Александр Дюма, Роман о Виолетте - 2. Часть 84

ГЛАВА ВОСЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЁРТАЯ


 Сказать, что Виолетта не повергла меня в шок, значит ничего не сказать. Как? Она нахваливала меня, как автора, за все мои произведения, признавалась в любви ко мне, как к писателю. Да, она, конечно, критиковала мою пьесу. Но ведь это не признак того, что она её ненавидела! Мать тоже критикует своё дитя, однако, жизнь отдаст за него, если это потребуется. Так что критиковать или даже ругать, и ненавидеть – это разные вещи, очень разные!

– Прямо-таки ненавидишь мою пьесу? – переспросил я.

Дамы часто заявляют о своих чувствах то, чего на самом деле нет и в помине. Однако, переспрашивать их – дело рискованное. Даже риторический вопрос, обращённый вовсе и не к ним, может привести их в состояние фурии. Но за Виолеттой такого замечено не было, так что я рискнул переспросить.

Как я и ожидал, Виолетта вполне владела собой, даже когда говорила о ненависти к пьесе в лицо её автору, её отцу, можно сказать.

– Открой наугад любую страницу и прочитай, – сказала она и протянула мне книгу, ту самую, которую я оставил её на память, из нового тиража.

Я открыл на середине третьей сцены картины девятой третьего действия, там, где Атос разговаривал с Миледи.

– Что же вы не читаете, господин Дюма? – спросила Виолетта.

Я стал читать вслух.

* * *

МИЛЕДИ: Д’Артаньян меня смертельно оскорбил, Д’Артаньян умрет.

АТОС: Не повторяйте эту угрозу, мадам!

МИЛЕДИ: Он умрет! Сначала он, потом она!

АТОС: О, берегитесь! У меня начинается головокружение. (Он выхватывает пистолет из-за пояса и хладнокровно продолжает). Мадам, вы немедленно отдадите мне бумагу, подписанную кардиналом, или, клянусь душой, я размозжу вам голову.

МИЛЕДИ: Нет!

АТОС: (поднимая свой пистолет) У вас есть секунда, чтобы решить.

(Миледи достает бумагу с груди и бросает ее, скрежеща зубами.)

АТОС: (разворачивает ее и читает) «По моему распоряжению и на благо государства предъявитель сего сделал то, что сделал. Ришелье»
(берет свой плащ и шляпу) А теперь, когда я вырвал у тебя зубы, гадюка, кусайся, если сможешь

МИЛЕДИ: (извиваясь от бешенства) А!

(Атос быстро покидает комнату)

АРАМИС: Какого дьявола эта женщина имеет отношение к Атосу?

ПОРТОС: Я думаю, это его тетя.
* * *

– Достаточно! Я не могу это слушать! – Остановила меня Виолетта. – Меня просто тошнит от этого!

– Да что здесь не так? – удивился я. – Что тебе не нравится, дорогая?

– А что здесь может понравиться? – спросила Виви с презрением. – Для чего ты ввёл в эту сцену Портоса и Арамиса?

– Просто ввёл и всё, какое тебе дело до этого? – ответил я вопросом на вопрос.

– Послушай, Дюма, – сказала Виолетта тоном школьной учительницы, повторяющей в сотый раз урок нерадивому ученику. – Три мужчины в комнате, при том, что эти трое – друзья и сообщники, и один из них решительно настроен против этой женщины, это – огромная угроза для неё. Ведь они могли легко справиться с ней, сделать с ней что угодно. Зачем же тогда Атос угрожает Миледи пистолетом? Куда как благородно! А Миледи выглядит весьма отважной женщиной, если осмелилась противоречить Атосу в компании с его двумя друзьями. Ведь он и один, как мы помним, вполне справился с ней – сам лично разорвал на ней платье и повесил её. Правда, неудачно, но ведь справился! А тут у него два приятеля под боком, а он угрожает ей пистолетом! Да они трое ведут себя как последние трусы, ведь известно, что лишь трусы обожают нападать на тех, кто явно их слабее. Как это не пристало мушкетёрам! И где же это хвалённое благородство твоего благородного и знатного Атоса, графа де Ла Фер?

– Но ведь и в книге… – попытался оправдаться я.

– Ничего подобного! – резко возразила Виолетта. – В книге он разговаривал с ней один на один.

– А с чего ты взяла, что в пьесе Арамис и Портос были свидетелями этого разговора? – спросил я. – Они сидели внизу, он поднялся наверх в её комнату и закрыл за собой двери.

– Как ты это себе представляешь на сцене? – с ехидством спросила Виолетта. – И ведь у тебя в пьесе нет никаких ремарок на эту тему. Там не написано, что Арамис и Портос не слышат и не видят происходящего разговора Атоса с Миледи. В каждой сцене действующие лица не меняются, в начале сцены в ремарке сказано, что присутствуют все перечисленные лица – Атос, Миледи, Портос и Арамис. В конце сказано, что Атос уходит, а Арамис и Портос говорят по реплике. Получается, что они слышали разговор и видели всё происходящее.

– Ну даже если и так, я не вижу в этом проблемы, – ответил я не вполне уверенно.

– Это именно так, и это – большие проблемы и для режиссёра, и для зрителей! – настаивала Виолетта. – Атос, который в романе скрывал, что у него была супруга, что этой супругой была Миледи, в том числе и от друзей, здесь вдруг раскрывает свою тайну у них на глазах, ничего им не объясняя. Судя по фабуле, показанной в пьесе, Арамис и Портос ещё не испытывают никакой вражды к Миледи, а Атос в их присутствии грозится её убить, и при этом они молча созерцают эту сцену. Будто бы застрелить знакомую даму для мушкетёра – вполне нормальное рядовое событие!

– Неужели это производит такое впечатление? – спросил я искренне удивляясь.

– Только такое и производит на всех тех, кто не читал твой роман, – подтвердила Виолетта. – Если ты преследовал цель заставить всех зрителей прочесть роман после просмотра пьесы, чтобы каждый из них сказал: «Всё-таки книга лучше!», то вспомни, что основу театральных зрителей составляет партер, а там большинство неграмотные люди самого низкого сословия. Да и грамотные едва ли захотят прочесть роман после просмотра этой отвратительной пьесы. Только те, кто роман уже читали, возможно, перенесут своё отношение к книжным героям на этих театральных клоунов, которые вынуждены произносить немыслимые реплики и пытаться выполнить невыполнимые ремарки от автора. 

– Ты заговариваешься, Виолетта, –  строго сказал я. – Быть может, я в чём-то погрешил против красоты поступков ради уплотнения событий, чтобы они вошли в формат пьесы, но не трогай мои ремарки. Все они очень разумны, и ещё ни один актёр, ни одна актриса и ни один режиссёр не высказывали недовольства ремарками в моей пьесе, так что ни тебе судить меня за это!

– Дай-ка мне книжку, Дуду! – попросила Виолетта. – Не закрывай, оставь открытой на этом самом месте.

Я протянул ей открытую книгу.

– Объясни мне, пожалуйста, вот если я буду играть Миледи в твоём театре, как ты этого хотел, как я должна сыграть вот эту ремарку? –  спросила она, после чего торжественно прочитала выбранный ей текст. – «Миледи достает бумагу с груди и бросает ее, скрежеща зубами». Может быть, существуют актёрские школы, где актрис обучают скрежетать зубами? Я этого не умею. Да ещё так, чтобы зритель услышал. Может быть вы, господин Дюма, покажите мне, как это полагается изобразить?

Мне стало стыдно за себя. О чём я думал при написании этих строк!?

– Ну хорошо, эта ремарка не вполне удачна, – миролюбиво произнёс я. – Ты очень внимательная читательница. Спасибо, что нашла этот небольшой недочёт. Но это всего лишь одна неудачная ремарка на всю пьесу! Что ты к ней прицепилась?

– Всего лишь одна? – спросила Виолетта. – Всего лишь одна? Давай-ка я прочитаю тебе следующую прямо за ней ремарку, хочешь? «Извиваясь от бешенства»! Ни много ни мало – извиваясь. Я допускаю, что в цирковой школе обучают извиваться, но как можно продемонстрировать зрителю, что ты извиваешься именно от бешенства?

– Дай сюда! – потребовал я и выхватил книгу. – Ну да, ты права, здесь я немного сплоховал. Ни одна актриса не сможет продемонстрировать публике, как она извивается от бешенства. Но ведь дальше-то всё отлично! Замечательная ремарка! «Атос быстро покидает комнату». Что тебя не устраивает, к примеру, в этой ремарке?

– Меня не устраивает, что благородный Атос быстро покидает комнату, оставив в ней своих лучших друзей в компании своего худшего врага, – ответила Виолетта, и в голосе её я услышал вселенскую усталость. – Входя к Миледи, он должен был сказать: «Друзья, подождите меня здесь, у меня одно деликатное дело». Он не погрешил бы против истины, если добавил слово «семейное». Сцена могла бы быть разгорожена на две части, в одной части происходил бы разговор Атоса и Миледи, а во второй части, как бы за стенкой, остались бы Арамис и Портос. Когда действия происходят в одной комнате, весь свет направлен туда, а актёры в тени просто отдыхают и ожидают, когда действие перейдёт к ним.

– Она меня будет учить! – воскликнул я. – Ну, примерно так ведь режиссёры и поступают!

– Но в твоей пьесе эти тонкости не указаны, так что им приходится изворачиваться, – возразила Виолетта. – И если бы даже и так, то почему Атос не пояснил друзьям, что не хочет, чтобы они шли за ним, и почему он уходя прошёл мимо них и не позвал их следовать за собой? В любом случае он поступает странно.

– Он был сильно возбуждён происходящим, его можно понять, – возразил я лишь из острой потребности возражать на критику, так как в душе я был с ней согласен.

– А в конце сцены Арамис задаёт совершенно идиотский вопрос Портосу, от которого он явно не мог ожидать осведомлённости в этом деле, на что Портос даёт ему ещё более идиотский ответ, – заключила Виолетта. – Ты хотел вставить комедийный момент в одну из наиболее драматически напряжённых и острых сцен? Хотел посмешить публику? Даже с учётом того, что публика если и рассмеётся, то над автором этих реплик?

– Послушай, Виви, этот разговор стал тягостным для меня, –  сказал я. – Давай переменим тему.

–  Давай, Дуду, но лучше было бы переменить пьесу, –  ответила Виолетта. – Этим-то я и занималась, после чего мне остро захотелось, чтобы ты прочитал мой вариант. Но ты, к сожалению, прочитал только первые два акта.

– Откуда ты знаешь? –  удивился я.

–  Ты не замечаешь, как при чтении листков ты немного теребишь пальцами нижний левый угол листка, – сказала Виолетта. – Это оставляет характерную небольшую помятость в этом месте. Я всегда отличу те листки, которые ты внимательно прочёл, от тех листков, которые ты не читал.

– Я прочитаю её всю, –  сказал я в твёрдой уверенности, что мне этого хочется. 

Как часто мы занимаемся самообманом! Мне не хотелось читать её пьесу. Мне не хотелось чувствовать унижение, понимать, что какая-то малолетка совершенно без жизненного опыта нашла так много недочётов в моей пьесе. И самое обидное было в том, что она чертовски права!