом, а уж дальше я покажу всему Миру!
В середине декабря я прибыл к родителям на Стремянную с толстой папкой в которой были аккуратно сложены все мои чертежы и картинки. Папа был в приподнятом настроении, так как буквально на днях он должен был ложиться на месяц в санаторий "Чёрная речка", а он это обожал. Мы решили начать с моего диплома, а уж дальше пообщаться за праздничным ужином. Я дико нервничал, так как понимал, что именно здесь и сейчас решается судьба моего "ребёнка". Надо сказать, что папа крайне редко меня хвалил и чаще всего из его уст в мой адрес летела лишь критика, а то чего и похуже, но я понимал, что папа настоящий профессионал своего дела и ему требовалось буквально несколько секунд, что бы отделить зёрна от плевел, именно по-этому мне так важно было именно его мнение. Я разложил весь свой проект в гостиной на большом столе и папа молча над ним склонился, а я стоял рядом и не дышал.

– И это ты всё придумал? – Спросил меня отец и с удивленным восхищением на меня посмотрел, а мне стало слегка за себя обидно. – Молодец, только теперь, изо всех сил держись этой идеи, чего бы тебе это не стоило и всё будет хорошо, а что Вержбицкий говорит?

И тут я отвел свою душу и был как никогда красноречив, во всех красках описав всю свою боль и обиду. Папа внимательно меня выслушал.

– Странно, мне казалось, что у нас с Вержбицким нормальные отношения, в любом случаи, Денис, есть идеи, за которые можно и на плаху!

У меня в ушах что-то громко зазвенело.

– Пап, не поверишь, мне так же Орлов сказал, прям слово в слово.

Я ехал от родителей к жене полный сил, окончательно решив для себя принять бой Вержбицкого, ведь я сегодня получил Благословение от самого отца и мне больше ничего не страшно!
Новогодний праздник совершенно не помню, тем более, что у нас с Машей уже были достаточно натянутые отношения, я весь с головой был в своем дипломе, внутренне готовясь к судьбоносной битве с собственным руководителем - либо пан, либо пропал. Папа кайфовал в своем санатории, мы лишь созванивались и обещали к нему, как-нибудь обязательно заехать, а мама отмечала новогодние праздники у своей сестры, у моей тети Аллы, в общем никто не скучал и все были при делах. И вот, в канун Рождества мы с Машей решили съездить к моему отцу, навестить его, а заодно и погулять, подышать, так сказать, свежим воздухом, тем более что, уже восьмого я собирался ехать к своему родному диплому. Я навсегда запомнил тот день, шестое января, он получился каким-то удивительным, волшебным! С самого утра светило яркое, но такое ледяное солнце, на улице был добрый морозец, небо было без единого облачка, а воздух искрился. Мы прибыли в санаторий аккурат к обеду и потому, какое-то непродолжительное время ждали папу в вестибюле. Я бесцельно по нему бродил, читал бессмысленные объявления и слушал обрывки фраз, когда услышал за спиной металлический и крайне неприятный звук, обернувшись, я встал, как вкопанный и не мог пошевелится несколько минут, через вестибюль везли каталку, на ней явно кто-то лежал и он был полностью, с головой, накрыт простыней. Все мы прекрасно знаем, в каких случаях так делают... Спасла меня Маша, увидев какой я бледный, она усадила меня на стул и принесла кофе, а тут и папа подошёл.

– Что это было? Предчуствие!

Мы прекрасно провели тот день и уже поздним вечером решили, что пора домой. На улице значительно потеплело и из черного, как смоль, неба, крупными хлопьями сыпался белоснежный снег. Вокруг была такая тишина, что можно было услышать шуршащий звук падающих снежинок. Мы шли молча по заснеженной дороге под нежный хруст свеже выпавшего снега, а изо рта клубился пар. Вдруг папа остановился и внимательно посмотрел сначало на Машу, а за тем на меня.

– Денис, пока ты с Машей, я за тебя спокоен!

Мы сели в автобус и я ещё долго смотрел на удаляющегося от меня отца...
В первые же рабочие дни, мне выделили, хоть и небольшую, но отдельную, можно сказать персональную, мастерскую, в ней сидел только я и мои помоганцы. Она находилось прямо рядом с "циркулем". В этой мастерской было лишь одно окно и оно выходило в круглый двор. Я быстро туда переехал и начал продолжать развивать свою любимую идею. Вержбицкий часто заходил, но каждый раз быстро и всегда молча выходил. Совсем другое дело, это мой консультант Орлов. Он проникся моей идей не меньше меня и подолгу сидел рядом со мной, рисуя моё здание, фантазировал на тему, но никогда мне ничего не навязывал. Мы были совершенно на равных и мне безумно это нравилось! Каким-то загадочным образом, но моя архитектурная идея стала известна всему факультету и ко мне, время от времени, заходили студенты младших курсов и просили показать мой проект, я стал местной достопремичательностью! Ну или просто-Звездой!

17 января - Чёрный день колендаря!
 
Я ехал в метро и сосредоточенно думал о родителях, о дипломе, о нас с Машей окуная свою душу, то в радость, то в грусть. Я вспомнил отца, ведь уже завтра он должен вернуться из своего любимого санатория и почти сразу же ложиться на обследование перед серьёзнейшей операцией на сердце-шунтированием.

– Мама наверное сегодня весь день хлапочет на кухни, готовя праздничный обед. Надо бы сегодня побольше сделать, ведь завтра мы будем весь день на Стремянной, а у нас уже через три дня очередная подача, она называется "Одна вторая диплома" и там уже надо подавать шесть планшетов, ужас... Но я вроде успеваю и Гришка мне очень сильно помогает, спасибо ему! Почему Матвееч молчит? Что он задумал? Неужели он опять меня завалит? Короче, главное всё-всё успеть и не дать ему повода... Пусть мою архитектуру обсуждает, а не количество планшетов, бюрократ хренов! – За этими мыслями я незаметно доехал до института.
День получился, как никогда продуктивным, и у меня, и у моего чудо-помощника, Гришки. Меня, в очередной раз, посетили наши преподы, естественно во главе с самим Вержбицким. И, о чудо! Я уж и не знаю, то ли день у него был какой-то особенно хороший, то ли Орлов добился своего, он мне постоянно обещал по-говорить с шефом на тему моего диплома, но Жанн Матвеевич, в первые за всё это время, попытался по-настоящему вникнуть в мою идею. Он внимательно, и мне даже показалось с определённым интересом, рассматривал мои планы, разрезы, фасады и даже заговорил, посоветовав крайне дельную вещь. Я ликовал и Орлов вместе со мной!
Вечером к нам зашел Олег Привалов, мы посидели, хлопнули по рюмке, но за тем Олег стал рассматривать мой диплом и явно им заинтересовался, так как сразу же взял в руку карандаш и начал прямо на моих планшетах аккуратно эскизировать, пытаясь нарисовать мою арку. Дверь резко распахнулась, в проёме стояла моя Маша. У неё было бледно-голубое лицо и воспалённые, мокрые от слёз, глаза.

– Денис, поехали домой...
– Что случилось?
– Твой папа... умер...

Ну что вам сказать? Незнаю. Именно такие события делят жизнь человека, на до и после!
На вас когда-нибудь обрушивалось само небо? А со мной, в тот вечер, именно это и произашло! Из воздушно-прозрачного оно превратилось в железобетонную плиту, накрывшую меня и всё моё тело, переломав все кости и вывернув на изнанку все суставы. Мне хотелось орать, но для этого не было воздуха и тогда я пулей вылетил из мастерской...
Я стоял в темной курилке и пытался курить, но ничего не получалось, я ровным счётом ничего не чувствовал, возможно в тот момент я сам умер, умер для того, чтобы заново переродиться! Ко мне подошла Маша и очень крепко меня обняла, всем мои, фактически дрожащим в конвульсиях телом, прижав к себе. Она нежно гладила меня по спине и что-то шептала мне в ухо, что именно я не помню. Мы так стояли и стояли и постепенно меня начало отпускать, я смог двигаться, более менее дышать и тогда мы поехали к моей маме. Стоя на тролейбусной остановке я молча подставил своё горящее лицо ледяному ветру и снегу и стал медленно остывать, приходя в себя.
Мама была очень бледная и заплаканная, но в общем в целом держалась молодцом. Она вкратце рассказала, как всё было.

– Валерия Георгиевна? – Услышала мама в телефонную трубку.
– Да.
– Здраствуйте. Вас беспокоят из санатория "Черная речка", вы сейчас одна дома?
– Да.
– Дело в том, что мы пол часа назад прекратили все реанимационные процедуры вашему мужу.
– Это что значит?
– Ваш муж с кем-то сильно поругался у городского телефона и в результате потерял сознание, в себя он так и не пришёл.

И тут, сидя на диване, я так явственно ощутил такое вселенское одиночество и бесконечную пустоту внутри, что сжав кулаки зарыдал!
У нас с отцом было мало откровенных разговоров, типо отец-сын, для таких разговоров всегда была мама, но на моём дипломе, мы буквально сроднились, мы, каким-то естественным путём, сблизились и стали общаться фактически на равных, отец даже принял мою Машу, как его тут же не стало! Есть ли в этой жизни справедливость? Есть ли в ней Бог? Конечно Есть! Просто Он настолько для нас недосягаем и непонятен, что порой его решения, не на шутку пугают и отталкивают от веры, а значит и от самого себя! Но Бог бесконечно мудр и терпелив и прежде, чем обратить нашу ситуацию в необратимость, Он посылает нам массу знаков, подсказок, а порой и прямых намеков, но мы так заняты собственной персоной и праздной суетой, что ничего вокруг не замечаем, а порой сознательно игнорируем, и только потеряв, начинаем по-настоящему ценить и жалеть! Глупо и безрассудно!
У отца, от первого брака, был ещё сын, Сергей и он был старше меня аж на одинадцать лет. Сергей прямая противоположность меня: высокий, широкоплечий, в молодости он серьёзно занимался боксом, и он был такой же активный и громкий, как и наш отец. У Сергея была прекрасная супруга Лена, которая родила ему троих сыновей, ничего, ещё чуть-чуть и, по количеству детей, я их догоню! Он не стал архитектором, а выбрал прекрасную профессию врача, нейрохирурга и работал в Костюшко, заведующим кафедрой. С ним то мы, на следующий день, и поехали в тот самый роковой для отца саноторий "Чёрная речка". Забрали его вещи и зашли в бар. Я, поболшей степени молчал, постоянно прислушиваясь к гулу в своей голове, Сергей же был нарочито громким, ведь дикий стресс, который каждый из нас тогда испытывал, на каждого действовал по разному. Но самую главную вещь тогда сделала мама. Отец мечтал быть похороненным на нашем великом ахматовском кладбище в Комарово, но в душе понимал, что попасть туда почти невозможно и вот мама та и сделала это невозможное! Она позвонила главному архитектору города, тогда это был Харченко Олег Андреевич, благо мы хорошо были знакомы, поговорила с ним и он организовал там место, да ещё и не одно! Это был поступок выше всех похвал!
Прощание с отцом организовали в Союзе Архитекторов, ну а где ещё! В огромный, чарующий своей красотой, зал, набилось больше трехсот человек в центре же стоял гроб, а  в нем родной отец, страшно? Нет, это страшнее страшного! Очнулся я уже в Комарово на кладбище, те же триста человек и всё знакомые, с глубокого детства, лица. Гроб, под звенящую тишину, медленно опустился в, промерзшую наскозь, глубокую и мрачную могилу и стал засыпаться, почти каменными кусками земли, которые жутко стукались об его деревянную крышку...
Вот и всё! У меня больше не было отца, но остались воспоминания о нём, да ещё во мне был его генетический материал, который должен был мне помочь уверенно идти по-жизни!
Прямо на снегу появился небольшой, раскладной стол с коробкой водки и одноразовой пасудой. Толпа мгновенно оживилась и зажжужала, где-то раздался смех, мне стало неприятно и я развернувшись пошел навестить Анну Андреевну Ахматову...
Вечером же, шикарнейший ресторан Союза Архитекторов, наполнился шумом и гамом, так как все "триста спартанце", присутствующих в Комарово, плавно на автобусах переместились в этот зал, вспомнить отца и отдать ему последние почести. Кто-то, если я не ошибаюсь это был Раппопорт Евгений Михайлович, ещё в самом начале поминок произнёс тост, вспомнив каким весёлым при жизни был мой отец, и это так и было, и что он меньше всего хотел бы в свой последний вечер слышать траурные и заунывные речи скорби, а потому предлагалось пить и веселиться, вспоминая любимого Жорика, так лучшие друзья всегда называли отца. И понеслось... Я поговорил буквально с каждым, в полной мере ощутив на сколько и как любили отца. В тот вечер я много пил, но совершенно не пьянел, да и Маша буквально не отходила от меня. Разъехались все поздней ночью.

Наша кафедра официально перенесла мою подачу и подарила мне целую неделю на восстановление и, как мне сейчас кажется, кафедра зря это сделала! Я занялся не восстановлением себя и не поддержкой мамы, которой пришлось самой, без меня, даже надгробную плиту в Комарово везти, так как я был совершенно в разложеном состоянии, прости меня мамочка, так вот я занялся не восстановлением себя, а буквально самоуничтожением, с утра и до глубокой ночи... Мои все уже подались и я, каждый вечер, в совершенно непотребном виде приезжал к ним в институт в нашу мастерскую, типо в гости, из моего же карманна, неизменно торчала початая бутылка. Но и это ещё не всё, в моей голове начали возникать разные и не самые хорошие мысли, но все они были направленны лишь против меня же, такой, своего рода, мазохизм. Я шёл, качаясь, по нашему коридору, а потом, резко развернувшись, бил голым кулаком в стекло, естественно разбивая его, всё в крови и в стекле. Как-то, совершив свой очередной акт вандализма над оконным стеклом любимого факультета, я сел на подоконник, сильно зажав почти насквозь разрезанную руку, и сразу же услышал быстрые шаги по каменному полу-это была наша незаменимая, родная и, как всем тогда казалось, вечная, Галина Никоноровна, заместитель декана, она же, женщина - метеор, так как она не бегала, а буквально носилась. Она пронеслась мимо меня, но внезапно остановившись и постояв так несколько секунд, развернулась ко мне лицом и подошла почти в плотную.
 
– Васильев, хватит бить стёкла, нам уже вставлять нечего, склад пустой.

Я смотрел в пол, пытаясь ногами, как можно крепче сжать свою руку, по которой явно струилась кровь.

– Хорошо, Галина Никоноровна, больше не буду.

Она внимательно на меня посмотрела, пытаясь заглянуть мне в глаза.

– Денис, мы все всё понимаем, как тебе сейчас тяжело, и я предлагаю тебе взять академку, придёшь в себя, успокоишься, отдахнёшь и в следующем году, защитишся, как тебе такой вариант? Я всё беру на себя, тебе только надо будет поставить свою подпись, согласен?
– Нет, Галина Никоноровна, спасибо, но я защищусь в этом году.
– Ну тогда срочно бери себя в руки! И обещай мне, что больше никогда не будешь бить стекла, а то счёт выставлю!
– Обещаю, Галина Никоноровна.

Ко мне подбежали мои одногрупники, когда уже подо мной была солидная, темна-красная и густая лужа крови.

Я вернулся в свой любимый институт, на свой любимый факультет, к своему любимому диплому буквально через пару-тройку дней. Не сказать, что я был свежим, всё тело, то и дело потряхивало и бросало, то в жар, то в озноб, типичная алкогольная энтексикация, но я для себя всё решил: диплом, который благославил отец, должен родиться и увидеть мир!
Кафедра мне дала десять дней, но у меня уже много было сделано, да ещё мне по большому секрету шепнули, что всем очень нравится моя концепция, в том числе и завкафедрой Жуку, не нравится лишь собственному преподавтелю, профессору Вержбицкому, вот тебе раз! Ведь он меня уже консультировал? В чем же дело?
 На мою подачу в методфонде собралась огромная толпа студентов и все они пришли посмотреть на мою арку с каменным амфитеатром, как приятно, когда у тебя такая большая группа поддержки и столько поклонников! Они предают тебе много сил и уверенности в том, что ты всё правильно делаешь! Но присутствующие не долго могли наслаждаться проектом, прямо посредине моего выступления, Вержбицкий вскочил со своего места и разнес мой проект, да так, что один из планшетов, видимо не выдержав такой субъективной критики, громко лопнул. Мистика!
Кафедра, во главе с Жуком, дала мне ещё неделю на полное изменение всей концепции. Предстояло всё начинать с нуля и это фактически за три месяца до самой защиты. Об усталости я пытался даже не думать, чтобы не впускать её в себя, в конце концов, я действительно всё, что было в моих силах, всё сделал и все это видели и оценили, надеюсь и папа бы гордился, только вот такого злого Вержбицкого, никто ни до, ни после больше не наблюдал. Через несколько лет я узнал, что именно после этой подачи Жук был готов меня забрать к себе, чтобы довести мою концепцию до победы, но кто же знал об этом? Если бы мне хоть кто-нибудь намекнул, я бы не задумываясь перешел бы-архитектура важнее всего!
Через несколько часов, после моей скандальной подачи, ко мне в мастерскую зашел Вержбицкий с Орловым. Значительно успокоившийся Жанн Матвеевич улыбался, будто утром ничего и не было.

– Денис – Начал профессор в своей привычной, шепчущей, манере. – У меня было время подумать на тему вашего диплома и я, действительно, считаю ваш вариант неприемлемым, вам надо разрабатывать вот это. – Он положил на мой стол несколько листов и чуть отошел назад. – В противном случаи, я вас не допущу до защиты.– Подытожил Вержбицкий и вышел из мастерской.

Орлов был напряженный и, как мне показалось, очень расстроенный. Он медленно сел на табуретку и стал рассматривать эскизы Вержбицкого.

– Денис, для меня эта такая же неожиданность, как и для тебя, ведь всё уже было хорошо. У тебя всего неделя на разработку нового проекта, ты как?
– Нормально – Ответил я Орлову, хоть и вновь чуствовал себя раздавленным.

Моему разочарованию и внутренней боли не было предела, а главное у меня теперь не было главной моральной поддержки-отца. Я парил в безвоздушном пространстве, не чувствуя под собой земли!

– С другой стороны, я тебе вот, что скажу ¬– Продолжил Орлов. – Тебе главное сейчас защититься, а уж потом всем покажешь, согласен? – Консультант внимательно на меня посмотрел. – Только прошу тебя, не наделай сейчас глупостей.
– Хорошо.

Орлов зря беспокоился, у меня тогда уже не было не моральных, не физических сил ни на какие глупости.
Я стал рассматривать эскизы Вержбицкого. Боже, это было совершенно другое здание, от моего он ничего не оставил, а взял и перерисовал беблиотеку Щербина старшего, что у метро "Парк Победы", на Московском проспекте: бетонное кольцо на сдвоенных колоннах. Оно красивое, но оно уже есть!
Семь суток прошли в институте, в мастерской с моими любимыми помоганцами и всё бы ни чего, если бы не нога. Мне всегда было не удобно чертить сидя, слишком большие планшеты, вот я фактически всю неделю и простоял за ними, а в день, моей по-настоящему, решающей подачи, когда мне мама привезла чистую одежду и свадебную обувь, не жена привезла, а мама, я столкнулся с очередной проблемой, одна ступня с легкостью проскользнула в ботинок, другая же буквально в него не помещалась, она была шире ботинка раза в два и обнажив её, я если честно, испытал настоящий шок, ступня была как-будто бы надута, да еще и сиреневого, почти трупного, цвета, внутри же что-то громко булькало. Так и пошёл на плаху: на одной ноге лакированный, почти новый, ботинок, на второй тапок.
Тяжёлое тогда было время!
Подача прошла, относительно, хорошо, если не считать того, что я теперь разрабатывал здание к которому не имел нималейшего отношения. Это здание не рождалось в светлых и прекрасных муках и не было мне родным. Многие заберают детей из детдомов в свои семьи, ростят их и воспитывают, но они их сами выбирают, в моём же случаи, мне в детдоме так и сказали: "Либо этого, либо никого!"
Во время моей защиты, Вержбицкий единственный, из всей кафедры, сидел довольный и ликовал, наслаждаясь собственной победой, которую он надо мной одержал, правда вот сражение было слишком нечестным. Жук, уткнувшись в стол, даже не посмотрел на мой проект.

– Ваша новая концепция утверждается, но, мне искренне жаль, что вы отказались от вашей прежней идеи. Заберайте планшеты. – Тихо подытожил Жук, а Жанн Матвеевич, после этих слов, быстро встал и демонстративно покинул аудитории.

И вот пришел март, с его оттепелями. Я уже окончательно переехал в институт, в свою маленькую, но такую уютную, мастерскую, как и Николай. Весь день, с утра и до поздней ночи, я был буквально "облеплен", в самом хорошем смысле этого слова, собственными, самыми талантливыми и любящими, помоганцами: Гриша Иванов, Костя Щербин, Геннадий Челбогашев и Катя Смирнова, до диплома она училась с нами, но потом взяла академку, причину этого я уж и не помню, но помогала она, как и все, великолепно. Спасибо вам друзья, без вас точно бы сдох!
Защита наших дипломов должна была состояться в двадцатых числах мая. Сразу же после майских праздников наш факультет гудел, как улей, буквально круглосуточно. Работали все наизнос, а спали по два-три часа, в тех самых столах, на которых и чертили.
Помню одну грустно-весёлую историю. Май уже во всю бушевал и до защиты оставалось буквально пару недель. Ко мне в мастерскую зашла, уставшая до невозможности, Света.

– Диня, пошли пройдемся? Я больше не могу, ни чего не соображаю.
– Ну пойдем. – Ответил я Свете и аккуратно положил кисть на палитру.

Входная дверь, та самая огромная и с резьбой, медленно отворилась и нас мгновенно ослепили солнечные лучи, а горячий и бодрый ветер расправил наши прокуренные легкие. Мы купили по бутылочке пивка и уселись на ступени между сфинксами. Мы оба молча грелись в ласковых лучах, говорить сил действительно не было, да и о чем, и медленно потягивали пенное, когда раздался тихий шум мотора, а вслед за этим сразу же раздался многоголосый смех и звук взрывающихся бутылок шампанского. Мы, совершенно не сговариваясь, повернулись на шум. За нами стоял длинный, белоснежный лимузин, весь усыпанный разноцветными шариками, а рядом с ним разноцветная толпа и они - жених и невеста, молодожены. Они нас со Светой тогда убили своей красотой, а главное чистотой и свежестью. Она: в атласном, цвета слоновой кости, платье, поверх которого накинута вязь из тончайших, наверняка ручной работы, кружев, а на голове маленькая шляпка с кружевной же вуалью, он в белоснежном фраке. Оба до невозможности загорелые, отдохнувшие и веселые. Мы со Светой переглянулись, молча встали и максимально аккуратно, чтобы не дай Бог не попасть в кадр и не испортить его, рванули за нашу тяжелую дверь.

За сутки до самой защиты у нас у всех забрали планшеты, у меня их было аж двенадцать, и устроили предварительные смотрины, проще говоря допуск. Всех конечно же допустили, всех, да не всех, наш Старый, дойдя до финиша, сорвался, но он успешно защитится в следующем году.
Всё это, поистене магическое действо, напоминающее со стороны заседание тайного общества, длилось три дня, так как на каждом курсе в среднем было сорок человек. Я защищался в первый же день и вторым номером, спасибо, что хоть не первым! Для каждого дипломника этот день был особенным, подведением шестилетних итогов, и поэтому хотелось окружить себя самыми близкими и родными: мама, тётя Алла, брат Сергей, жена Маша, Пашка, ну и естественно все помощники, мои спасительные помоганцы! Из всей моей защиты, помню лишь, как мне в судороге свело руку, которая скрутила низ пиджака и не отпускала его до самого конца, а ещё, кто-то из комиссии выступил и похвалил мою речь, мол чётко, быстро и никакой воды, всё по-делу, что я тогда говорил? Рецензент у меня был, Шмаков Сергей Павлович, известный архитектор и друг нашей семьи. Я его знал с момента своего рождения и обожал, особенно когда он пел под гитару Акуджаву.
Очнулся я только в мастерской и лишь после рюмки водки, окруженный родными и любимыми. Мы отмечали до самой ночи и ко мне, время от времени, заходили преподователи, среди них был и профессор Вержбицкий, все поздравляли и пели диферамбы - это был настоящий праздник души и тела.
И вот всё резко закончилось: все муки и страдания, все бессонные ночи и бесконечные подачи, все взлёты и падения, в кармане лежал диплом о высшем образовании с красивой и такой завораживающей надписью: Архитектор-Художник! Передо мной были распахнуты все двери в волшебный и такой, мной любимый, мир Архитектуры! Я радовался и ликовал, лишь поздними вечерами, под леденящий свет одинокой луны, я тихо говорил с отцом и благодарил его за то, что в своё время он не отступил, не махнул на меня рукой, а довел начатое до победного конца, хоть сам уже этого и не увидел! Была лишь надежда, что там, в совершенно другом измерении, среди бесчисленного количества звезд, ему всё рассказали...