Про Тоську. глава 3. В поисках работы

Работы для Тоськи в городе не было. Учителей русского языка и литературы хватало. Школы были укомплектованы теми, кто сумел «соскочить» с распределения. Остальные радовались, если удавалось устроиться в какую-нибудь газету или издательство.
Тоська обошла несколько школ. Увидела и «соскочивших» знакомых. Хорошо устроившиеся знакомые равнодушно сочувствовали.
Школу, где она проходила практику на третьем курсе института, она оставила напоследок.

– Вам надо к директору. Но он сейчас болеет.
– А кто вместо него?
– Его замещает завуч, – сказали ей в учительской.
– Где ее мне найти?
– Это – он. Федорков Николай Иванович. Пойдемте, я вас провожу.
Они поднялись на второй этаж, и провожатая с лестницы показала рукой на последнюю дверь по коридору.
– Вон там его кабинет!
– Спасибо.
Тоська отошла к окну подумать: вспомнила, что знала одного Федоркова, тоже Николая. Если это он, как тогда себя вести с ним? Он – не прост!
С Федорковым Колькой она училась в институте в параллельных группах, а практику в этой школе они проходили вместе. Как учитель Колька был никакой. Но он был общественник и умел правильно составлять отчеты и делать доклады. Тоське поставили за практику отлично. Не за проведение уроков. Молодые студенты-практиканты еще терялись на уроках, робели со школьниками-акселератами, которые иногда выглядели старше студентов. Да и студенты были ненамного старше учеников. А отличную оценку она получила, потому что смогла организовать поездку класса на зимние каникулы в Прибалтику. Ей помогла в этом ее старшая сестра Маша, которая жила там и преподавала музыку в школе.
О практике надо было отчитаться на школьном педсовете.
Тоське показалось неудобным ставить себе в заслугу поездку, где они отдыхали: ходили на экскурсии, на спектакли в театр, гуляли по Старому городу. Хотя она основательно подготовилась к поездке: сходила в областную библиотеку, нашла материалы по русской культуре в прибалтийских городах: Достоевский, Блок, Северянин…

Не спят, не помнят, не торгуют.
Над черным городом, как стон,
Стоит, терзая ночь глухую,
Торжественный пасхальный звон…

Это стихотворение Блок написал в бывшем Ревеле. Она представила поэта, стоящего у темного предрассветного окна и слушающего неумолкающий пасхальный благовест, который звучит для него погребальным звоном. 1909 год. В этом году произошли два тяжелых события в семье Блока: умерли отец Блока и приемный сын, ребенок жены Любови Дмитриевны. В Ревеле они проездом в Италию.
Сестре Маше, к которой едет Тоська, тоже двадцать девять лет, как и Блоку во время написания этого стихотворения.

Звонят над шубкой меховою,
В которой ты была в ту ночь…

Как будто, о Маше. Ее преследуют мысли о будущем. Она боится его. И хотя старательно скрывает это, Тоська чувствует непокой ее души.
Маша хотела бы быть с тем, кто увидел бы в ней Прекрасную Даму, она хотела бы иметь меховую шубку. Ни того, ни другого у нее нет. Нет, шубка у нее уже есть. Не шиншилла, конечно, «под котик». На экскурсии по городу – она в ней и с кожаной сумочкой в руке.
«А Достоевский, – рассказывает ученикам Тоська, – приехал в Ревель, город, имеющий претензию быть рыцарским, уже писателем со всероссийской славой, автором повести «Бедные люди»!» Она подготовилась. Ей есть, что рассказать школьникам. Это будет такое внеклассное чтение.
– А почему Блок написал: «трезвонят до потери сил» колокола? Они что, ему спать мешают? – спросила после эмоционального прочтения Тоськой стихотворения одна ученица.
– Этим он передает свое глубокое душевное страдание, уныние, неверие... – объяснила Тоська.
– А может быть, Блок наделяет колокола душевными человеческими качествами? Когда рассказывает, как они звонят, выбиваясь из сил? То есть речь идет не о том, что иссякли силы у пишущего, который слушает их звон, а заканчиваются силы у колоколов? – предположила сестра Маша.
– Хиляк ваш Блок! – определил ученик Лыков, аккуратно поддерживая сестру под локоток. У сестры такая же фамилия, и они сразу подружились. Лыков выглядит старше своих лет и вполне сходит за кавалера худенькой, изящной Маши.
Эта поездка была чудесной во всех отношениях. Но к практике, как таковой, она отношения не имела. Так думала Тоська. Поэтому в отчете она упомянула поездку вскользь, как пример внеклассной работы.
Колька выслушал ее доклад и, шепнув: «Смотри, как надо!», – встал следующим. «Эта практика дала мне возможность проверить на опыте свои знания, полученные в институте под руководством преподавателей...» – начал он. Колька говорил, как методист из отдела народного образования, и его слушали с пониманием. К таким словам привыкли, они ложились гладко, спокойно, не раздражая и не волнуя. Свою работу в классе он перечислил по пунктам. Каждый пункт выделял особо и это делало его полновесным. Пункт нес в себе практическое применение методологических основ психологии, содранных из учебника Выготского. На учителей слова Выготского подействовали. Колька не делал ничего такого, о чем с пафосом говорил. Но поди проверь! «Учись, студент!» – опять шепнул он Тоське, садясь на место. Казалось, что сейчас раздадутся аплодисменты. Но учителя сдержались. Всё-таки, практикант.
– Так что главнее: сам факт проделанной работы, результат которой может быть еще долго не виден и не оценен, или правильное ее освещение и оценка в настоящем? – спросил Колька, когда они вышли из школы после педсовета.
– У людей остается благодарная память о твоих делах, о тебе.
– Память на хлеб не намажешь!
– История нас рассудит! – упрямо заявила она.

Тоська отошла от окна, подошла к кабинету с табличкой «Завуч». Постучала. Открыла дверь.
За столом сидел Колька!
– Ит-тить... – воскликнул он. – Тонь, ты?
– И ты этому детей учишь? – шутливо укорила она его. Колька жил в заводском поселке на окраине города и победить в себе слышанное и усвоенное в детстве было для него непреодолимо, как он ни старался.
– Типа того, – смущенно ухмыльнулся он, но тут же привычно сделал серьезное лицо. – Слушаю!
Тоська коротко изложила свою проблему.
– Нет. В нашей школе мест нет! – выслушав ее, покрутил он своей крупной башкой. – Сюда попасть трудно. Элитная школа!
– А ты как сюда попал?
– Понравился на практике. Заявка на меня из школы пришла!
– Чем понравился? Научи!
– Смог произвести впечатление на кого надо! – хмыкнул Колька. – Я ж тебя учил, а ты нос воротила! «Исто-ория рассудит!» – передразнил он ее. – Когда кого она рассудила?
«Запомнил, ведь!»
– Были случаи, – поупрямилась Тоська для вида, но все-таки спросила: – А что мне посоветуешь?
– Могу посоветовать тебе сходить в облоно! Есть там знакомства?
– Откуда? Я же в деревне работала.
– Ну да. Наших еще там нет, – задумчиво сказал Колька, и стало ясно, что он уже туда карабкается. – Ну тогда придумай убедительную причину! Убеди! Или ищи знакомство и блат!
Выйдя из школы, Тоська подумала: «Вот как она рассудила, история: Колька уже завуч центральной школы и почти пролез в облоно. Я – безработная училка из деревни. Может, не надо было уезжать оттуда?»

***

Причина, кроме той, что работа нужна, Тоське не придумывалась. Блата не было.
«Но ведь нужны же учителя! Зачем-то их учат!»
И она записалась на прием к заведующему облоно. Чиновников она побаивалась. Просить не умела. Это передалось от родителей.

– Нет работы? Но у вас же была работа. Государство обеспечило вас работой. Вот и оставались бы в деревне, – неодобрительно и холодно сказала чиновница.
– Я замуж здесь вышла.
Начальница перевела взгляд на Тонин живот под легкой тканью. Живота не было.
– Так забирайте мужа и езжайте назад в деревню!
– Так у него не будет там работы. А здесь есть.
– Зато у вас здесь нет работы!
Тоська замолчала, ища убедительный довод. Не нашла.
– Думать надо было раньше, прежде чем ехать сюда! – чиновница укоризненно покачала головой.
«Надо было по-другому одеться! В белую блузку и юбку!»
– Оставьте свои данные. Позвоним.

«Кругом умирали культуры –
садовая, парниковая, Византийская…
…селедка, нарезанная, как клавиатура
перламутрового клавесина,
попискивала.
Но не сильно...» – выходя, про себя продекламировала Тоська. – А я – какая культура? Садовая? Парниковая? Уж не Византийская, это точно! Нет! Я – селедка! Сидела, попискивала не сильно, ничего и не получилось!

***

Тоська шла домой в плохом настроении. Опять пришли унылые мысли: «А может, начальница права? Не надо было уезжать, надо было остаться в деревне? Может, уехать назад? Прав ли был Геныч, когда говорил: «Деревня – не для тебя!»? И город – тоже не для меня! Никому не нужна!»
Подходя к дому, вдруг вспомнила, как первый раз пришла сюда...
Это было на Новый год, когда она и будущий муж еще были студентами. Новый год они встречали в компании друзей. Собрались у знакомой, взрослой женщины Нины. Она была старше их лет на десять, была разведена, работала в НИИ, растила дочь и состояла в любовной связи с Генкой, их сокурсником. Интеллигентный и начитанный Генка любил читать Чехова, разбирался в современной литературе и говорил, что у Джона Чивера густая проза. Тогда стали печатать «Буллет-Парк» в «Иностранке».
Нина тоже была начитанной и в этом соответствовала своему возлюбленному. Но его отец, Большой Начальник, не считал это соответствие важным для их будущей семейной жизни. Ее начитанность не перевешивала ее недостатки: у Нины был возраст, наличие ребенка и комната в коммуналке.
Ум ее он отметил при личном разговоре. И после этого разговора запретил сыну встречаться с ней. Генка послушался.
Нина переживала их разрыв, искала утешение в книгах. Говорила: «Сегодня я спала с Толстым... с Чеховым...» Книги горкой лежали в изголовье ее кровати.
Вот у нее и встречали Новый год вместе с ее подругой Ленкой.
Подруга Ленка работала в том же НИИ, что и Нина, постоянно моталась по командировкам и привозила оттуда дефицитные товары для дома.
Ленка, как некогда Фимка Собак, была культурной девушкой. Она много читала, но только новое и в журналах. Все, что вышло в книгах, она считала устаревшим и вообще старьем. Ленка утверждала, что если бы не было ****ей, то браки бы распадались быстрее: «Мы, ****и, сохраняем союз супружеских пар. Мужья «оттягиваются» в командировках с такими, как мы, и спокойно возвращаются в семью с купленным набором кастрюль и всяких там толкушек для своих благоверных!» Это было цинично. Но, глядя на полную, раскованную, веселую Ленку, казалось, что это – по-житейски правильно и нормально.
Новый год закончили праздновать уже под утро. Будущий муж пошел провожать Тоську до общежития. Шли по снежному ночному городу, болтали. Входная дверь в общежитие была закрыта. Тогда он позвонил домой и сказал родителям, что придет не один, и гостья заночует у них.
Утром сели пить чай, и будущий свекор вдруг сразу спросил Тоську, кем работает ее отец. Это было так неожиданно и бестактно, что ей захотелось встать и уйти. Но она сдержалась: все-таки в гостях. Он задел больное место. Отец Тоськи после хрущевской военной реформы, пошел работать каменщиком. Она еще не привыкла к его новой профессии. «Каменщик, каменщик в фартуке белом /Что ты там строишь? кому?..» Сразу вспомнился папа, пришедший с работы зимой, в ватнике и ватных штанах, продрогший и усталый, с красными задубевшими руками с шершавой, как наждак, кожей...
В детской памяти запечатлелось, как они с сестрой, еще маленькие, смотрят из окна вниз на него, возвращающегося со службы. Он идет высокий, молодой. Длинные полы расстегнутой серо-коричневой шинели развеваются. Блестят на солнце золоченые пуговицы. И, улыбаясь, он машет им рукой. «Я выйду замуж только за военного!» – с восторгом выдыхает сестра. Тоська думает так же. Ей нравится идти с ним рядом и видеть, как он вскидывает руку к козырьку, приветствуя идущих навстречу военных: «Честь имею!» Он и есть честный и верный!
– Строитель! – неожиданно для себя сказала Тоська, потому что тяжелое слово «каменщик» не подходило отцу, было непривычно для нее и, казалось, что чужой человек своим непонятным любопытством обижает его.
А потом, когда стала невесткой, свекор опять задал бестактный вопрос, уже на правах родственника: «Что ж ты тогда не сказала, что твой отец – офицер, что он каменщиком работает? Стыдишься?»
У Тоськи от обиды даже слезы выступили на глазах. Нет, она не стыдилась, что папа стал работать каменщиком: надо было кормить семью. Она просто жалела его. Ведь рассказывала она об отце Анне Константиновне там, в Сибири и не стыдилась. Может, Анна Константиновна была более воспитана и тактична?


***

Из облоно так и не позвонили.
Жить нахлебницей в чужом доме было неудобно. Тоська искала работу.
Как-то, проходя мимо Дома моделей, она увидела объявление о наборе манекенщиц. Она зашла.
В фойе Дома стояли кандидатки, разделившись на небольшие кучки. Молодые девчонки – отдельно от девушек в возрасте. Таких было несколько. Каждая приходила отдельно, но свою кучку находили сразу.
Тоську к себе не приняли ни те, ни другие. И она осталась стоять одна.
Дама в хорошо сшитом по фигуре платье спустилась к ним по лестнице, окинула кандидаток опытным взглядом и пригласила наверх. Поднялись. Женщина велела им ждать в коридоре и скрылась за дверью.
Кучки соединились.
– Там – демонстрационный зал! Комиссия сидит, – тут же сообщила одна молодая кандидатка. – Я здесь уже не первый раз!
– Что, не берут? – поинтересовалась возрастная. – Что тогда пришла?
– А сейчас новый модельер из Москвы устраивает просмотр. Ищет по городам нужных девчат. Для образов! Новую коллекцию одежды придумывает! «Русская матрешка» называется. Это как режиссер ищет артистов для своего фильма, так и он…
– Ага! – подтвердила еще одна возрастная. – Он сказал, что женские образы подсказывают ему идеи для моделей одежды!
– Откуда ты… – сразу заинтересовалась молодая, но тут из двери выглянула женщина, опять окинула всех взглядом, остановилась на Тоське.
– Заходите!
– Давай, – подтолкнула ее опытная кандидатка.
Тоська вошла в дверь вслед за женщиной.
В центре зала возвышался длинный подиум. По его периметру располагались ряды кресел, в которых сидели несколько человек. Она поискала глазами «режиссера»-модельера. Вот, наверное, этот... молодой, волоокий, похожий на артиста Казакова, в щегольском облегающем пиджаке, с платочком на шее. Творческие люди с художественной натурой почему-то любят носить платочки, яркие шарфы.
Фотограф нацелил на нее фотоаппарат.
 – Поднимитесь на подиум и пройдите, – сказала женщина.
Тоська поднялась, посмотрела на модельера. Он откинул голову назад, прищурил глаза, как будто рассматривал картину. Потом покивал головой.
И Тоська уверенно продефилировала по подиуму, как тогда в деревне, когда показывала девчонкам сшитое ею бархатное платье.
Остановилась. Фотограф подбежал, присел перед подиумом, защелкал затвором фотоаппарата...
Модельер, доброжелательно улыбаясь, что-то сказал женщине-администратору, потом подошел и протянул руку Тоське.
Она оперлась на нее и легко спрыгнула вниз.
– Вас зовут...
– Тоня.
– Тоня... – модельер с профессиональным интересом разглядывал ее. – Тоня, сейчас Эмма Павловна запишет ваши данные. А через день, ровно в десять утра я жду вас здесь. Будем работать! Эмма Павловна!
Женщина подошла, открыла блокнот. Тоська продиктовала свой адрес, телефон, имя-фамилию. Попрощалась, пошла к двери.
Модельер смотрел ей вслед, что-то уже прикидывая...
Как только Тоська показалась в дверях, набежали девчонки: «Ну что?.. Как?..»
Она не успела ничего сказать, вслед за ней вышла Эмма Павловна и, вскинув подбородок, пробежала взглядом по лицам, выбирая следующую кандидатку...
Про Тоську забыли, она спустилась по лестнице и вышла из Дома.


***

Вечером пришла в гости соседка Галина Александровна, преподаватель сопромата в политехе. Это она поставляла студентов свекру, который за деньги делал им чертежи для курсовых и дипломов.
Сели пить чай, и муж, которому Тоська рассказала о новой работе, проболтался. Голубые глаза свекрови недобро сверкнули. 
– И что ты там делать будешь?
– Одежду показывать.
– Я слышала они и нижнее белье показывают!
– Ну и что? – беззаботно улыбнулась Галина Александровна. Она была не замужем, и ей не надо было оберегать ничью нравственность. – Помнишь, Польди, как мы с тобой на пляже наденем купальники и стоим... И все смотрят! Приятно! Фигуры молодые, стройные. Вон у Тонечки – тоже! Нам бы ее годы!
– Галь, что ты несешь? – опять засверкала глазами свекровь. – Когда это мы стояли? И потом: одно дело на пляже, другое... сама понимаешь! А она – учительница и замужем! 
– Все школы учителями уже укомплектованы! Нет мест! Никуда меня не берут!
– Тонь, поставь чайник! – сказала свекровь. – Только полный!
Тоська ушла на кухню, открыла кран, чтобы слить ржавую воду. Слила, стала наливать... В комнате шептались... Она прислушалась...
Слышался громкий шепот свекрови:
– Что она, шалава, что ли? Там одни эти... шлюхи!..
– Мам, ну ты что говоришь! – послышался голос Глеба. – Почему шалава?
– Бедный Глеб! Вот не повезло-то тебе! Такая попалась!
Глеб сказал что-то дерзкое. После женитьбы Тоська обнаружила, что у него очень вспыльчивый и резкий характер. Она его таким не знала. Как сказала свекровь, Глеб стал таким после армии. Как-то в это не верилось. У самих родителей были взрывные  характеры. У свекрови была и грубость. Органическая, как когда-то в Сибири сказала про одну аристократку Анна Константиновна. За столом назревала ссора.
Тоська зажгла газ, поставила чайник на огонь. Опять прислушалась.
Свекор пытался вмешаться, его не слушали. Когда шум стих, он примирительно сказал:
– Галь, а устрой ее к себе!
– К себе не могу! А вот в ИВЦ... Сейчас позвоню Сережке, – Галина Александровна отодвинула стул, тяжело ступая, прошла к телефону.
– Алё-о! – донесся ее повелительный голос.
Чайник вскипел. Тоська взяла его и вошла в комнату.
– Завтра с утра иди в отдел кадров с заявлением и фотографиями, – положив трубку, сказала Галина Александровна.
– В какой отдел... – Тоська в недоумении даже остановилась.
– Ну не в Дом же моделей! – усмехнулась свекровь. – На машиностроительный завод!
– Не в цех! – поспешил сказать свекор. – В информационно-вычислительный центр!
– И что я там буду делать?
– Что и все! Программы писать!
– Я же не умею!
– Ты – умная. Научишься. Там все сотрудники с разными высшими образованиями и ходят в белых халатах! – успокоила Галина Александровна. – Есть фотографии?
– Есть! Она же ходит, работу ищет! – сказал свекор. – Три на четыре с уголком!
– Спасибо, Галь! – сказала свекровь и уже по-доброму добавила: – Тонь, чего стоишь? Давай доливай кипяток в заварку!