Купчинские миражи

   Миниатюра из цикла: "Служебные будни девушки из отдела дознания".
               
    Служба дознания — это вечный бег на короткие дистанции по минному полю человеческих слабостей. Это удивительная работа: здесь нет пафоса больших погонь, но есть нечто большее — право первым коснуться истины, пока она еще не остыла под сукном адвокатских речей. Мы — те, кто собирает мозаику правды из осколков случайных фраз, забытых улик и чужой боли. Дознаватель — это и психолог, и аналитик, и охотник, чей главный трофей не срок в приговоре, а понимание того, что на самом деле произошло в тот короткий миг, когда человек переступил черту. Это работа для тех, кто умеет слышать тишину между строчками протокола и видеть свет там, где остальные видят только серые тени подворотен.
  Начало двухтысячных во Фрунзенском районе Петербурга было временем суровым и серым. Купчино тогда не знало лоска торговых центров; оно дышало холодными ветрами, гулявшими между бесконечными панельными девятиэтажками. Это был «спальник», застывший в тревожном ожидании: разбитые внутриквартальные дороги, вечный дефицит бензина в дежурках и лабиринты пятиэтажек, где чужому лучше было не появляться после заката. Начинать службу здесь молодой девчонке было всё равно что учиться плавать в открытом море в шторм. Но в моем новеньком удостоверении красовалось «дознаватель», а в душе горел такой костер, что им можно было обогреть весь этот бетонный массив или половину Фрунзенского района. Я верила в незыблемость закона и в то, что каждое преступление — это задача, у которой обязательно есть решение.
Однажды в отделе я заглянула в соседний кабинет к Катерине. Катя была моей наставницей и подругой, но в тот день она выглядела мрачнее петербургского неба. На столе перед ней лежало тонкое дело по 222-й статье — незаконное хранение боеприпасов.
— Понимаешь, Наташа, — Катя устало потерла виски, — задержали мы бомжа, Петровича. Нашли у него патроны. Экспертиза подтвердила: боевые. Я его допросила, ну и пожалела — какой из него беглец? Отпустила под подписку о невыезде. А Петрович взял и растворился. Участковые говорят, видели его где-то в «квадратах», бутылки собирает, но поймать не могут. Сроки горят, Наташа. Увидишь его — дай знать. Вот фотография.
  Я всмотрелась в снимок. Лицо как изрезанная кора дерева, ветошь вместо одежды и затравленный взгляд. Я запомнила этот взгляд.
В тот день я поехала в прокуратуру продлевать свои дела. Солнце над Купчино светило тускло, как через матовое стекло. И вдруг, на углу Бухарестской, я замерла. Среди типовых панелек, у мусорных контейнеров, я увидела его. Та же походка, та же грязная куртка и разбитая тележка, полная пустых бутылок. Петрович.
Сердце забилось где-то в горле. Вот он, мой шанс помочь подруге! Я не стала подходить открыто — знала, что такие люди чуют опасность за версту. Я начала преследование.
  Я шла за ним через три квартала. Купчино — это лабиринт из девятиэтажек и пустых дворов. Я пряталась за припаркованными «Жигулями», прижималась к шершавому бетону стен, старалась не цокать каблуками. Он шел медленно, но постоянно замирал. Его голова дергалась, он принюхивался к воздуху. Профессионал поймет: он палил слежку.
  Наконец Бомж зашел в очередной двор и направился к помойке. Я нырнула в густые заросли шиповника. Бомж копался в баках, но я видела — он нервничает. Он бросал бутылки, резко оглядывался, его взгляд метался по кустам. Он чувствовал мой взгляд на своей спине.
Я дрожащими руками достала трубку:
— Катя, я на посту! Твой Петрович на Будапештской, у мусорок. Он меня срисовал, паникует! Давай машину, пока он не нырнул в подвалы!
— Наташа, милая, держи его! Попытаюсь выбить «УАЗик»! — голос Катерины дрожал от возбуждения.
В этот момент на мое плечо легла тяжелая ладонь. Я едва не вскрикнула. Обернулась — участковый Петров. Наш местный шериф, знающий каждый угол Фрунзенского.
— Наталья, ты что тут, партизанское движение возглавила? — Петров смотрел на меня с иронией. — Чего в кустах затаилась? Шпионов ловим?
— Тише ты, Петров! — я схватила его за рукав. — Вон он! Катеринин            беглец, с патронами который. Я его три квартала вела, он меня почти вычислил. Помоги брать!
Петров прищурился, глядя на бродягу, который уже готов был бросить тележку и дать стрекача. Участковый долго смотрел, а потом вздохнул и покачал головой.
— Эх, дознаватель... Горишь на работе, а глаз замылился. Это не Петрович.
— Как не Петрович? — я опешила. — Рост, борода, куртка... Один в один!
— В том и беда спальных районов, Наташа, — грустно усмехнулся Петров. — Тут все «герои улиц» на одно лицо. Это Михалыч. Тихий пьяница. А у твоего Петровича шрам за ухом, и походка другая. Ты не за тем призраком погналась.
Я обессиленно опустилась на корточки в жухлую траву. Весь этот запал, вся эта слежка, адреналин в крови — всё впустую.
 Финал истории получился трагикомичным.
Мы вышли из кустов. Михалыч, увидев полицейскую форму, просто опустил плечи. Он не бежал. Он поставил пакет с бутылками на асфальт и поднял руки.
— Что, участковый, — прохрипел он. — За бутылки теперь тоже забирают?
— Иди, Михалыч, — махнул рукой Петров. — Обознались мы.
Бомж недоверчиво хмыкнул и побрел прочь. И тут во двор с ревом влетела патрульная машина. Катерина выскочила из неё, сжимая наручники.
— Где он?! Где Петрович?!
Я посмотрела на удаляющуюся спину Михалыча, на запыхавшуюся подругу и на невозмутимые купчинские девятиэтажки.
— Ушел, Катя, — сказала я, отряхивая пальто. — Ушел в туман.
Оставив нам на память только звон пустой стеклотары.
  Я шла к машине, и мой «костер» внутри чуть-чуть притух. В Купчино даже тени умеют обманывать. Мы гонимся за истиной, а ловим лишь её отражение в грязной бутылке из-под кефира. Прокурор завтра спросит: «Где задержанный?». А я отвечу: «Задержан мираж, товарищ прокурор. Подозрительно похож на реальность, но состава преступления не имеет».