Про Тоську. глава 2. Чужая родня

Звала Полиною Прасковью...
(А.С. Пушкин «Евгений Онегин»)


«Помнишь, мама моя, как девчонку чужую…» – со значением любила напевать свекровь своим сильным голосом, вкладывая в слова одной ей понятный смысл и почему-то жалея себя. Самой-то ей не пришлось жить невесткой в чужом доме.
С женой сына она старалась быть справедливой и доброй.
– Тонька моя – прямо золотая! – говорила она соседкам.
– Да ты сама золотая! Вот и Тонька – золотая! – говорили соседки то, что ей хотелось слышать.
Однажды они всей семьей были в гостях. Хозяин дома приходился свекрови каким-то дальним родственником. Звали его Юра. Конечно, у него было и отчество. Он был уже в возрасте. Но называли его дядя Юра, и не просто дядя Юра, а дядя Юра-молодец! У дяди Юры-молодца была солдатская смекалка и неутомимо умелые руки, которые росли, откуда надо. Он всё время что-то мастерил у себя дома для хозяйства из материалов, которые выносил с работы.
Вот у этого молодца они и были как-то в гостях. Посидели за столом, выпили. Вышли на кухню. «Ай-да, дядя Юра! Ай-да, молодец!» – закуривая, в который раз восхитилась свекровь хозяином дома. Восхищение вызвало у нее его новое изобретение. К стене в кухне был прилажен узкий длинный футляр из органического стекла, сверху донизу заполненный спичечными коробками.
– Выдвинул заслонку снизу, – показывал дядя Юра-молодец, – и коробок падает тебе в руку. Закурил или газ зажег и – хоп! – бросил коробок сверху в футляр.
– Вот за кого замуж-то надо было выходить! – вдруг зло и обиженно заблестели глаза свекрови. Казалось, что говорит она это кому-то в отместку. Кому? Мужу! Кому же еще!

Свекровь, русская женщина с простым именем Пелагея, любит, когда ее называют Полиной. Подруги называют ее Польди. Она стесняется, когда муж встречает своих знакомых, с которыми когда-то подхалтуривал в духовом оркестре, ну и случалось на похоронах. Лица у них рябоватые, помятые, неинтеллигентные, плохо выбритые. И сами – простецкие, несолидные: могли выйти из дома в магазин и идти по улице в сатиновых шароварах, майке-алкоголичке и брезентовых тапках. А она – вся такая из себя! Польди! В шляпке, в туфельках, с белопудренным лицом, с нарисованными черным карандашом бровями и модной мушкой. С недовольным выражением она отворачивается и ждет в стороне конца их веселого и слишком громкого разговора, всем своим видом показывая, что это ей не нравится.

И, слушая ее восторги относительно рук дяди Юры-молодца, Тоська думает, что у свекра ведь тоже руки откуда надо растут! Вот придумал и сделал для дома из толстой проволоки ручку-держатель для трехлитровой банки. За молоком ходить. Удобно банку из магазина нести! Да и кроме ручки-держателя, он у себя в конструкторском бюро конструирует ракетные установки. Так чем же дядя Юра молодцеватее свекра?»
Конечно, установки эти – не приспособление для хранения и извлечения спичечных коробков, но тоже кое-что.
Видно, что-то другое злит свекровь.
Вот и его тещу тоже злит в нем многое. Свёкрова тёща, бывшая деревенская женщина, тоже недовольна им. Она не может понять, почему зять, вместо того, чтобы ехать копать огород и достраивать дачу, как другие мужики, стоит и что-то чертит дома на большом листе бумаги. Она сидит напротив на табуретке и непрерывно пилит его.
– Ехал бы на дачу лучше! Доски прибивал...
– Ма-ма! – кричит он, отрываясь от кульмана. – Вы мне мешаете! Я работаю!
– Какая ж эта работа? – искренне удивляется бабка.
– Я дипломную работу за студента Тараскина делаю. Он мне за это деньги заплатит. Я найму людей на эти деньги, и они вам всю дачу досками обколотят!
– Чего зря деньги людя;м платить? А сам чего ж?
– Что я?
– Не работаешь?
– Я работаю! –  в истерике трясет он карандашом.
– Какая ж это работа? – снова удивляется теща, не обращая внимание на его истерику. Она привыкла, что работают руками, на земле, являя собой подтверждение Адаму Смиту. Для нее работа – это когда с лопатой, граблями... молотком... А с карандашом?
  – Какая же это работа! Она поправляет ситцевый платок на голове и, обиженно поджав губы, идет на кухню. И там ворчит, что «...все мужики, как мужики…»

Вместо поддержки слов свекрови про дядю Юру-молодца, Тоська только пожимает плечами.
– Гордая очень! – обиженно бросает свекровь. Ей хочется, чтобы невестка ее по-женски поддержала. Но Тоська еще не разобралась в тонкостях их семейной жизни, и ей кажется, что говорить так при муже, даже в шутку, как-то нехорошо.
И потом, что значит гордая? Из чего это следует?
Тоська сразу стала называть родителей мужа мамой и папой. А это было трудно, как будто обманываешь кого-то. Но ее мама так просила. Маме казалось, что из-за того, что ее старшая дочь свекровь мамой назвать не может, та ее не принимает по-доброму. И дочери жить там трудно. А свекровь эта самая, что ни на есть Кабаниха. Как-то попробовал папа заступиться, когда совсем дочери стало невмочь. Сказал: «Вы не имеете право так с ней себя вести. Она – дочь майора!» Ему казалось, что в этих словах защита. Табу. На что сватья Кабаниха ловко ответила: «Ну и что? А я – дочь пастуха!» И нечего сказать.
Гордая – это тетя Зоя! Тетя Зоя – старинная подруга свекрови. Она зовет ее Зойкой, как повелось с начала их дружбы, с тех самых пор, когда свекровь еще «девушкой была». Так определяет это время сама свекровь.
  Тетя Зоя – из технической интеллигенции: она – инженер-плановик на заводе. Внешность у нее огненная. Ярко-красные губы и рыжий факел крашенных Лондатоном волос. И характер – огненный. Гордый, прямой. У нее было два мужа. Первого она выгнала давно. А второго недавно. За что первого – уже никто не помнит. Она и сама забыла, но говорит: «Этого я ему никогда не прощу!»
  Почему выгнала второго обсуждается каждый раз, когда тетя Зоя по выходным приходит к свекрови в гости. Она приносит с собой бутылку красного вина. Свекровь накрывает стол на кухне. Ставит тарелки с нарезанной вареной колбасой и сыром «Российский». Достает граненые рюмки, пепельницу, которая за время их посиделок набивается смятыми бумажными мундштуками. Дамы курят «Беломор». Со следами красной губной помады – тети Зоины. Второго мужа тетя Зоя выгнала недавно.
А было так... Возвращалась она домой из магазина и услышала, как он сказал мужикам, с которыми во дворе забивал «козла»: «Вон моя старуха идет. Сейчас пилить будет!» Сказал шутя, как говорили все мужики про своих жен, и, как-то забыв, что он по социальному статусу намного ниже ее, а она по возрастному – выше. А тетя Зоя никогда этого не забывала и «старуху» ему не простила. Дальше, как в песне: «Ему сказала я: «Всего хорошего», а он прощения не попросил...» Нет, конечно же, попросил, но у тети Зои «казаться гордою хватило сил...»
Свекор тоже сидит с ними за столом. Он помалкивает. Говорят подруги, возбужденные вином и своими смелыми высказываниями.
Красное вино от его неловкого движения проливается из рюмки на желтые ломтики сыра, и они теперь мокрые лежат на тарелке.
Голубые глаза свекрови зло сверкают. Утром они опять ссорились. «Зойка – гордая!» – кричала свекровь наперекор здравому смыслу, не желая признать глупость поступка подруги. «Зойке эта гордость опять боком выйдет!» – как-то даже виновато (подруга же!) отвечал свекор. Самого его ждет в будущем другой вердикт. «Жить буду, но не прощу!» – скажет ему жена, помня про горький опыт Зойкиной одинокой жизни. Впрочем, позже простит.

Свекровь – тоже гордая. И неласковая. Хотя ласку знает. Погибший на фронте отец заботился о ней и ласково называл: Полюшок. Муж любит, заботится и обожает свою Поленьку. Избалованной трудно быть ласковой с другими. Избалованные никогда не извиняются. Сын унаследовал эти черты.
Тоська вспоминала свою маму. Была ли она ласкова? Она была заботлива.
Жертвенно-заботлива… На ласку уже не хватало времени и сил.
Позже, читая автобиографическую книгу Набокова, Тоська споткнулась на описании поступков матери во время его болезни. Он, ребенок, ждал ее с очередными подарками, которые придавали смысл медленному выздоровлению.
И Тоська вспомнила, что так же было и в ее детстве.
Она лежит в постели с завязанным горлом и ждет возвращения мамы с работы. За окном только начинает темнеть. («...еще не спустили штор…») Зимние сумерки создают ощущение предстоящих потерь.
Тоська смотрит на часы. Мама задерживается. Это значит, что она зашла не только в магазин за продуктами, но и в УМ. Так называют их универмаг. Там есть всё: и одежда, и посуда. А главное – игрушки! И она представляет, как мама стоит перед прилавком, разглядывает полки с разноцветными картонными коробками. Выбирает, покупает, а потом идет по зимнему холоду по скользкой накатанной дороге. Нет, про это Тоська не думает. Она прислушивается.
Вот стукнула входная дверь. Мама заглядывает в комнату, включает свет. От мамы хорошо пахнет свежим морозом. «А я тебе что-то принесла!» – протягивает она белую круглую коробочку. Внутри пластмассовые гвоздики с разноцветными шляпками. Мозаика!
Тоська, приподняв колени, приспосабливает ее на одеяле и складывает узоры из шляпок. А потом, сложив узор, переворачивает вверх дном и стучит по торчащим «ножкам», как по клавише пишущей машинки. Сочиняет рассказ и «печатает»!
А в следующий раз мама приносит коробочку с деревянными грибочками и удочкой: «Поймай гриб!» И Тоська радуется! Ей невдомек, что мама устала, что ей еще готовить еду, заниматься хозяйством. И что она, идя домой по скользкой дороге, упала и ушиблась. Мама никогда не жалуется.
Конечно, мама – не мать Набокова, богатая петербургская дама в шляпке с вуалью, в настоящей котиковой шубке с муфтой, летящая в открытых санях по Невскому за подарком для больного сына. Но для Тоськи она сейчас самое дорогое и близкое. В своем стареньком пальто, в пуховом платке, идущая пешком домой и несущая подарок больной дочери, которая ее ждет.
А ей бы пошла и вуаль, и котиковая шубка! Мама – очень красивая женщина! Ей бы тоже – на легких санках, поднося к лицу муфту, возвращаться домой с подарками. И дома есть чем заняться: не каждодневным хозяйством, а любимым чтением. Мама любит читать.

Из свекрови могла бы получиться хорошая артистка оперетты. Именно, оперетты. Для актрис драмы нужен другой замес, другое воспитание, образование. А у свекрови – всего семь классов. Помешала война. Отец погиб на войне. Она пошла на завод. А потом какая уж тут учеба? Так и осталась на заводе в сборочном цеху кладовщицей, месте не престижном и не доходном: ничего не украдешь. Из того, что могло пригодиться в доме, в ее распоряжении были «концы» – обрезки ткани, которые поступали из швейных предприятий на завод и использовались для протирки станков. Свекровь иногда приносила домой куски покрупнее, и бабушка вязала из них коврики или шила лоскутное одеяло. Не для продажи, для себя.
Свекровь, когда была Польди в шляпке и с нарисованной на щеке мушкой, говорила, что работает на заводе экономистом. Она ничего не умела: ни шить, ни вязать, ни вышивать. Не читала книг. Не потому, что была занята хозяйством. Его вела бабушка, а по магазинам ходил муж. Она любила смотреть фильмы по телевизору и грызть семечки. Любила перед обедом выпить водочки. Любила посиделки с подругой Зойкой за вином.
Всё это было непривычно для Тоськи: ее мама никогда не сидела дома без дела, даже когда смотрела телевизор – вязала. Перед сном читала. Любила учиться. Ездила по работе на курсы. После окончания фотографировались. Женщины были в шелковых выходных платьях, с прическами, с бусами и серьгами: мама немного стеснительно стояла в простом ситцевом, с косой.
Но как же ей всё это шло!
Мама была старше свекрови и образованней. Они не стали подругами. Да и не могли стать. Мама не требовала к себе много внимания. Не было у нее самозабвенной гордости, и в случае с мужьями она, скорее, была бы на их стороне, чем на стороне гордых подруг. Мама жалела несправедливо обиженных. Часто искала причину обиды людей в себе.
Свекровь, прекраснодушничая, говорила соседям, что сватья «золотая». Совсем, как про Тоську. И с удовольствием слушала от них привычное, что это она сама «золотая». Но когда у Тоськи не оказалось денег на какую-то покупку, и мама нашла в себе душевные силы напомнить об обещании отдать половину свадебных денег, то гордая свекровь оскорбилась, и сватья больше уже не была «золотой». Мама переживала свое унижение молча, не сказав об этом дочери. Уничижительные слова прозвучали от свекрови. Ей как-то удавалось возвыситься над мамой. Это было не трудно: мама никогда не возвышала себя. Это качество унаследовала и Тоська
Свекровь… Когда еще «девушкой» была, бегала на танцы в Дом офицеров. И приглашал ее на первый танец, на вальс кто-то взрослый, красивый и надежный. Они открывали вечер танцев. Легко и свободно кружилась свекровь в вальсе...  Тоська представляла, как искрились ее голубые глаза. А потом приглашали другие кавалеры ее – невысокую, худенькую, молодую... И она кружилась, кружилась… 
И казалось, что это не она, а мир кружится вокруг нее. И казалось, что так будет всегда, и жизнь будет легкой и радостной. И был какой-то Вадим, влюбленный и красивый. И потому кричала она мужу в сердцах и с обидой: «Лучше бы я за Вадима вышла! Я была бы счастливой!»

«...Сняла решительно пиджак наброшенный,
  Казаться гордою хватило сил...»  – слушает Тоська пение из-за дверей кухни…
Интересно, что за Вадим такой был? Кто он? Из тех, кто приглашал ее танцевать, а потом провожал, и они долго целовались, стоя на мокром снегу, в мокрых ботинках, на холодном мартовским ветру, и им было жарко? Загоняла ее домой мама, сегодняшняя бабушка. Следила. Уже подрастала младшая дочь, непутевая Нелька.
Почему свекровь не вышла замуж за этого Вадима? Влюбилась в другого? Но ведь и в Вадима была влюблена, если до сих пор его помнит. Вышла за того, кто был надежнее, в чью любовь поверила.
Свекор таким и был. Он единственный, кто понял ее суть. И она женской интуицией поняла это. Он оправдал ее надежды. А она не доцеловалась, не дотанцевалась, не довлюблялась, не докружилась...
А может, и не было никакого Вадима? Может, Вадим – это собирательный образ, недостижимая мечта, которая есть у каждой женщины?
Свекор раньше работал на заводе слесарем, потом, уже будучи женатым, закончил вечерний институт. Этот институт считался общим достоянием их семьи, заслугой жены и тещи. Поэтому к технологу Наде, с которой свекор подружился в Доме отдыха, свекровь приревновала не как к женщине, а именно как к технологу, женщине образованной. «Мы тебя с мамой выучили, а теперь я, неученая, тебе не пара?» – со злой обидой кричала она ему.
Казалось, что она завидует своей младшей сестре Нельке. Та живет вольно, не обремененная ни семьей, ни детьми. А она уже не может так жить! Она – замужем.
Тетя Неля. Бесшабашная тетка. Кавалеры у нее были шикарные. Среди них несколько человек носили имя Виктор. «Парад побед»!
В молодости она ходила в центровых подружках у блатного и фартового картежника Винтиля. У него был мотоцикл с блестящим бензобаком, и он приезжал на нем к своей подруге. «Др-др-др...» – говорил ее маленький племянник, услышав треск во дворе.
Винтиль был отчаянным. Говорили, что он сам расправился с убийцей своего друга. Пришел к нему домой и убил. Рассказывают, что было так: бандит, главарь банды Серый на улице зарезал его друга. Тогда это случалось часто. Он убил его на глазах людей, свидетелей было много. Но милиции показания никто не дал, боялись, а Винтилю рассказали.
На следующий день Винтиль пришел к Серому домой. У того была семья и дети. И с ним жили родители. Винтиль вошел, вежливо поздоровался, сказал, что он к Сергею. Тот спал на диване. «Серый, вставай! – сказал Винтиль, помог ему подняться и ударил его головой о печку. Убил с одного удара. Отсидел. Когда вышел, познакомился с тетей Нелей и был ее, может быть, самым серьезным и приличным ухажером.
Остальные были шантрапа, даже если они работали на солидных должностях: завскладом или директором какой-нибудь непонятной конторы. Благодаря Винтилю, за тетей Нелей закрепилась солидная репутация и осталась за ней, даже после того как они с Винтилем расстались. «Винтилеву Нельку» уважали и боялись. Потом Винтиля убили. Молодая тетя Неля продолжила жить так же бесшабашно. И в числе ее ухажеров были персонажи с экзотическими кличками Витька Морда... дядя Витя Слюнтявый...
Однажды, спустя много лет, тетя Неля работала на базаре «на шлагбауме»: пропускала и выпускала машины и гужевой транспорт. Она любила такую работу, чем-нибудь руководить или заведовать, хотя бы шлагбаумом. Да и в общем-то это – не у станка стоять и не на конвейере.
И, стоя у шлагбаума, она увидела, как двое каких-то ханыг, обижают молодого парня студенческого вида. «И мой племяш такой же! А они его!..» Она что-то схватила и с криком: «Ах вы, суки!» – бросилась на них. «Бежим! Это – Винтилева баба!» И оба злодея бросились наутек. Так восторжествовала справедливость, что бывает нечасто.
Потом тетя Неля постарела, постарели ее лихие друзья...  Семьи и детей она так и не завела... Поэтому любила племянника, как сына.
Перед свадьбой тетя Неля с дядей Витей Слюнтявым пришли с подарком для Тоськи, молодой жены племянника. Оба поддатые и потому шумные, веселые и отчаянно добрые. Тетя Неля, сверкая металлической фиксой, широким жестом извлекла из сумки невыделанную шкурку рыжей лисы –«рукавом»:
– Вот, Тонюх, это – тебе! Подарок к свадьбе! Носи!
– Ой! Спасибо! Красивая! Хвост какой!
– Вот... тебе... Подарок, значит... Носи!
Тоська накинула лису на плечи и покрутилась перед зеркалом под одобрительные взгляды дарителей. Сама себе тоже понравилась. У нее никогда не было такого красивого настоящего меха.
Тетя Неля со своим кавалером ушли на кухню. Там стали выпивать. Они принесли с собой. Тоська им не мешала, продолжила кроить себе халат из подаренного к свадьбе отреза байки, темно-коричневого цвета с желтыми мелкими цветочками.
В комнате работал телевизор. Тетя Неля с дядей Витей регулярно выходили из кухни, поглядывали на ее работу. «Ты мне халатик сшей!» – говорила тетя Неля. Тоська обещалась. Они смотрели идущий по телевизору фильм и громко спорили, красивая актриса или нет. Тоську призывали быть судьей в их споре. Она старалась быть объективной, отрывалась от кроя, смотрела на актрису на черно-белом экране. Актриса была красивой. Но оба спорящих находили в ней недостатки. И ей приходилось с этим соглашаться.
Спорщики возвращались на кухню, заваривали следующую порцию свежего чифиря. Под это дело испили весь запас чая в доме. «Тонюх, чифирь будешь?» – высовывался из кухни дядя Витя Слюнтявый, шлепая нижней отвислой губой, всегда мокрой. Наверное, из-за нее у него было такое прозвище. «Ты что? Дурак?» – возмущенно кричала тетя Неля.
Потом они ушли.
А Тоська обнаружила, что из-за их пьяных мельтешений выкроила обе половинки халата на одну сторону. Стояла, смотрела на испорченный материал и думала, как можно это исправить. А что тут можно сделать?
Опять раздался звонок.
На пороге стояла улыбающаяся тетя Неля. Блестела металлическая фикса, сверкали голубые глаза. На красном лице это выглядело, выражаясь ее словами, шикарно.
За ее спиной нетерпеливо перетаптывались два кавалера. Дяди Вити Слюнтявого среди них не было.
– Тонюх, слушай! Эта лиса не очень...  Давай назад... Мне тут другую пообещали… Пошикарней! Во-от такой хвост! Я щас обменяю!
В ее глазах не было ни тени смущения. Она верила, что где-то есть эта лиса с шикарным хвостом, и она принесет ее взамен. «Всё, жди! Щас другую принесу!» – тетя Неля засунула лису в сумку, кивнула собутыльникам, и они припустили вслед за ней по лестнице.
Тетя Неля! Она была, хоть и непутевой, но не злой. Потом в какой-то пьяной драке ее убили. И похоронили, как неизвестную. И некуда прийти к ней. Да и некому…